Барнуэлл - Перевод Библии

Книга Кэтрин Барнуэлл «Перевод Библии. Введение в принципы перевода», вышедшая в русском издании Summer Institute of Linguistics в 1990 году, представляет собой не просто техническое руководство по межъязыковой передаче текста, а целостный курс переводческой герменевтики, возникший на пересечении библеистики, миссиологии, лингвистики и практического церковного служения. Русское издание является адаптацией английского курса Bible Translation: An Introductory Course in Translation Principles; сама Барнуэлл прямо указывает, что изложенные ею принципы основываются прежде всего на трудах Юджина Найды и Чарльза Тейбера The Theory and Practice of Translation и Джона Бикмена и Джона Кэллоу Translating the Word of God. Поэтому книгу необходимо воспринимать в контексте переводческой школы второй половины XX века, стремившейся преодолеть представление о верности перевода как о максимально механическом воспроизведении слов и синтаксических конструкций оригинала. Для русскоязычной аудитории появление такого пособия именно в 1990 году имело особое значение: оно оказалось на рубеже эпох, когда возможности библейского перевода и распространения Писания на языках народов бывшего СССР резко расширялись, а привычная русская переводческая культура была почти полностью сформирована церковнославянской и синодальной традициями. Основной вопрос Барнуэлл поэтому можно сформулировать следующим образом: каким образом сохранить неприкосновенным смысл вдохновенного библейского текста, если языковые формы оригинала и перевода неизбежно различаются, а читатель нового перевода живет в совершенно иной языковой, культурной и исторической среде? Предисловие показывает, что пособие предназначено прежде всего для людей, готовящихся переводить Библию на свой родной язык, причем цель курса состоит не только в усвоении принципов, но и в способности практически создать точный, понятный и содержательно полноценный перевод.

Богословское основание всей книги заявлено уже в первой главе. Для Барнуэлл перевод Библии нельзя рассматривать как нейтральное литературное ремесло, поскольку объектом работы является Писание. Она недвусмысленно пишет: «Библия — это Слово Божие, вдохновленное Святым Духом», и отсюда выводит чрезвычайную ответственность переводчика, который не вправе ни прибавлять к смыслу, ни убавлять от него, ни искажать его. Именно здесь обнаруживается внутренняя логика всего курса. Священность текста не означает священности грамматической формы конкретного языка; напротив, именно уважение к богодухновенному содержанию иногда требует отказа от буквального воспроизведения формы. Поэтому первая глава дает программное определение: «Перевод — это насколько можно более точный пересказ смысла исходного текста, звучащий естественно на языке перевода». Барнуэлл демонстрирует это сначала на примере почти непонятного подстрочного перевода рассказа с языка киче, а затем на библейских текстах. Ее основной метод педагогически весьма эффективен: читателю постоянно предлагают сравнить подстрочник, формально близкий перевод и смысловой вариант и самостоятельно увидеть, что буквальная близость иногда не только затрудняет понимание, но способна породить совершенно ложное значение. Уже здесь автор подводит к одному из наиболее значительных тезисов книги: переводчик отвечает не за сохранение последовательности слов как таковой, а за верное свидетельство о том, что эти слова означали в исходном сообщении.

Вторая глава превращает этот тезис в систематическое различение «дословного» и «смыслового» перевода. Дословным называется перевод, по возможности следующий форме языка-источника; смысловым — тот, который стремится выразить содержание оригинала естественными средствами целевого языка. Барнуэлл связывает второй подход с понятиями эквивалентного, идиоматического и динамического перевода, причем последний должен производить на нового читателя воздействие, соотносимое с воздействием оригинала на его первоначальную аудиторию. Третья глава переносит эту теорию в историю русских и английских переводов. Автор русского издания рассматривает церковнославянскую традицию, Синодальный перевод, существовавшие тогда новые русские варианты, а затем английские RSV, NIV, NASB, NEB, Good News Bible, Phillips, Living Bible и другие. Особенно примечательна практическая рекомендация не строить перевод на единственной посреднической версии, но сопоставлять более формальный и более смысловой варианты. Эта глава сегодня имеет уже и историческую ценность: описание русской переводческой ситуации отражает положение конца 1980-х годов, поэтому отдельные оценки — например, о фактическом отсутствии широкого спектра современных русских переводов — нельзя переносить без оговорок в XXI век. Но именно эта историческая ограниченность позволяет увидеть, почему русское издание Барнуэлл было столь необычным: оно вводило читателя в переводческую культуру, где разнообразие переводов считалось не угрозой Писанию, а полезным инструментом для более точного раскрытия его смысла.

Четвертая и пятая главы конкретизируют критерии верности. Рассматривая идиомы, Барнуэлл показывает, что буквальная передача фразеологизма может оказаться совершенно неверной именно по смыслу. Идиоматическое выражение должно быть либо раскрыто непосредственно, либо передано соответствующей естественной идиомой целевого языка. В этой связи особенно показательны примеры, где выражение, безобидное в библейской культуре, в другом языке приобретает совсем иное значение. В пятой главе формулируется знаменитая для этой методологии триада: «АККУРАТНОСТЬ, ЯСНОСТЬ и ЕСТЕСТВЕННОСТЬ». Аккуратность означает отсутствие смысловых добавлений, убавлений и изменений; ясность означает, что адресат действительно понимает сообщение так, как оно задумано автором; естественность означает, что текст говорит средствами самого целевого языка, а не выглядит калькой с чужой грамматики. Здесь проявляется одна из сильнейших сторон книги: Барнуэлл разрушает простую, но очень живучую формулу «чем буквальнее, тем точнее». Для нее точность является категорией семантической, а не графической или синтаксической. При этом она не отрицает сложности самого Писания: некоторые библейские места трудны вследствие содержания, культурного фона или духовной глубины, и задача переводчика состоит не в том, чтобы устранить всякую сложность, а в том, чтобы не добавлять к сложности Писания искусственную сложность плохого языка.

Шестая глава дает, пожалуй, наиболее ясную схему всей книги. Перевод состоит из двух последовательных операций: сначала переводчик исследует текст-источник и выявляет выраженный в нем смысл, затем выражает тот же смысл посредством других слов и грамматических структур целевого языка. Барнуэлл формулирует это афористично: «Форма изменится, но смысл должен остаться неизменным». Первый этап фактически является экзегезой, второй — собственно переводческим творчеством. Эта модель чрезвычайно важна и для пастора или преподавателя Библии, не занимающегося профессиональным переводом: она напоминает, что невозможно верно изложить текст, не установив предварительно, что именно он утверждает. Седьмая глава проверяет эту схему на «незнакомых понятиях» — реалиях, отсутствующих в культуре читателя. Барнуэлл предлагает описательные выражения, культурно близкие аналоги, заимствованные слова, более общие или более частные понятия, но одновременно устанавливает ограничения: нельзя изменять исторические факты, нельзя вводить в текст реалии, чуждые библейской культуре, а при переводе устойчивых библейских образов следует учитывать их связь с другими местами Писания. Эта оговорка принципиальна, поскольку показывает, что смысловая эквивалентность у Барнуэлл все же не означает культурной вольности: перевод должен стать понятным новой аудитории, оставаясь свидетельством именно о мире библейского откровения.

Восьмая и девятая главы углубляют семантический анализ. Восьмая посвящена значению слова и последовательно демонстрирует, что словари разных языков не совпадают по своим границам: одно слово одного языка может требовать нескольких различных слов в другом, цветовые обозначения делят спектр по-разному, одно и то же слово обладает несколькими значениями, а значение определяется конкретным контекстом. Барнуэлл учит анализировать смысловые компоненты, семантические поля, естественные сочетания слов — коллокации — и даже обычный порядок слов. Особенно полезно ее предупреждение о том, что переводчики нередко бессознательно переносят в родной язык сочетания языка-источника, производя текст одновременно неестественный и неясный. Девятая глава применяет этот аппарат к специальным библейским терминам: «Евангелие», «Христос», «пророк», «суббота», «Дух», «грех», «закон», «плоть», «вера» и другим. Здесь книга приобретает непосредственно догматическое значение. Неправильно выбранный термин, подчеркивает автор, способен исказить само христианское благовестие. Переводчик должен изучить термин в оригинале, сопоставить его с родственными библейскими понятиями, рассмотреть способы выражения в целевом языке, временно выбрать наиболее подходящий вариант, а затем проверить его в реальных контекстах. Особенно ценна мысль, что ключевые термины необходимо проверять не только среди специалистов, но и среди нехристиан, носителей языка и руководителей церквей; решение должно быть одновременно экзегетически обоснованным и коммуникативно реальным.

Десятая глава закономерно обращает внимание переводчика уже не на древнюю, а на собственную культуру. Даже носитель языка, утверждает Барнуэлл, обязан изучать его культурную среду заново: образование и жизнь вне родного сообщества могут дистанцировать переводчика от того, как действительно мыслят и говорят обычные люди. Показателен пример с предполагаемым эквивалентом понятия «помазанник»: слово, которое на первый взгляд казалось подходящим для «Христа», в местной культуре обозначало невесту, облитую маслом перед свадьбой, и потому создало бы ложную ассоциацию. Одиннадцатая глава переносит внимание на другую сторону коммуникации: переводчик знает библейский мир, но его читатель может его не знать. Поэтому формально верно перенесенные слова способны остаться бессмысленными, если первоначальный адресат обладал фоновым знанием, отсутствующим у нового. В этой части звучит и чрезвычайно характерный для школы Найды тезис о нравственных качествах переводчика: технические процедуры недостаточны без смирения, способности слушать, духовности, благоговения перед библейской вестью и миссионерского стремления сделать ее доступной. Благодаря этому книга не превращается в сухой учебник лингвистики: перевод рассматривается как духовное служение, требующее характера не меньше, чем компетентности.

Двенадцатая–шестнадцатая главы образуют единый блок, посвященный подразумеваемой информации и культурной дистанции. Барнуэлл выделяет четыре основных препятствия для понимания: языковые различия, различие ситуаций автора и нового читателя, культурную дистанцию и духовные факторы. Главный принцип здесь выражен почти пастырским призывом: «ПЕРЕВОДЧИК ПОСТОЯННО ДОЛЖЕН ПОМНИТЬ О ЛЮДЯХ, ДЛЯ КОТОРЫХ ОН ПЕРЕВОДИТ». Однако эта ориентация на читателя не дает переводчику права создавать новый смысл. Неявную информацию допустимо сделать явной лишь тогда, когда она действительно содержится в исходной ситуации и необходима, чтобы не возникло искажения. Тринадцатая глава рассматривает привычные для древнего читателя обычаи, исторические отсылки и символические действия: например, выражение о воде для ног в Лк. 7 может потребовать пояснения, что вода предназначена для омовения ног гостя. Четырнадцатая глава превращает этот принцип в упражнения, заставляя студента различать оправданную экспликацию и самовольное добавление. Пятнадцатая глава посвящена «поиску фактов»: прежде чем добавлять подразумеваемого деятеля или прояснять ситуацию, следует опираться прежде всего на непосредственный контекст, затем на другие места Писания и лишь потом на вспомогательные источники. Очень точен здесь краткий принцип: «Значение слова или фразы можно понять только в контексте». Шестнадцатая глава выводит часть культурной информации за пределы основного текста и предлагает рисунки, словари, введения и примечания; исторически точная иллюстрация, по мысли Барнуэлл, должна не украшать страницу, а действительно устранять препятствие к пониманию.

Семнадцатая глава возвращает книгу к проблеме естественности и делает важное уточнение: естественный перевод невозможно создать одной только теорией. Переводчик должен свободно писать на целевом языке, изучать его грамматику и стилистику и пользоваться устным пересказом. Особенно существенно требование практиковаться не только на библейском материале, но и на традиционных рассказах, поэзии, речи, историческом повествовании и других жанрах, поскольку сама Библия жанрово многообразна. Главы восемнадцатая–двадцать четвертая затем составляют своеобразную мастерскую экзегетического «распаковывания» формы. В восемнадцатой главе существительные, обозначающие события, раскрываются через глаголы: «прощение грехов» может быть проанализировано как «Бог прощает грехи», «пришествие Господа» — как «Господь придет». Цель не в обязательной замене существительного глаголом в готовом тексте, а в обнаружении скрытой предикации и участников события. Девятнадцатая глава делает то же с притяжательными и генитивными конструкциями: «любовь Бога», «вера Иисуса», «страдания Христа» могут обозначать совершенно разные отношения, и формальное сохранение родительного падежа еще не означает понимания.

Двадцатая глава рассматривает активные и страдательные конструкции, обращая внимание на скрытого деятеля: если целевой язык не пользуется пассивом, переводчику иногда придется установить, кто именно совершает действие. Двадцать первая анализирует эллипсис — грамматическое опущение информации, которую исходная аудитория легко восстанавливает. Поскольку разные языки позволяют опускать разные элементы, слепое воспроизведение сокращенной конструкции может сделать новый текст двусмысленным. Двадцать вторая глава объединяет предыдущие наблюдения в метод работы с трудным отрывком: сначала выявить события, затем участников и отношения между ними, раскрыть необходимую подразумеваемую информацию, проанализировать пассивы и генитивные связи и только после этого установить логические отношения событий. Барнуэлл специально подчеркивает, что все это относится еще к первому этапу, то есть к поиску смысла, а не к свободному перефразированию готового перевода. Двадцать третья глава показывает, что грамматический порядок повествования не всегда совпадает с реальной хронологией: в Лк. 10:34 масло и вино фактически наливаются на раны до их перевязывания, хотя поверхностная последовательность русского предложения может создать другое впечатление. Наконец, двадцать четвертая глава обсуждает длинные греческие периоды и допускает деление их на несколько предложений, когда это требуется синтаксисом целевого языка и способствует пониманию.

Главы двадцать пятая–двадцать седьмая посвящены тому, что особенно опасно для чрезмерно буквального перевода, — фигурам речи. Барнуэлл различает сравнение и метафору: в первом случае сопоставление выражено явно, во втором скрыто, но в обоих необходимо установить не только образ, но и «точку подобия». Следующая глава расширяет круг явлений, включая эвфемизм, гиперболу, метонимию и другие способы небуквального выражения. Ее принцип фундаментален: буквальное значение составляющих фигуру слов может не совпадать с актуальным значением высказывания, поэтому переводчик сначала обязан распознать фигуру и понять, зачем она употреблена — для эмфазы, выражения отношения, привлечения внимания или эмоционального воздействия. Двадцать седьмая глава применяет тот же функциональный анализ к вопросам. Настоящий вопрос запрашивает информацию, тогда как риторический может утверждать, упрекать, убеждать или выражать оценку. В Мк. 8:36 вопрос «какая польза человеку…?» не требует информационного ответа, а провозглашает бессмысленность приобретения мира ценой собственной жизни. Значение этого раздела выходит далеко за пределы перевода: он дисциплинирует экзегета, заставляя спрашивать не только «что означает конструкция буквально?», но и «какое коммуникативное действие совершает автор этой конструкцией?».

С двадцать восьмой главы книга переходит от анализа отдельных проблем к полному рабочему процессу. Перед переводом библейской книги Барнуэлл предлагает прочитать ее целиком, разобраться в композиции, основных темах, ситуации автора и причине написания; перед переводом отдельного раздела — прочитать его несколько раз в разных переводах, сформулировать тему и проследить связь с предыдущим контекстом. Это чрезвычайно здравый экзегетический принцип: единицей перевода фактически становится не изолированное слово и даже не отдельный стих, а осмысленный дискурс. После изучения трудных мест переводчик должен держать в уме содержание всего отрывка, искать естественный способ пересказа, составить черновик, снова сопоставить его с источником и прочитать вслух, проверяя связность. Двадцать девятая глава различает внутреннюю «проверку» и внешнее «опробование»: команда проверяет точность, а носители целевого языка показывают, как текст реально понимается. Барнуэлл вновь возвращается к трем критериям — естественности, ясности и аккуратности — и дополняет их технической проверкой орфографии и пунктуации. Тридцатая глава систематизирует способы испытания перевода, начиная с чтения вслух самому себе, семье, друзьям и повторного чтения через некоторое время. В переводческой философии Барнуэлл это имеет почти эмпирический характер: нельзя объявить текст понятным только потому, что его понимает переводчик; необходимо наблюдать, что действительно слышит и понимает реальный адресат.

Тридцать первая глава вводит обратный перевод как контрольный инструмент: текст, созданный на целевом языке, переводится обратно на язык, понятный консультанту, чтобы увидеть, какой смысл фактически получился. Этот прием особенно полезен там, где консультант не владеет языком проекта, хотя сама Барнуэлл не предлагает превращать обратный перевод в замену непосредственной проверки с носителями. Тридцать вторая глава говорит о делении на абзацы и заголовки: они должны отражать содержательные единицы, облегчать чтение и показывать развитие мысли книги, но не подменять толкованием сам библейский текст. Тридцать третья обращается к референтности местоимений и показывает, насколько легко «он», «его» или «они» становятся двусмысленными при переносе между языками. Тридцать четвертая возвращает переводчика к грамматике родного языка: исследуя собственную речь, он открывает ее выразительные возможности и одновременно учится замечать кальки с русского, английского или другого языка-источника. Тридцать пятая глава представляет итоговый обзор основных опасностей: неизвестные понятия, несовпадение значений, многозначность, нетипичные коллокации и другие проблемы, для каждой из которых уже предложен не механический ответ, а процедура осмысленного решения.

Вторая часть принципиально важна потому, что показывает: Барнуэлл понимает перевод Библии как церковно-общественный проект, а не как индивидуальный литературный подвиг. Она пишет, что стандартного образца проекта не существует: структура работы должна соответствовать конкретной местной ситуации. Более того, «Составление перевода Библии на другой язык является задачей, неподсильной для одного человека. Эта задача для всей Церкви». Далее обсуждаются состав переводческой группы, консультанты, рецензенты, церковные представители, финансирование, оборудование, пробные издания, публикация и распространение. Отдельный раздел посвящен качествам переводчика: терпению, добросовестности, знанию Писания, благоговению перед ним, способности принимать критику, духовной зрелости, уважению со стороны церквей, готовности сотрудничать с христианами разных деноминаций и регулярной дисциплинированной работе. Затем дается полная цепочка проекта — от экзегезы и первого черновика до обсуждения в группе, проверки с носителями, консультационного контроля, рецензирования, унификации ключевых терминов и подготовки к изданию. Наконец, работа не считается завершенной после печати: перевод нужно сделать доступным, учить людей читать на родном языке, пробуждать интерес к Писанию и продумывать формы его церковного и евангелизационного использования.

Последующие части книги менее теоретичны, но именно они показывают, насколько практической была исходная учебная программа. Третья часть предлагает вопросники по повседневной и религиозной жизни древней Палестины, потому что переводчик не может верно передать реалии мира, которого сам не представляет. Четвертая посвящена принципам орфографии, причем автор понимает особые сложности младописьменных и бесписьменных языков и прямо указывает на необходимость профессионального лингвистического сотрудничества при создании письменности. Пятая предлагает упражнения по свободному письму: будущий переводчик должен уметь создавать ясный, живой и естественный текст на собственном языке, а не только перекладывать на него чужие предложения. Шестая превращает носителя языка в исследователя собственной грамматики и предлагает сопоставлять корпус родных текстов с аналогичными русскими текстами. Седьмая содержит контрольные вопросы не только по самому курсу Барнуэлл, но и по более продвинутым работам Бикмена, Кэллоу, Найды и Тейбера, а восьмая дает библиографию словарей, переводов, комментариев и специальных исследований. Таким образом, книга заканчивается не новой теорией, а формированием профессиональной среды переводчика: ему нужны Библия, языковедение, культура, церковь, консультанты, справочная литература и постоянная проверка собственного труда.

Наибольшая сила этой книги заключается в том, что она заставляет богослова серьезно различать верность словам и верность тому, что посредством слов сообщается. В церковной среде легко абсолютизировать буквальность, особенно если привычный перевод сам приобрел почти сакральный статус. Барнуэлл убедительно показывает, что формальное копирование конструкции оригинала может как раз изменить смысл, а изменение формы иногда необходимо ради сохранения смысла. Вторая ее заслуга состоит в соединении экзегезы и лингвистики. Переводчик не имеет права сначала подобрать «соответствующие слова», а затем надеяться, что смысл получится сам собой; он обязан установить автора, адресата, ситуацию, семантические отношения, контекст, неявную информацию, функцию метафоры, роль синтаксиса. Третьей сильной стороной является уважение к целевому языку. Родной язык не рассматривается как несовершенный сосуд, которому надлежит подражать греческому, еврейскому, английскому или русскому синтаксису; он обладает собственным строем и красотой, которые переводчик обязан изучать и использовать. Наконец, особенно ценно церковное измерение курса. Ключевые термины должны проверяться общиной, перевод — реальными носителями, а итоговый текст рождается в процессе совместной ответственности. Здесь миссиологическая переводческая теория оказывается неожиданно близка новозаветному пониманию служения как дара, осуществляемого не в изоляции, а в Теле Христовом.

Именно поэтому труд принесет наибольшую пользу нескольким группам читателей одновременно. Для переводчиков Библии и консультантов это прежде всего учебник профессии, пусть сегодня уже требующий дополнения современной литературой. Для студентов богословия он ценен как практическое введение в герменевтику: после работы с Барнуэлл труднее бездумно отождествлять значение слова с одной словарной глоссой, игнорировать контекст или строить догматический вывод на особенностях перевода, отсутствующих в оригинале. Пастору книга помогает понять, почему сравнение нескольких переводов полезно при подготовке проповеди и почему необычная формулировка новой версии не обязательно означает богословскую вольность. Миссионерам она напоминает, что донесение Евангелия требует не только правильного учения, но и реального знания культуры слушателя. Для церковных редакторов и людей, участвующих в пересмотре существующих переводов, чрезвычайно полезны главы о ключевых терминах, опробовании и коллективной проверке. Даже обычному образованному читателю Библии книга способна дать важное интеллектуальное освобождение: она показывает, почему не существует простого алгоритма, при котором каждому греческому или еврейскому слову навсегда соответствует одно русское слово.

Вместе с тем именно центральный тезис книги является источником ее главного теоретического ограничения. Формула «форма изменится, но смысл должен остаться неизменным» педагогически ясна, но с точки зрения современной герменевтики ее нельзя принимать без оговорок. В литературном и особенно библейском тексте форма нередко сама является носителем смысла. Повторение одного слова через несколько глав может создавать богословскую связь; необычный порядок слов может давать эмфазу; синтаксическая двусмысленность иногда не является дефектом, который переводчик обязан устранить, а частью смыслового богатства текста; параллелизм псалма, игра слов пророка, повторяющаяся метафора, формула завета или лексическая перекличка между Ветхим и Новым Заветами могут быть ослаблены самым ясным функциональным перефразированием. Поэтому противопоставление «формы» и «смысла» следует воспринимать как полезную начальную модель, но не как полную теорию библейского языка. Иногда сохранить определенную форму необходимо именно ради сохранения более глубокого, канонического смысла.

С этим связана и вторая трудность — критерий «такого же воздействия», которое перевод должен якобы производить на нового читателя. Первоначальный слушатель пророчества, послания или притчи жил внутри иной системы представлений, и невозможно объективно измерить его реакцию, а затем воспроизвести ее у современного человека. Если переводчик слишком уверенно берет на себя такую задачу, он рискует перестать передавать текст и начать конструировать ожидаемый эффект. Аналогичная опасность возникает при экспликации подразумеваемой информации. Барнуэлл разумно ограничивает ее лишь тем, что уже содержится в оригинальной ситуации, однако на практике граница между «раскрыть подразумеваемое» и «внести толкование» чрезвычайно тонка. В догматически спорных местах особенно важно сохранить различие между переводом и комментарием. То, что бесспорно для одного экзегета, другой может считать лишь вероятной реконструкцией. Поэтому современному переводческому проекту полезно еще строже использовать сноску или примечание там, где экспликация внутри текста делает одно толкование единственно возможным.

Определенные вопросы вызывает и культурная адаптация образов. Барнуэлл, например, допускает замену льва тигром или леопардом в сравнении, если лев совершенно неизвестен носителям языка, одновременно справедливо запрещая менять реальные исторические факты. В чисто коммуникативном смысле такая замена может работать, однако в канонической перспективе лев — не просто пример опасного зверя: этот образ входит в широкую сеть библейских символов, ассоциаций и межтекстовых связей. То же можно сказать о винограднике, агнце, пастыре, хлебе, жертве и многих других реалиях. Чем больше перевод предназначен не для первого миссионерского знакомства, а для долговременной церковной жизни, богослужения и богословского чтения, тем весомее аргумент в пользу сохранения самих библейских образов с их последующим объяснением. Похожим образом следует осторожно относиться и к принципу «естественности». Не вся Библия написана одинаково разговорно: Марк, Послание к Евреям, Иов, Исайя, Павел и Апокалипсис обладают существенно разными регистрами. Верный перевод должен быть естественным для целевого языка, но естественность не должна превращаться в стилистическое выравнивание, при котором торжественное становится бытовым, поэтическое — прозаическим, а странность пророческого образа исчезает ради немедленной понятности.

С богословской точки зрения книга также оставляет ряд важных вопросов почти неразработанными. Учение о богодухновенности в ней утверждается ясно, но не исследуется подробно связь вдохновения со словесной формой текста. Практически отсутствует систематическое осмысление истории церковного перевода — Септуагинты, Вульгаты, древнесирийских версий, Реформации, конфессиональных переводческих традиций — хотя именно эта история могла бы существенно обогатить обсуждение того, что Церковь в разные эпохи считала верностью Писанию. Недостаточно внимания уделено различию между переводом для первого евангелизационного знакомства, переводом для литургического употребления, учебным переводом и переводом для глубокой экзегезы. Кроме того, книга допускает проекты, в которых перевод производится с русского или английского посредника. Для реальных миссионерских обстоятельств это иногда неизбежно и Барнуэлл старается уменьшить риск сравнением нескольких версий и привлечением консультантов, однако с академической библеистической точки зрения полноценная работа с еврейским, арамейским и греческим текстами остается более надежным основанием. Само русское издание сегодня тоже необходимо читать исторически: справочная библиография и обзор доступных переводов за три с половиной десятилетия значительно устарели, хотя методологическое ядро курса сохранило ценность.

И все же эти ограничения не отменяют достоинства книги, а скорее определяют правильный способ ее современного использования. «Перевод Библии» Кэтрин Барнуэлл лучше всего читать не как последнее слово переводческой науки и не как оправдание максимально свободного пересказа, а как фундаментальную школу переводческой ответственности. Ее постоянный вопрос — не «насколько наши слова похожи на слова оригинала?», а «понял ли переводчик то, что сказал библейский автор, сохранил ли он это содержание и услышит ли его новый читатель без искусственных препятствий?» В эпоху, когда дискуссии о переводах нередко сводятся к противопоставлению «буквального» и «либерального», этот вопрос остается чрезвычайно полезным. Барнуэлл учит уважать одновременно текст, язык и читателя; исследовать, прежде чем формулировать; проверять, прежде чем объявлять решение окончательным; советоваться с Церковью, прежде чем превращать личное толкование в общеупотребительный термин. Поэтому ее труд остается особенно ценным для богословского клуба: он показывает, что перевод Библии является не механической заменой слов, а дисциплинированным актом экзегезы, межкультурного свидетельства и церковного служения, в котором стремление к ясности должно постоянно удерживаться в напряжении с благоговением перед той формой и тем содержанием, посредством которых до нас дошло Священное Писание.