Барнетт - 2 послание к Коринфянам

Книга Пола Барнетта «Второе послание к Коринфянам: Сила в немощи», впервые опубликованная на английском языке в 1988 году и изданная по-русски в 2002 году, принадлежит к известной евангельской серии «Библия говорит сегодня». Уже программное предисловие серии определяет ее жанровую природу: это не сугубо технический комментарий, сосредоточенный исключительно на филологических и исторических деталях, но и не собрание назидательных проповедей, лишь приблизительно связанных с библейским текстом. Перед авторами поставлена тройная задача: точно изложить смысл Писания, связать древний текст с современной жизнью и сделать изложение доступным для заинтересованного неспециалиста. Барнетт вполне сознательно принимает эти ограничения. В авторском предисловии он противопоставляет свою сравнительно краткую книгу фундаментальным исследованиям Ральфа Мартина и Виктора Ферниша, признавая их научную ценность, но замечая, что обилие частностей способно заслонить целостное движение мысли Павла. Его собственная цель состоит в том, чтобы Второе послание к Коринфянам вновь читалось от начала до конца как единое апостольское свидетельство, а не как собрание изолированных фрагментов для детального разбора.

Исторический контекст, реконструируемый Барнеттом, определяется продолжительным и болезненным кризисом в отношениях между Павлом и основанной им коринфской общиной. Эти отношения охватывали приблизительно семь лет, включали первоначальное восемнадцатимесячное служение апостола в городе, несколько посланий, из которых сохранились только два, по меньшей мере три личных посещения и чрезвычайно напряженный дисциплинарный конфликт. Второе послание было написано в Македонии после так называемого трудного, или печального, визита и перед третьим, заключительным посещением Коринфа. При этом Барнетт справедливо помещает происходящее в более широкий миссионерский горизонт: Павел готовился завершить служение в областях Эгейского моря, доставить собранные средства в Иерусалим и затем направиться на Запад, предположительно в Испанию. Коринфский кризис поэтому являлся не частной размолвкой раненого религиозного лидера со своенравной общиной, а угрозой целостности основанной Павлом миссии, истинности проповеданного им Евангелия и дальнейшему единству языческих и иудеохристианских церквей.

Главную причину кризиса Барнетт видит в соединении двух факторов. Первый был связан с культурной средой Коринфа, где высоко ценились красноречие, социальный статус, публичная убедительность и отношения взаимного покровительства. На этом фоне Павел, работавший собственными руками, отказывавшийся принимать деньги от коринфских покровителей, не обладавший эффектной внешностью и демонстративно избегавший риторической саморекламы, казался многим слабым и незначительным. Вторым и более непосредственным фактором стало прибытие новых еврейских миссионеров, называвших себя апостолами и располагавших рекомендательными письмами, впечатляющими духовными переживаниями и, вероятно, значительными ораторскими способностями. Эти люди противопоставляли Павлу собственную силу, ставили под сомнение его личную честность и апостольский авторитет, возвышали Моисеев завет и предлагали коринфянам «другого Иисуса», «другой дух» и «другое благовестие». Именно в столкновении между двумя моделями религиозного авторитета возникает центральный вопрос книги Барнетта: как распознать подлинного служителя Христа и каким образом Божья сила действует в человеческом служении?

Ответ автора выражен уже в подзаголовке книги и в его собственном программном утверждении: «сила Божья проявляется не в могуществе человека, а в его немощи». Эта формула не является для Барнетта лишь одним из мотивов Второго послания. Она становится герменевтическим ключом, объединяющим апостольские страдания, богословие креста, учение о Новом Завете, служение примирения, надежду воскресения, христианскую щедрость и защиту Павлом собственного апостольства. Метод Барнетта можно назвать историко-богословским и пастырско-экспозиционным. Он последовательно движется по тексту, объясняет важнейшие понятия, реконструирует обстоятельства конфликта, обращается к греческой лексике и античной культуре, сопоставляет Павловы высказывания с Ветхим Заветом и другими новозаветными книгами, а затем формулирует их значение для современной церкви. Его подход определяется убеждением, что экзегеза достигает цели не тогда, когда исследователь только объяснил древний смысл, но тогда, когда этот смысл вновь обличает, утешает и преобразует читателя.

Первая глава комментария, посвященная 2 Кор. 1:1–11, вводит читателя в богословие апостольского страдания. Барнетт обращает внимание на начальное самообозначение Павла как апостола «волею Божиею». В условиях, когда его полномочия оспаривались, эта формула утверждает, что источник апостольства находится не в личном честолюбии, общественном признании или церковных документах, а в призвании воскресшего Христа. Далее автор исследует адресатов послания как «церковь Божию» и «святых», подчеркивая, что подобные наименования основаны не на нравственной безупречности коринфян, а на Божьем благодатном действии. Центральной становится хвала «Богу всякого утешения». Павлово утешение не означает психологической невосприимчивости к боли: апостол был отягчен сверх силы и потерял надежду остаться в живых. Однако именно эта беспомощность научила его полагаться не на себя, а на Бога, воскрешающего мертвых. Поэтому страдание оказывается не опровержением апостольского призвания, а пространством, где обнаруживается воскресительная верность Бога и возникает способность утешать других тем утешением, которое служитель сам получил.

Во второй главе, разбирающей 1:12–22, Барнетт показывает, как богословие Божьей верности отвечает на обвинение Павла в непостоянстве. Апостола подозревали в том, что он легкомысленно изменил маршрут, обещая прийти в Коринф и затем отменив визит. Павел отвечает апелляцией к совести, простоте и искренности, дарованным благодатью. Барнетт не превращает эту защиту в заявление о человеческой непогрешимости: Павел может менять планы, но его служение не определяется двойственностью и манипуляцией. Решающий аргумент переносится с характера апостола на характер Бога. Проповеданный Павлом Христос не был одновременно «да» и «нет», потому что все Божьи обетования получили в Нем свое «да». Помазание, печать и залог Духа подтверждают, что Бог уже начал исполнение обещанного и доведет его до завершения. Таким образом, пастырская надежность укореняется не в неспособности человека ошибиться, а в его подчиненности верному Богу и неизменному Евангелию.

Третья глава охватывает 1:23–2:13 и объясняет, почему Павел предпочел написать, а не немедленно вернуться в Коринф. Барнетт подчеркивает, что отмена визита была проявлением не трусости, а милосердия: апостол хотел пощадить коринфян и не желал вновь являться к ним с болезненным обличением. Он не господствует над их верой, но содействует их радости. Написанное «от великой скорби и стесненного сердца» письмо должно было не унизить общину, а открыть глубину Павловой любви. После покаяния виновного дисциплина не должна превращаться в бесконечное наказание. Коринфяне призваны простить его, утешить и вновь уверить в любви, чтобы он не был поглощен чрезмерной печалью. Барнетт видит здесь важное экклезиологическое равновесие: церковь обязана серьезно относиться ко греху, но ее конечная цель состоит в восстановлении человека, а не в его уничтожении. Даже открытая дверь для благовестия в Троаде не устранила тревоги Павла, поскольку он не встретил там Тита и не получил известий из Коринфа. Эта деталь показывает, насколько глубоко апостольская миссия была связана с личной пастырской ответственностью.

Четвертая глава открывает обширную центральную часть книги, посвященную служению Нового Завета. Комментируя 2:14–3:6, Барнетт разбирает образ триумфального шествия. Вместо поверхностно победоносного прочтения он склоняется к представлению о Павле как о пленнике, которого Бог ведет в Своем шествии. Апостол распространяет благоухание познания Христа, но это благоухание производит противоположные результаты: для одних оно становится запахом жизни, для других — запахом смерти. Подобное служение невозможно исполнять человеческими средствами, поэтому Павел противопоставляет себя тем, кто торгует Словом Божьим и приспосабливает его к ожиданиям аудитории. Новые миссионеры предъявляли рекомендательные письма; Павел указывает на самих коринфян как на письмо Христово, написанное Духом на человеческих сердцах. Именно здесь Барнетт формулирует один из наиболее пастырски значимых критериев: «Подтверждение нашего служения можно найти в воздействии, которое это служение оказывает на жизнь людей». При этом видимый результат не отменяет верности благовестию, и автор добавляет: «Должно быть равновесие между верностью Евангелию и пастырской любовью к людям».

Пятая глава рассматривает противопоставление славы Моисея и славы Христа в 3:7–18. Барнетт интерпретирует этот отрывок как ответ на программу оппонентов, которую условно можно выразить словами «назад, к Моисею». Он подчеркивает временный характер служения, начертанного на камне, и постоянный характер служения Духа. Ветхий Завет назван служением осуждения и смерти не потому, что закон был злом или не имел божественного происхождения, а потому, что, обличая грех, он не давал грешнику внутренней силы к преображению. Новый Завет приносит оправдание, жизнь и присутствие Духа. Покрывало, лежащее на сердце при чтении Моисея, снимается лишь во Христе. Итогом становится не только новое понимание текста, но и преображение личности: верующие с открытым лицом созерцают славу Господа и изменяются в тот же образ. Барнетт связывает это созерцание не с эзотерическим мистицизмом, а с обращением к Христу, действием Духа и нравственным обновлением. Подлинная духовность поэтому проявляется не в эффектных переживаниях самих по себе, а в возрастающем подобии Христу.

Шестая глава, посвященная 4:1–6, продолжает эту мысль через образ лица Иисуса. Поскольку Павел получил служение по милости, он не унывает и не прибегает к тайным постыдным приемам. Барнетт обращает особое внимание на публичность и проверяемость апостольского благовестия: Павел не искажает Слово Божье и предоставляет себя суду совести каждого человека перед Богом. Если Евангелие остается закрытым, причина заключается не в его недостаточной интеллектуальной привлекательности, а в духовном ослеплении тех, кто погибает. «Бог века сего» мешает им увидеть сияние благовестия о славе Христа, Который есть образ Бога. Сам Павел не является содержанием проповеди: он возвещает Иисуса Христа как Господа, а себя — как раба церкви ради Иисуса. Сотворивший свет в начале мира Бог вновь совершает творческий акт, озаряя человеческие сердца познанием Своей славы в лице Христа. Так Барнетт соединяет сотворение, обращение и христологию: спасение является не развитием скрытого человеческого потенциала, а Божьим вторжением света в духовную тьму.

В седьмой главе, разбирающей 4:7–18, наиболее отчетливо раскрывается тема книги. Сокровище Евангелия помещено в глиняные сосуды, чтобы преизбыточная сила приписывалась Богу, а не человеку. Барнетт отвергает мысль, будто человеческая хрупкость представляет собой случайное препятствие, которое более успешное служение могло бы устранить. Напротив, несоответствие между величием сокровища и слабостью сосуда входит в сам Божий замысел. Павел отовсюду стеснен, но не скован; находится в отчаянных обстоятельствах, но не предается отчаянию; бывает гоним, но не оставлен; низлагаем, но не погибает. Он носит в теле мертвость Иисуса, чтобы в нем открылась и жизнь Иисуса. Служение приобретает крестообразную структуру: смерть действует в апостоле, а жизнь — в тех, кому он служит. Надежда воскресения позволяет Павлу различать внешний и внутренний, видимый и невидимый, временный и вечный порядки. Нынешнее страдание не обесценивается, но в перспективе грядущей славы оказывается легким и кратковременным.

Восьмая глава переходит к 5:1–10 и исследует смерть, воскресение и суд. Барнетт внимательно рассматривает три Павловых образа: земную хижину, заменяемую небесным жилищем; наготу, покрываемую одеждой; отсутствие у Господа, сменяющееся пребыванием с Ним. Автор не скрывает экзегетических трудностей и не претендует на решение всех вопросов о промежуточном состоянии. Он сосредоточивается на главном: смертность не является окончательным определением христианина, потому что Бог приготовил воскресение и дал Духа как залог. Христианская надежда не означает презрения к телу или стремления к бесплотности; Павел ожидает, что смертное будет поглощено жизнью. Вместе с тем эсхатологическая надежда не устраняет нравственной ответственности. Все должны явиться пред судилище Христово, и поэтому главной целью верующего становится стремление быть угодным Господу. В этой перспективе «сила в немощи» относится уже не только к апостольскому служению, но ко всеобщему человеческому состоянию старения, умирания и ответственного предстояния перед Судьей.

Девятая глава посвящена одному из богословских центров послания — служению примирения в 5:11–21. Барнетт начинает с двух мотивов Павла: страха Господня и любви Христовой. Страх указывает на серьезность будущего суда, любовь — на преобразующую силу смерти Христа. Один умер за всех, следовательно, все умерли, и живущие уже не должны жить для себя. Автор обращает внимание на представительский и заместительный характер смерти Христа, не разводя эти аспекты искусственно: Христос представляет Свой народ, включает принадлежащих Ему в Свою смерть и воскресение и занимает место грешников. Отсюда возникает новое творение и новый взгляд на людей, не ограниченный внешними, социальными или национальными категориями. Источником примирения является Бог, действующий во Христе и не вменяющий людям их преступлений. Апостол становится посланником, через которого звучит собственный Божий призыв. Кульминация заключена в утверждении о Безгрешном, сделанном жертвой за грех, чтобы верующие стали в Нем праведностью Божьей. Барнетт справедливо оценивает этот отрывок как одно из наиболее всеобъемлющих Павловых высказываний о кресте.

Десятая глава рассматривает 5:20–6:10 и конкретизирует облик посланника примирения. Павлов призыв «примиритесь с Богом» не является общим религиозным приглашением к самосовершенствованию, а срочным провозглашением наступившего во Христе дня спасения. Получить благодать тщетно означает услышать Евангелие, но не позволить ему определить жизнь. Затем Павел представляет не перечень эффектных достижений, а каталог испытаний, терпения и нравственных качеств: скорби, нужды, тесные обстоятельства, труды, бдения, чистоту, благоразумие, искреннюю любовь, слово истины и силу Божью. Его служение описано парадоксами: его считают обманщиком, но он верен; неизвестным, но он узнаваем; умирающим, но живым; нищим, но многих обогащающим; ничего не имеющим, но всем обладающим. Барнетт показывает, что апостольская достоверность открывается в стойкости, правдивости и способности нести жизнь другим среди собственного истощения. Здесь особенно убедительно звучит его тезис: «Слово Божие… имеет определенное, ограниченное содержание, которое ни служители, ни кто-либо еще не имеют права изменять».

В одиннадцатой главе, охватывающей 6:11–7:4, богословие служения становится прямым пастырским обращением. Павел открыл перед коринфянами уста и сердце; теснота их отношений находится не в нем, а в их собственной неспособности ответить такой же любовью. Барнетт читает призыв «распространитесь и вы» как просьбу о восстановлении взаимности, а не как требование безусловной покорности авторитарному лидеру. Затем следует трудный отрывок о неравном ярме, отделении от нечистоты и храме живого Бога. Автор связывает его прежде всего с продолжающимся участием некоторых коринфян в языческих культах и нравственной распущенности. Церковь не должна превращать отделение в социальную изоляцию, но не может одновременно исповедовать принадлежность Христу и сохранять культовую верность идолам. Обетования Божьего присутствия требуют очищения от всякой скверны плоти и духа. Заключительный призыв «вместите нас» возвращает читателя к отношениям Павла и коринфян. Апостол утверждает, что никого не обидел, не повредил и не использовал для собственной выгоды; его обличение исходит из любви, а не из желания избавиться от трудной общины.

Двенадцатая глава возвращает повествование к Македонии и прибытию Тита. Барнетт показывает, что упоминание внешних нападений и внутренних страхов не является риторическим преувеличением. Павел действительно находился в состоянии истощения, тревожась о безопасности Тита и реакции коринфян на строгое письмо. Перелом обозначен словами «но Бог»: Бог, утешающий смиренных, утешил Павла приходом сотрудника и известием о покаянии общины. Различие между мирской печалью и печалью ради Бога получает у Барнетта пастырски точное объяснение. Мирская печаль замыкается на утрате, уязвленном самолюбии и жалости к себе; печаль ради Бога приводит к изменению направления жизни, усердию, страху, негодованию против греха и желанию исправить содеянное. Строгое обличение оказалось не разрушительным, а спасительным, потому что было принято перед Богом. Автор также подчеркивает посредническую роль Тита: Бог утешает Своих служителей через присутствие, верность и добрые вести, принесенные другими людьми. Отсюда следует важный вывод о церковном утешении как деятельном соучастии, а не как предложении простых ответов на чужую боль.

Тринадцатая глава объединяет рассуждения о сборе средств для иерусалимских христиан в главах 8–9. Барнетт помещает этот проект в контекст договоренности Павла с иерусалимскими апостолами и его стремления сохранить единство еврейской и языческой частей церкви. Македоняне становятся примером не благодаря богатству, а благодаря благодати, позволившей им жертвовать среди глубокой нищеты, сверх возможностей и добровольно. Они прежде отдали себя Господу, поэтому материальный дар оказался продолжением духовной посвященности. Коринфяне, напротив, начали сбор с энтузиазмом, но не завершили его. Павел не принуждает их и не стремится к обогащению одних за счет разорения других; его принципом является равенство и взаимная ответственность. Высшим основанием щедрости становится Христос, Который, будучи богат, обнищал ради людей. Барнетт подробно отмечает и административную прозрачность проекта: Тит и другие представители церквей должны предотвратить всякое подозрение в злоупотреблениях. В девятой главе образы сеяния и жатвы показывают, что добровольное жертвование производит благодарение Богу, удовлетворяет нужды святых и углубляет единство церкви. «Христианское жертвование и служение имеют источником благодать Божью», — заключает автор.

Четырнадцатая глава начинает рассмотрение последней крупной части послания, где Павел прямо защищается от обвинений. Его кротость при личном присутствии и смелость в письмах истолковывались как лицемерие и слабость. Барнетт показывает, что Павел сознательно соотносит себя с кротостью и снисхождением Христа, но эта кротость не означает отсутствия власти. Оружие его воинствования не плотское: он не разрушает противников физической силой, политическим давлением или риторическим престижем, а ниспровергает ложные умствования истиной Евангелия. Апостольская власть дана для созидания, хотя при необходимости способна дисциплинировать непослушание. Павел отказывается участвовать в бесконечном взаимном сравнении и хвалиться чужими трудами; мерой его служения является область, назначенная Богом, включая Коринф. Всякая похвала допустима лишь «в Господе», потому что достоин не тот, кто сам себя рекомендует, а тот, кого рекомендует Бог. Павлова ревность за коринфян подобна ревности отца, обручившего чистую деву одному Жениху — Христу. Поэтому принятие другого Иисуса и другого Евангелия является не академической ошибкой, а духовной изменой.

В той же главе Барнетт подробно обсуждает финансовую политику Павла. Отказ принимать содержание от коринфян был воспринят ими как оскорбление, поскольку в античной системе покровительства дар создавал отношения зависимости и взаимных обязательств. Павел отказался именно от подобного контроля над служением. Получая помощь от македонян и трудясь своими руками, он желал проповедовать в Коринфе безвозмездно и не давать оппонентам повода представить его корыстным. Новые миссионеры, напротив, принимали содержание и, по мнению Павла, эксплуатировали общину. Барнетт не смягчает резкость апостольской оценки: люди, принимающие вид апостолов Христовых, оказываются лжеапостолами и лукавыми делателями, подобно сатане, принимающему вид ангела света. Однако автор помогает увидеть, что речь идет не о нетерпимости к незначительным богословским различиям. Под угрозой находились личность проповедуемого Иисуса, содержание Евангелия, свобода от осуждающего господства закона и сама крестообразная форма христианского служения.

Пятнадцатая глава, получившая выразительное название «Немощный безумец», охватывает 11:16–13:14. Павел вынужден говорить на языке похвалы, который считает безумным, потому что коринфяне оказались очарованы саморекламой соперников. Но его похвала парадоксальна. Вместо происхождения, видений и успехов он перечисляет побои, заключения, кораблекрушения, опасности, голод, холод, бессонные ночи и ежедневную заботу о церквах. Его подлинным отличительным знаком становится не способность избежать страдания, а готовность продолжать служение среди него. Даже рассказ о бегстве из Дамаска разрушает образ героического завоевателя: апостола тайно спускают в корзине через окно городской стены. Барнетт показывает, что эти эпизоды образуют апостольскую контрбиографию. В античной культуре человек доказывал превосходство почестями и победами; Павел доказывает принадлежность распятому Христу шрамами, унижением и заботой о немощных. Он не отрицает сверхъестественных переживаний, но отказывается делать их основанием публичного авторитета.

Рассказ о восхищении до третьего неба и о «жале в плоти» становится кульминацией всего комментария. Павел говорит о видении с предельной сдержанностью и переходит от него к неустраненной немощи. Трижды он просил Господа удалить жало, однако получил не избавление, а слово о достаточности благодати и силе, совершающейся в слабости. Барнетт не пытается догматически определить природу жала, поскольку текст не позволяет уверенно решить, было ли оно физической болезнью, духовным противодействием или иной формой страдания. Гораздо важнее его функция: оно препятствует самовозвышению и постоянно возвращает апостола к зависимости от Христа. «Сила Христа — это, скорее, сила в немощи», — пишет Барнетт, добавляя, что это «истинная сердцевина Евангелия». Еще более емко его богословский вывод звучит в словах: «Благодать и сила Божья смыкаются с человеческой жизнью только в точке ее наибольшей немощи». Немощь не обожествляется, и Павел продолжает молиться об избавлении, но отсутствие избавления не означает отсутствия Бога.

Заключительные разделы пятнадцатой главы возвращают читателя к предстоящему визиту. Все сказанное Павлом было предназначено для созидания коринфян, а не для его личной реабилитации. Он не ищет их имущества, но их самих, подобно родителю, собирающему средства для детей, а не требующему содержания от них. Вместе с тем его любовь не исключает дисциплины. Он опасается найти в общине ссоры, зависть, гнев, интриги, клевету, гордость, беспорядок и нераскаянную сексуальную распущенность. Третий визит потребует подтверждения обвинений свидетелями и может привести к строгим действиям. Но и здесь основанием власти остается Христос, распятый в немощи, однако живущий силой Божьей. Коринфяне должны испытывать не столько Павла, сколько самих себя: пребывают ли они в вере и живет ли в них Иисус Христос. Апостол молится не о возможности продемонстрировать собственную правоту, а о том, чтобы они не делали зла и пришли в совершенство. Финальное благословение соединяет благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа, завершая конфликт не угрозой, а тринитарной молитвой о восстановленной общине.

На уровне богословского синтеза книга Барнетта особенно убедительно показывает, что павловское учение о Новом Завете невозможно отделить от креста. Новый Завет превосходит прежний не большей внешней эффектностью, а тем, что через смерть и воскресение Христа дарует оправдание, Духа, внутреннее преображение и надежду перед лицом смерти. Слава существует, но в настоящем веке она скрыта в глиняном сосуде и открывается через служение, принимающее форму самоотдачи. Апостольство определяется не титулом, харизмой или институциональным документом, а верностью Евангелию, преобразованными жизнями, отеческой любовью, нравственной прозрачностью и готовностью страдать ради других. Примирение с Богом порождает примиряющую миссию; благодать Христа производит щедрость; надежда воскресения дает стойкость; предстоящий суд сообщает жизни нравственную серьезность. Благодаря этому Барнетту удается связать темы, которые при фрагментарном чтении послания могут казаться почти не связанными: изменение маршрута, церковную дисциплину, Моисеево покрывало, смертность тела, сбор пожертвований, апостольские страдания и жало в плоти.

Наибольшую пользу книга способна принести пасторам и проповедникам, особенно тем, кому предстоит последовательно излагать Второе послание к Коринфянам. Барнетт помогает увидеть не только значение отдельных стихов, но и пастырскую драму всего послания: служитель должен одновременно хранить истину, обличать грех, прощать кающегося, не манипулировать общиной, сохранять финансовую прозрачность и переносить несправедливую критику. Студенты богословия получат доступное введение в историческую ситуацию, богословие Нового Завета, павловскую христологию, сотериологию и понимание апостольства. Церковным руководителям особенно полезен анализ различия между властью к созиданию и властью, основанной на престиже, контроле или зависимости от покровителей. Вдумчивые миряне найдут здесь помощь в осмыслении страдания, старения, смерти, разочарования и неотвеченной молитвы. Для специалистов книга может служить краткой богословской картой послания, хотя она не заменяет технических комментариев, подробного анализа греческого текста и знакомства с альтернативными реконструкциями исторической ситуации.

Главная сила труда состоит в способности Барнетта удерживать вместе историю, экзегезу и богословие. Он не превращает коринфский конфликт в отвлеченный догматический спор, но показывает, что учение о благодати, кресте и Духе раскрывается в реальных отношениях между раненым апостолом и колеблющейся церковью. Особенно удачно автор анализирует культурное расхождение между коринфским идеалом эффектного религиозного лидера и Павловой моделью служителя. Его критика триумфализма сохраняет остроту во всякой церковной среде, где численный рост, публичная известность, красноречие, чудесные переживания или организационное влияние начинают считаться самодостаточными доказательствами Божьего благословения. Барнетт не отвергает дарования, успех или сверхъестественное действие Бога, но требует оценивать их в свете распятого Христа. Благодаря этому тема немощи не становится сентиментальным прославлением поражения; она раскрывает место, где человеческая самодостаточность прекращается и становится видимой сила воскресения.

Не менее значима пастырская уравновешенность комментария. Барнетт серьезно относится к апостольскому авторитету, но не отождествляет его с неограниченной властью церковного руководителя. Павел действует ради радости и созидания верующих, отказывается от финансового контроля, открывает перед ними сердце, объясняет свои решения и желает их покаяния больше, чем собственного оправдания. Автор убедительно показывает, что дисциплина должна завершаться прощением, покаяние отличается от саморазрушительного стыда, а утешение часто приходит через человеческое присутствие. Очень полезен и анализ христианского жертвования: оно не сводится к финансовой обязанности, но начинается с отдачи себя Господу, основывается на воплощенной щедрости Христа, совершается добровольно и требует прозрачного управления. Таким образом, книга может корректировать и авторитарную, и потребительскую модели церковной жизни.

Литературное достоинство труда заключается в ясности и внутренней сосредоточенности. Барнетт не стремится поразить читателя научной эрудицией, хотя постоянно опирается на исторические сведения, греческие термины, Ветхий Завет и труды других исследователей. Его язык преимущественно доступен, а практические выводы обычно вырастают из рассмотренного текста. Он способен кратко формулировать догматическое содержание сложных отрывков, особенно в главах о славе Нового Завета, свете в лице Христа, новом творении и примирении. Важным достоинством является и отказ от психологического упрощения Павла. Апостол предстает не бесстрастным героем, а человеком, переживающим страх, бессонницу, сожаление, оскорбление, ревность, облегчение и радость. Эти эмоции не противопоставляются духовной зрелости; напротив, через них раскрывается цена пастырской любви. Барнетт позволяет увидеть, что стойкость веры состоит не в отсутствии душевной боли, а в возвращении к верности Бога посреди этой боли.

Вместе с тем историческая реконструкция оппонентов остается наиболее уязвимой частью книги. Барнетт честно признает, что происхождение незнакомцев является одной из неразрешимых загадок Нового Завета, поскольку Павел не называет их, не сообщает точного содержания рекомендательных писем и не дает систематического изложения их учения. Однако дальнейшее толкование довольно уверенно отождествляет их с иудействующими еврейскими миссионерами, связанными с возвышением Моисеева завета и, возможно, с попыткой подчинить язычников требованиям иерусалимского постановления. Эта гипотеза объясняет значительную часть материала, особенно третью главу и упоминания о евреях, израильтянах и семени Авраама, но не все данные одинаково легко ей подчиняются. Риторическое превосходство, мистические переживания и привлекательность миссионеров для греческих коринфян допускают и другие реконструкции. Поскольку образ оппонентов служит Барнетту важным ключом к целому посланию, читателю следует отличать прямые данные текста от обоснованных, но все же вероятностных исторических выводов.

Второе серьезное возражение касается некоторых формулировок о соотношении Ветхого и Нового Заветов. Барнетт говорит, что Новый Завет превзошел и заменил Ветхий, подчеркивая временность служения буквы, осуждения и смерти. Такая интерпретация соответствует риторическому контрасту 2 Кор. 3 и помогает защитить достаточность Христова дела. Однако в канонической перспективе слово «заменил» нуждается в более тщательном уточнении. Оно может создать впечатление, будто история Израиля, дар Торы и Божья верность древнему народу просто отброшены, тогда как другие Павловы тексты, особенно Рим. 9–11, требуют более сложного разговора о единстве Божьего замысла, исполнении обетований и продолжающемся значении Израиля. Барнетт преимущественно сосредоточен на полемической функции третьей главы и почти не обсуждает границы ее применения. Для евангельского читателя это особенно важный вопрос, поскольку справедливая защита Нового Завета не должна переходить в неосознанный антииудаизм или в богословие, представляющее ветхозаветное откровение только отрицательным фоном для Евангелия.

Некоторая односторонность возникает и вследствие стремления подчинить все содержание теме силы в немощи. Эта тема действительно проходит от смертельной опасности в Асии до жала в плоти и превосходно объясняет Павлову защиту апостольства. Однако Второе послание также имеет самостоятельные центры тяжести: Божью верность обетованиям, действие Духа, преображение в образ Христа, новое творение, примирение, эсхатологический суд, единство иудеев и язычников и литургию благодарения, рождаемую щедростью. Барнетт не игнорирует эти мотивы, но иногда представляет их преимущественно как вариации главной темы. Более полифоническое прочтение позволило бы яснее показать, что «немощь» получает смысл только внутри более широкого повествования о творении, кресте, воскресении, Духе и будущем обновлении. Без этого уточнения существует опасность превращения немощи в универсальную духовную добродетель, хотя у Павла ценна не слабость сама по себе, а сила Христа, пребывающая на человеке и направляющая его к служению другим.

Ограничения жанра проявляются и в сравнительно кратком обсуждении литературной целостности послания. Резкие перемены тона между главами 1–9 и 10–13, положение отрывка 6:14–7:1 и связь различных частей письма давно вызывают споры о возможном соединении нескольких Павловых посланий. Барнетт фактически читает дошедший текст как последовательное целое, объясняя изменения новыми темами и эмоциональной сложностью ситуации. Для пастырского комментария это оправданное решение, однако более явное рассмотрение альтернативных гипотез помогло бы читателю понять, почему композиция послания кажется столь неровной. Кроме того, некоторые современные применения делаются достаточно быстро: античный патронат переносится на церковное финансирование, рекомендательные письма — на дипломы и документы о рукоположении, а коринфский триумфализм — на крупные церкви и миссионерские движения. Эти сопоставления часто проницательны, но герменевтический переход между первым веком и современностью мог бы быть изложен более последовательно.

Несмотря на отмеченные ограничения, книга Пола Барнетта представляет собой сильное, богословски насыщенное и пастырски ответственное толкование Второго послания к Коринфянам. Ее ценность заключается не в исчерпывающем решении всех исторических и филологических вопросов, а в восстановлении духовной логики послания. Перед читателем возникает Павел, вынужденный защищать себя, но постоянно переводящий внимание с себя на Христа; обладающий апостольской властью, но использующий ее для созидания; переживающий смертельную слабость, но отказывающийся признать ее доказательством Божьего отсутствия; говорящий о славе, но видящий ее через крест; обличающий церковь, но делающий это из открытого сердца. Барнетт помогает понять, что подлинное христианское служение нельзя измерить только видимым успехом, интеллектуальным блеском, институциональной силой или необычайными переживаниями. Оно узнается по верности неизменному Евангелию, по людям, в которых Дух пишет письмо Христово, по любви, способной страдать ради их восстановления, и по благодати, оказывающейся достаточной тогда, когда человеческие ресурсы исчерпаны. Именно поэтому «Сила в немощи» заслуживает внимательного чтения в богословском клубе: она не только разъясняет трудное послание, но и ставит перед церковью неудобный вопрос о том, действительно ли ее представления о силе, успехе и духовном авторитете сформированы распятым и воскресшим Христом.