Барон Давид – История «потерянных колен»

Книга Давида Барона «История “потерянных” колен: исследование теории “англо-израилизма”», представленная в русском издании Keren Ahvah Meshihit 2019 года, относится к тому типу богословско-апологетических трудов, которые возникли не из отвлеченного академического интереса, а из необходимости ответить на конкретное и достаточно влиятельное религиозное движение. Сам Барон объясняет в предисловии, что первоначально изложил свои взгляды в «Письме к вопрошателю» после многократных просьб друзей высказать мнение об англо-израилизме, затем этот материал печатался в составе другого труда и отдельной брошюрой, а позднее автор заново исследовал вопрос, перечитав значительное количество более свежей англо-израильской литературы. Книга в ее зрелой форме сознательно разделена на три смысловых блока: сначала разбираются утверждения и методы сторонников теории, затем реконструируется то, что Барон считает действительной историей десяти колен, и, наконец, детально исследуются отдельные библейские и исторические «доказательства» оппонентов. Уже эта история возникновения текста объясняет его характер: перед нами не нейтральная монография по древней этнографии, а конфессиональная полемика, в которой экзегеза, библейское богословие, история Израиля и эсхатология соединены ради опровержения одной конкретной системы.

Исторический фон книги особенно важен для правильного чтения. Хотя перед нами русское издание XXI века, сам труд возник значительно раньше, в эпоху расцвета Британской империи, когда национальное могущество Британии становилось для некоторых протестантских авторов почти богословским аргументом. Внутренняя хронология текста позволяет отнести окончательную редакцию приблизительно к началу XX века: Барон цитирует статистику еврейского населения за 1896 год и говорит о состоянии дел «семнадцать-восемнадцать лет спустя», что указывает примерно на 1913–1914 годы. В приложение включена статья Горация Бонара, опубликованная еще в 1880 году, что показывает, что спор существовал по меньшей мере с поздневикторианского времени. В этом контексте англо-израилизм представлял собой не просто курьезную гипотезу о древних миграциях. Он предлагал религиозное объяснение британского имперского успеха: англосаксы якобы являлись десятью северными коленами Израиля, утратившими память о своем происхождении, а потому библейские обетования Израилю о земле, могуществе, многочисленности, победе над врагами и царстве Давида должны были исполняться в Британии и связанных с ней англосаксонских народах.

В первой главе Барон поэтому начинает не с построения собственной концепции, а с максимально ясного изложения тезиса противника. Англичане, согласно обсуждаемой им теории, являются потомками израильтян, переселенных ассирийцами после падения Северного царства; эти израильтяне якобы стали скифами и саками, затем саксами, переселились в Северную Европу и в конечном счете в Британию. Название Дании выводилось из колена Дана, ирландские Туата де Дананн связывались с тем же коленом, легендарная Тефи объявлялась потомком дома Давида, а британская монархия — продолжением престола Давида. Даже коронационный камень британских монархов становился в этой схеме камнем, на котором спал Иаков. Существенно, что Барон сразу замечает богословскую асимметрию системы. Ее сторонники оставляют евреям проклятия и суды, но присваивают Британии благословения Израиля. Там, где некоторые христианские толкователи прежде переносили обетования Израиля на Церковь, англо-израилизм, по Барону, идет еще дальше: благословения переходят уже не к верующим во Христа, а к целой современной нации независимо от ее духовного состояния. Таким образом, спор с самого начала переносится из области генеалогических спекуляций в область учения о завете, Церкви, Израиле и спасении.

Метод Барона становится особенно очевиден во второй главе. Его центральное обвинение против англо-израильской герменевтики состоит не просто в том, что она приходит к ошибочным выводам, а в том, что она систематически начинает с заранее принятого вывода и затем подбирает к нему отдельные слова, пророчества и созвучия. Филологические сближения типа British — «Berit-ish», Saxon — «Isaac's son», английских слов с еврейскими корнями для Барона являются образцами псевдолингвистики, а не аргументами. Еще серьезнее он относится к экзегезе пророческих текстов. Камень из Даниила 2 объявлялся Британской империей, престол Мессии — британским троном, «святые Всевышнего» — англичанами, а даже облако и огонь Божьего присутствия находили свое подобие в дыме британских заводов. Для Барона подобные интерпретации не просто эксцентричны: они переносят на политическую державу то, что Писание связывает с Богом, Мессией и Его царством. В одном из наиболее емких мест книги автор говорит, что англо-израилизм «отнимает славу у Самого Христа», относя к британцам пророчества, принадлежащие Спасителю. Именно христологический критерий становится одним из важнейших инструментов его критики.

Третья глава посвящена тому, как построенная на неверной герменевтике теория создает затем собственную альтернативную историю. Особенно показательна версия о колене Вениамина, которое якобы было временно «одолжено» Иуде, затем единственным из колен приняло Христа, стало миссионерским, породило большинство апостолов, после разрушения Иерусалима переселилось на Запад и в конце концов обнаружилось среди нормандцев. Барон последовательно разбирает эту конструкцию через 3 Царств 11, тексты Паралипоменон, Новый Завет и отсутствие исторических свидетельств. Он подчеркивает, что одно из важнейших правил, без которого подобные теории становятся практически неуязвимыми для проверки, заключается в обращении к первичным источникам и ближайшему контексту. Характерная формула книги звучит почти как краткое руководство по библейской полемике: «Всегда проверяйте ваши источники», к чему Барон добавляет: «Изучайте контекст». Этой двойной проверкой — источника и контекста — фактически определяется весь его дальнейший труд.

Во второй части книги полемика превращается в положительную реконструкцию. Четвертая глава задает фундаментальный вопрос: были ли десять колен вообще «потеряны» в том смысле, который необходим англо-израильской системе? Барон начинает с раскола после Соломона и отмечает, что политическое разделение Израиля никогда не означало абсолютного этнического разделения. Южное царство включало не только Иуду и Вениамина, но также левитов и представителей северных колен, переселявшихся на юг ради верности храму и богослужению в Иерусалиме. Во времена Асы упоминаются выходцы из Ефрема, Манассии и Симеона; при Иосии, уже после падения Самарии, представители Ефрема, Манассии и «прочих Израильтян» продолжают участвовать в религиозной жизни. Это важнейший элемент аргументации Барона: ассирийское пленение Северного царства не могло «унести» десять колен как герметически закрытые этнические единицы, потому что смешение и миграция между севером и югом начались задолго до него.

Далее Барон показывает, что вавилонское пленение Иудеи еще более ускорило объединение судьбы двух бывших царств. Он обращает внимание на географическое перекрытие ассирийской и вавилонской зон изгнания: Иезекииль, сам изгнанник из Иудеи, оказывается у реки Ховар в том регионе, куда ранее переселяли жителей Северного царства. После этого пророчество Иезекииля о двух жезлах — Иуды и Иосифа/Ефрема — получает у Барона ключевое значение. Соединение жезлов означает не существование двух параллельных Израилей на протяжении тысячелетий, а Божье намерение вновь сделать их одним народом под властью одного Царя. Барон связывает начало исполнения этого пророчества с возвращением из плена, а полноту — с будущим мессианским царством. Здесь раскрывается собственная эсхатологическая позиция автора: восстановление Израиля для него реально, национально и еще не завершено; окончательное единство народа связано с правлением Мессии, которого пророческая речь называет Давидом.

Возвращение при Кире является следующим звеном этой аргументации. Указ Кира обращен ко всему народу Божьему, а не только к двум коленам; первая группа под руководством Зоровавеля и Иисуса состоит преимущественно из Иуды, Вениамина и левитов, но не ограничивается ими. Барон обращает внимание на жителей Вефиля и других северных местностей, на постоянную связь между Палестиной и остававшимися в изгнании евреями и на более позднее возвращение при Ездре. В результате он утверждает, что послепленный народ постепенно стал тем историческим ядром, которое представляло весь Израиль. Особенно важны для него жертвоприношения двенадцати животных «за всего Израиля» при освящении второго храма и аналогичная практика при Ездре: число двенадцать показывает самосознание восстановленного сообщества как представителя всей нации. Аргумент Барона здесь не требует доказательства, что каждый из двенадцати родов был представлен в одинаковой пропорции; ему достаточно показать, что библейское повествование не воспринимает возвращенную общину как исключительно «двухколенную».

Пятая и шестая главы продолжают эту мысль уже в эпоху Второго храма и Нового Завета. Во дни Христа, утверждает Барон, еврейский народ существует как единое национально-религиозное целое при сохранении широкого рассеяния. Иерусалим остается его центром; Деяния 2 показывают паломников из Парфии, Мидии, Месопотамии, Малой Азии, Египта, Рима и других регионов, в том числе тех самых восточных земель, куда некогда направлялись ассирийские изгнанники. Барон отсюда переходит к одному из важнейших лексических наблюдений всей книги: в послепленный период «иудей» и «израильтянин» во многих контекстах функционируют как взаимопересекающиеся, а иногда практически взаимозаменяемые определения. Павел может назвать себя и иудеем, и израильтянином, будучи при этом вениамитянином; Анна в Иерусалиме происходит из колена Асирова; послепленная община у Ездры и Неемии называется то Израилем, то иудеями. Тем самым рушится один из главных постулатов англо-израилизма — будто всякий «Израиль» после VIII века до н. э. непременно означает отдельные десять колен, тогда как «иудеи» обозначают лишь Иуду и Вениамина.

Особенно убедительной в шестой главе выглядит работа Барона с речами апостолов. Когда Христос посылает двенадцать к «погибшим овцам дома Израилева», речь в непосредственном контексте идет о служении в Палестине, а не о тайных англосаксонских предках в Центральной Азии. Слово «потерянные» автор интерпретирует прежде всего духовно: Израиль потерян подобно овцам без пастыря, а не этнографически. В Пятидесятницу Петр обращается к присутствующим «иудеям» как к «мужам Израильским» и «всему дому Израилеву»; Павел обращается к иудеям Диаспоры как к Израилю и говорит перед Агриппой о надежде, которой ожидают «наши двенадцать колен». Отсюда Барон делает свой наиболее категоричный вывод: «сама гипотеза о существовании “потерянных колен”... — выдумка, порожденная невежеством», тогда как исторический еврейский народ представляет Израиль всех двенадцати колен.

Седьмая глава ценна тем, что Барон не ограничивает критику современными ему британскими авторами, но показывает древность самой склонности искать исчезнувшие колена в экзотических странах. Он вспоминает Иосифа Флавия, легенды о чудесной реке Самбатион, сообщения Эльдада ха-Дани, позднейшие поиски колен в Аравии, Эфиопии, Индии и других регионах. Его цель — продемонстрировать повторяющийся интеллектуальный механизм: недостаток достоверных сведений заполняется легендой, легенда постепенно приобретает статус традиции, а затем традиция используется как исторический аргумент. Примечательно, однако, что Барон не отрицает возможности существования отдельных групп, генетически восходящих к ассирийским изгнанникам. Он допускает, что какие-либо восточные племена могли иметь такое происхождение; его принципиальный тезис состоит в другом: после ассимиляции они уже не могут выступать в качестве отдельного заветного «десятиколенного» Израиля, параллельного историческому еврейскому народу. Это различение генеалогического происхождения и богословско-исторической идентичности чрезвычайно существенно.

Восьмая глава возвращается к пророкам, особенно к Амосу. Для Барона Амос 9 дает программу истории Северного царства: политическое царство десяти колен уничтожается, но «дом Иакова» не уничтожается; он будет рассеян среди народов и впоследствии собран Богом. Автор делает из этого вывод, что Северное царство не должно восстановиться отдельно от Иуды. Напротив, его представители входят в более широкое целое — дом Иакова. Поэтому искать десять колен нужно, образно говоря, не в одном вновь обнаруженном народе, а в истории еврейского рассеяния. Барон здесь соединяет Амоса, Осию, Моисея, Иеремию и позднейшую историю евреев в единую каноническую схему. Его модель, безусловно, является богословской, а не только исторической: история Израиля читается как исполнение пророческой программы рассеяния, сохранения и будущего восстановления.

Девятая глава переводит спор из интеллектуальной в пастырскую плоскость. Барон считает англо-израилизм опасным не потому, что всякая ошибочная историческая гипотеза автоматически становится ересью, а потому, что здесь историческая гипотеза начинает менять содержание Евангелия, учения о Мессии и Божьих заветах. Теория, по его мнению, поощряет национальную гордость, превращает политический успех в доказательство избранности, присваивает одной языческой по происхождению нации обетования Израиля и тем самым создает ложное основание уверенности перед Богом. Центральная пастырская формула этой части проста: «сегодня вопрос лишь в том, “во Христе” человек или нет». Здесь особенно ясно видно, что книга Барона вовсе не призвана заменить британский этноцентризм еврейским этноцентризмом. Национальное избрание Израиля занимает важное место в его богословии истории, но личное спасение он последовательно связывает только со Христом.

Третья часть книги представляет собой пять пространных примечаний, которые фактически являются отдельными экзегетическими исследованиями. В десятой главе Барон рассматривает тексты, которыми обосновывают различие исторических судеб «Израиля» и «Иуды»: Второзаконие 32, Исаию 8, 28, 40, 54, 62, 65, Псалом 82 и Осию 1. Его метод почти неизменно один и тот же: восстановить литературный и исторический контекст, определить непосредственного адресата, проследить значение ключевого выражения и лишь затем сделать богословский вывод. Особенно нагляден разбор Псалма 82. Фразу о том, чтобы «не вспоминалось более имя Израиля», англо-израильские авторы принимают как пророчество об утрате Израилем своего имени; Барон показывает, что в самом псалме это не Божье обещание, а замысел врагов уничтожить Божий народ. Именно такие эпизоды являются сильнейшей стороной книги, потому что даже читатель, не принимающий всей эсхатологической системы автора, может проверить его контекстуальный аргумент непосредственно по тексту Писания.

Одиннадцатая глава проделывает то же с Новым Заветом. Барон вновь обсуждает «погибших овец дома Израилева», Матфея 21:43, «Еллинское рассеяние», вопрос апостолов о восстановлении царства Израилю и Деяния 1:8. Особенно существенно его толкование последнего текста: слова «до края земли» невозможно превратить в техническое обозначение рассеянных десяти колен; в повествовании Деяний они открывают всемирную миссию среди язычников. Здесь Барон затрагивает еще одну фундаментальную проблему англо-израилизма: эта система превращает универсализацию Евангелия в этнический маршрут внутри скрытого Израиля. То, что в Новом Завете является движением от Израиля ко всем народам, начинает пониматься как движение от одной части Израиля к другой, пока не обнаруживается, что практически все важные народы Британской империи уже так или иначе считаются Израилем.

Двенадцатая глава разбирает обетования Аврааму, Исааку и Иакову о многочисленном потомстве, народах и царях. Англо-израильский силлогизм прост: евреев сравнительно немного, тогда как британцы и американцы многочисленны и могущественны; следовательно, именно в них осуществились обещания патриархам. Барон отвечает на нескольких уровнях. Во-первых, библейские выражения о множестве звезд и песке уже применяются самими библейскими авторами к древнему Израилю, а Послание к Евреям говорит об исполнении обещания многочисленного потомства Авраама. Во-вторых, земное благополучие отдельных поколений связано с послушанием, тогда как рассеяние, напротив, сопровождается уменьшением численности и унижением. В-третьих, окончательную полноту обещаний Барон относит к будущему восстановлению Израиля под властью Мессии. Именно здесь особенно заметна его премилленарная эсхатология: пророчества Исайи и Иеремии он понимает как буквальное будущее национальное умножение народа в мессианском царстве.

Тринадцатая глава касается, пожалуй, самого богословски значимого аргумента англо-израилизма — непрерывности Давидова престола. Если Бог обещал Давиду вечное семя и престол, а в Иерусалиме видимая династия прекратилась, сторонники теории искали ее продолжение в британской монархии. Ответ Барона подчеркнуто христологичен: «Христос — это истинный Сын Давида и единственный законный наследник престола Давида». Поэтому отсутствие непрерывной земной линии царствующих потомков Давида не означает провала обетования. Обетование сохраняется в живом Мессии и окончательно осуществится в Его царствовании. Барон усиливает аргумент параллелью с левитским священством: Иеремия говорит не только о непрерывности Давидова дома, но и о священниках. Если буквальная непрерывность требует существования британского Давидова трона, пришлось бы столь же искусственно искать непрерывное левитское священство. Для Барона же царское и священническое обетования сходятся во Христе, Царе и Священнике. Это одна из самых богословски сильных частей книги.

Четырнадцатая глава обрушивается на так называемые исторические доказательства. Барон показывает, как языческая легенда о Данае превращалась в рассказ о колене Дана, а персонажи греческой мифологии отождествлялись с библейскими фигурами на основании созвучия и воображаемых миграционных маршрутов. Он специально пересказывает легенду о Данае и Египте, чтобы читатель увидел степень произвольности соединения мифологии с историей Израиля. То же относится к ирландской Тефи, Иеремии, якобы доставившему царевну в Ирландию, и генеалогии британского престола. Барон не отрицает культурную ценность легенд; он отрицает право использовать их как фактическое подтверждение заранее сконструированной библейской схемы. В этом смысле его книга сохраняет методологическую актуальность далеко за пределами конкретной темы англо-израилизма: религиозная теория становится особенно устойчивой тогда, когда библейский текст, народная этимология, легенда и исторический пробел начинают взаимно подтверждать друг друга, хотя ни один из элементов сам по себе доказательной силы не имеет.

Пятнадцатая глава разбирает выражение из Бытия о том, что семя Авраама «овладеет вратами врагов своих». Англо-израильтяне превращали «врата» в стратегические морские проходы и указывали на Гибралтар, Мальту, Суэц, Аден и другие британские владения. Барон отвечает лексически: древнееврейское шаар обозначает городские ворота, а через метонимию — город, его управление и власть, но не морской пролив или порт. «Овладеть вратами» означает победить врага и подчинить его город. Это сравнительно короткий раздел, но именно он очень хорошо демонстрирует общий порок опровергаемой системы: современное геополитическое значение слова незаметно переносится в древний текст, после чего современная имперская карта начинает выглядеть исполнением пророчества.

Приложение Горация Бонара выполняет функцию независимого свидетельства. Бонар задает тот же вопрос — «Мы десять колен?» — и приходит к отрицательному ответу прежде всего на историко-культурном основании. Британские языки не семитские, происхождение различных составляющих британского народа прослеживается по иным линиям, нравы и религиозные традиции не демонстрируют израильской преемственности, а массовое переселение миллионов людей с Востока в Британию не могло бы не оставить заметнейших следов. Бонар особенно удачно сравнивает гипотетическое бесследное присутствие израильтян с хорошо засвидетельствованным присутствием римлян: несколько веков римского господства оставили языковые, архитектурные и топонимические следы, тогда как предполагаемая израильская миграция не оставила ничего сопоставимого. Приложение поэтому завершает книгу аргументом от исторической проверяемости и одновременно показывает, что критика англо-израилизма не являлась исключительно личной кампанией Барона.

Главное достоинство книги состоит в том, что Барон очень точно распознает первичную проблему рассматриваемой теории: это не недостаток отдельных исторических фактов, а ошибочная герменевтическая архитектура. Если заранее принять, что Британия является Израилем, практически любое библейское выражение можно превратить в «идентификацию»: острова станут Британскими островами, ворота — Гибралтаром, многочисленное потомство — населением империи, Давидов престол — британской монархией, дым — столпом облачным, а политическое могущество — доказательством избрания. Сам Гораций Бонар суммирует подобные «отождествления», а затем замечает отсутствие реальных исторических, этнографических и лингвистических доказательств. Поэтому сильнейшей стороной Барона оказывается не сарказм над очевидно фантастическими деталями, а постоянное возвращение к вопросу: что данный библейский текст означал в собственном контексте до того, как его начали применять к Британии?

Не менее сильна христологическая направленность его критики. Барон постоянно замечает момент, в котором национальная теория начинает занимать место Мессии. Обетование Давиду сосредоточивается во Христе; Царство Даниила не является Британской империей; наследие народов принадлежит Мессии; особое положение человека перед Богом определяется не воображаемой этнической генеалогией, а отношением ко Христу. Эта часть книги особенно важна для пастырского применения. Автор показывает, насколько легко желание найти собственную нацию внутри библейского повествования превращается в своеобразную сакрализацию национальной истории. Поэтому его критика англо-израилизма имеет более широкое значение и для современных форм христианского национализма, когда экономический успех, военная мощь или геополитическая исключительность начинают рассматриваться как прямые признаки заветной избранности. В приложении эта проблема сформулирована предельно ясно: внешнее величие и процветание нации не являются эквивалентом библейских категорий праведности, истины и святости.

С другой стороны, критическое чтение требует признать и слабости самого Барона. Его исторические источники естественным образом принадлежат началу XX века. Он опирается на доступные ему труды по еврейской истории, этнографии, лингвистике и древности, некоторые из которых сегодня потребовали бы проверки на основании более поздней ассириологии, археологии, исторической географии и генетики. Отдельные уверенные утверждения, например о масштабах перемещения групп между севером и югом или о составе конкретных диаспоральных общин, выводятся из сравнительно ограниченного корпуса свидетельств. Барон убедительно показывает, что англо-израильская теория не доказана, но временами переходит от тезиса «нет оснований считать эти группы отдельным сохранившимся десятиколенным народом» к более сильным формулировкам, которые звучат так, будто историческая судьба всех отдельных потомков северных изгнанников установлена совершенно исчерпывающе. Его собственная реконструкция гораздо вероятнее обсуждаемой им фантастической теории, но не каждая ее деталь обладает одинаковой степенью исторической достоверности.

Еще более очевидной является зависимость книги от определенной эсхатологической системы. Барон не просто доказывает несостоятельность британской идентификации Израиля; он предлагает вместо нее весьма конкретное учение о будущем буквальном восстановлении национального Израиля, его обращении, возвращении в землю и мессианском тысячелетнем царстве. Это видно уже в его толковании Иезекииля 37, пророков и обетований патриархам. Для читателя, разделяющего исторический премилленаризм или близкую к нему евангельскую эсхатологию, эта конструкция будет выглядеть естественным завершением аргумента. Представитель амилленарной, реформатской заветной или иной традиции, напротив, может полностью согласиться с опровержением англо-израилизма, но не принять всех выводов Барона о буквальном земном будущем Израиля. В этом отношении в книге иногда смешиваются два разных тезиса: отрицательный — Британия не является десятью коленами — и положительный — все конкретные пророческие обещания должны исполниться именно в предлагаемой Бароном будущей исторической схеме. Первый тезис обоснован значительно шире и межконфессионально убедительнее второго.

Можно также сожалеть о чрезмерной резкости некоторых страниц. Уже в предисловии Барон просит читателя терпимо отнестись к жестким выражениям и прямо называет англо-израилизм «извращением истины» и «опасным заблуждением». В контексте откровенно фантастических цитат его раздражение понятно, однако современному академическому читателю иногда хотелось бы более четкого различения между шарлатанством, наивной экзегезой, религиозным национализмом и просто ошибочной попыткой согласовать историю с пророчеством. Сарказм делает книгу живой и полемически сильной, но иногда снижает аналитическую точность. Особенно там, где оппонент действительно ошибается, наиболее разрушительным ответом обычно оказывается спокойная демонстрация ошибки без дополнительных оценочных эпитетов. Лучшие страницы Барона как раз таковы: его разбор Псалма 82, Деяний 1:8, Давидова престола и слова «врата» убедителен именно потому, что контекст и язык текста сами делают основную работу.

Книга будет особенно полезна пасторам, проповедникам и преподавателям Библии, потому что она на конкретном материале показывает опасность богословия, построенного на цепочках вырванных из контекста стихов. Студенты библеистики получат хороший практический пример того, как необходимо проверять адресата пророчества, историческую ситуацию, семантику слов и канонический контекст. Людям, интересующимся историей евангельского отношения к Израилю, труд полезен как документ раннего христианского сионистского или реставрационистского мышления, в котором защита исторической идентичности еврейского народа соединяется с убеждением в необходимости веры в Иисуса как Мессию. Для исследователей истории религиозного национализма книга представляет интерес как полемика против попытки превратить Британскую империю в субъект ветхозаветных обетований. Обычному читателю, встретившему современные разновидности «британского Израиля», «христианской идентичности» или иных этногенеалогических теорий, она может предоставить весьма эффективный набор вопросов: откуда взят источник, что реально говорит текст, существует ли независимое историческое подтверждение и не появился ли вывод раньше доказательств.

В итоге значение «Истории “потерянных” колен» выходит далеко за пределы давно ослабевшего англо-израильского движения. Ее основная тема — ответственность толкователя перед текстом. Барон показывает, что библейское пророчество особенно легко сделать служанкой политической идеологии именно потому, что язык пророчества богат образами, великими обещаниями и эсхатологическими перспективами. Чтобы не превратить Писание в зеркало собственных национальных желаний, необходимо то, к чему он вновь и вновь возвращает читателя: исторический контекст, литературный контекст, значение слов, целостное свидетельство канона и христологический центр Библии. Его собственная эсхатологическая система может и должна обсуждаться, некоторые исторические аргументы нуждаются в обновлении, а полемическая риторика временами чрезмерна. Но центральное разоблачение остается чрезвычайно сильным: величие современной державы не дает ей права присваивать себе имя библейского Израиля, а созвучие имен, национальные легенды и выборочные пророческие формулы не превращаются в историю от одного лишь многократного повторения. Поэтому труд Барона стоит читать не только как опровержение необычной теории о десяти коленах, но и как предупреждение против всякого богословия, в котором сначала выбирают желаемую идентичность, а затем заставляют Писание ее подтвердить. Именно в этом отношении книга сохраняет неожиданную современность и может принести богословскому клубу наибольшую пользу: она учит не столько тому, где искать «потерянные колена», сколько тому, каким образом не потерять сам смысл библейского текста в процессе его толкования.