Барон – Раб Господень

Книга Давида Барона «Раб Господень. Страдания Мессии и грядущая слава. Толкование 53 главы Исаии», представленная в русском издании 2013 года, принадлежит к тому типу богословских исследований, в которых экзегеза, апологетика, история толкования и духовное наставление сознательно соединены в единое целое. Уже подзаголовок точно определяет предмет труда: перед читателем не комментарий ко всей книге Исаии, а обстоятельное исследование одного сравнительно небольшого пророческого текста — Ис. 52:13–53:12, который Барон считает не просто одним из мессианских мест Ветхого Завета, но своего рода богословским центром пророческого откровения. Русское издание выпущено иерусалимским издательством «Керен Ахва Мешихит», что вполне соответствует миссионерской направленности самого произведения: книга адресована не только христианскому читателю, желающему глубже понять крест Христов, но и еврейскому читателю, перед которым автор стремится доказать, что христианское мессианское прочтение Исаии 53 не является поздней церковной подстановкой, а имеет глубокие основания как в самом еврейском тексте, так и в древней иудейской традиции. Вступительное слово характеризует Барона как еврейского христианского миссионера, хорошо знакомого с раввинистической мыслью, и одновременно как исследователя, способного сочетать духовную убежденность со «здравым, освящённым научным подходом». Именно это сочетание определяет сильные стороны книги и одновременно объясняет некоторые её ограничения.

Историко-богословский контекст труда раскрывается прежде всего в той полемике, которую ведёт сам Барон. Для него Ис. 53 находится в центре конфликта между тремя большими герменевтическими направлениями: древним мессианским прочтением, позднейшим раввинистическим истолкованием Раба Господня как Израиля и рационалистической христианской экзегезой, стремящейся объяснить пророчество без сверхъестественного предвидения и без прямого исполнения во Христе. Барон пишет изнутри классической евангельской христологии и не скрывает своей исходной посылки: Иисус из Назарета есть обещанный Мессия Израиля, а страдания, смерть, погребение, воскресение и прославление Иисуса являются историческим ключом к пророчеству. В его собственном предисловии исследование Ис. 53 описывается как опыт, ещё более утвердивший его в убеждении, что Писание несёт на себе «печать их Божественного Автора — небесный знак — оттиск вечности». Поэтому книга никогда не претендует на религиозно нейтральную экзегезу. Барон исследует текст как верующий и как миссионер. Однако его цель шире простой полемической победы. Он прямо говорит, что книга должна не только опровергнуть немессианские интерпретации, но и укрепить веру, открыть смысл искупления и помочь христианину более содержательно «проповедовать Иисуса», начиная именно с Ис. 53.

Этому двойному замыслу соответствует архитектура книги. Первая часть состоит из четырёх глав и представляет критическое исследование немессианских толкований; вторая также включает четыре главы, но уже посвящена последовательному истолкованию самого пророчества. Завершает труд приложение о страдающем Мессии в раввинистических источниках. Барон сам объясняет, что в первой части невозможно было избежать полемики, поскольку прежде необходимо «очистить поле» и показать основание мессианской интерпретации, тогда как во второй он стремился уменьшить количество критических отступлений и сделать толкование духовно назидательным. В результате книга движется от вопроса «кто есть Раб?» к вопросу «что совершает Раб?», а затем — «каковы плоды Его страданий?». Эта последовательность весьма существенна. Для Барона христология Ис. 53 неотделима от сотериологии: невозможно правильно понять заместительное искупление, пока не установлена личность страдающего Раба, и невозможно понять Его последующую славу, не увидев, что она является плодом добровольного искупительного уничижения.

Первая глава первой части, «Драгоценный камень пророчества и его оправа», задаёт масштаб всему исследованию. Барон собирает высказывания Августина, Поликарпа, Лютера и других христианских авторов, чтобы показать необычайное место Ис. 53 в истории церковного чтения Ветхого Завета. Глава называется «пятым Евангелием», поскольку, по мнению автора, её язык настолько конкретно описывает унижение, смерть и последующее возвышение Мессии, что пророчество напоминает ретроспективное евангельское повествование. Но наиболее интересен не сам риторический восторг, а попытка поместить Ис. 53 в литературную структуру Ис. 40–66. Барон рассматривает последние двадцать семь глав как большую мессианскую композицию, которую делит на три группы по девять глав. В первой акцент падает на освобождение и Кира, во второй — на более глубокое искупление посредством Раба Господня, а в третьей — на восстановление и будущую славу Божьего народа. Ис. 52:13–53:12 оказывается в центре центральной секции. Отсюда его знаменитая формула: «53 глава образует сердцевину и центр всего Ветхозаветного пророчества». Даже если современный исследователь не согласится с такой почти геометрической аргументацией, нельзя не признать, что Барон верно видит важную литературно-богословскую функцию этого текста: здесь мотив Раба Господня, спасения Израиля, свидетельства народам, страдания и славы действительно концентрируется с исключительной силой. Главной догматической истиной этого центра Барон считает заместительную жертву: Ис. 53:5 для него является не просто одним из стихов главы, а богословским ключом ко всей композиции.

Вторая глава переносит читателя в историю древнего еврейского толкования. Здесь проявляется одна из наиболее ценных особенностей книги: Барон не ограничивается христианскими комментариями, а постоянно обращается к Таргумам, Талмуду, Мидрашам, средневековым раввинам и еврейской литургии. Его аргумент заключается не в утверждении, будто древнее иудейское толкование было единообразным; напротив, он признаёт наличие путаницы и противоречий. Но он стремится доказать, что мессианское понимание Ис. 53 не было чуждо раннему иудаизму. Таргум Ионатана начинает толкование словами о Рабе как о возвышенном Мессии, хотя затем распределяет страдания между Израилем и Мессией; Вавилонский Талмуд связывает с Ис. 53 образ поражённого болезнями Мессии. Особенно важны для Барона признания позднейших еврейских авторов: Абрабанель сообщает, что во многих древних толкованиях текст относили к будущему Мессии, а Моше Альшех утверждает, что раввины видели в начале пророчества Мессию-Царя. Барон противопоставляет этой традиции получившее впоследствии влияние толкование Раши, относящее Раба к Израилю как народу. Особенно сильным материалом становятся для него литургические тексты Судного дня, где Мессия изображается несущим грехи и беззакония народа. Тем самым автор добивается важного апологетического результата: христианское прочтение страдающего Мессии не может быть просто отвергнуто как совершенно чуждое еврейской традиции.

Третья глава исследует современное для Барона еврейское и рационалистическое христианское истолкование. Здесь он формулирует чрезвычайно удачное наблюдение, заимствованное из предшествующей научной традиции: «Вопрос не в том какова картина… но чей образ и подобие на ней изображены». Сам портрет, утверждает автор, достаточно ясен: перед нами презрение, несправедливое страдание, молчание страдальца, смерть, погребение, жертвенный характер страданий, последующее продолжение жизни, оправдание многих, ходатайство и возвышение. Спор касается идентификации субъекта. Барон подробно представляет национальное толкование, особенно в форме, предложенной Менаше бен Исраэлем: Рабом является Израиль, униженный языческими народами, но в будущем оправданный и возвеличенный; язычники признают, что неправильно истолковывали его страдания и сами были причиной этих страданий. Барон не довольствуется карикатурным пересказом позиции противника: он приводит большой парафраз текста, чтобы читатель увидел внутреннюю логику национального прочтения. Это достоинство его метода. Хотя автор никогда не скрывает несогласия, он всё же предоставляет конкурирующей интерпретации достаточно пространства, прежде чем приступить к опровержению.

Четвёртая глава первой части становится собственно экзегетическим опровержением коллективного истолкования. И здесь Барон начинает с уступки: Израиль действительно неоднократно называется «рабом Господним» в Ис. 41, 43 и 44. Но далее он выстраивает одно из самых содержательных богословских рассуждений книги: Израиль как народ был призван быть Божьим рабом, однако не исполнил своего призвания; поэтому образ Раба постепенно сосредоточивается в одном совершенном Представителе Израиля, Который одновременно принадлежит Израилю, воплощает его истинное призвание и становится Искупителем самого Израиля. Особенно важен Ис. 49:1–6, где Раб назван Израилем и одновременно получает поручение восстановить Иакова и собрать Израиля. Для Барона именно это делает невозможным простое отождествление Раба с национальным целым. В Ис. 53 различие становится ещё более очевидным: Раб страдает «за преступления народа Моего». Кроме того, Он изображён как безвинный, добровольный и несопротивляющийся страдалец, чьи страдания завершаются смертью. В богословском отношении здесь проявляется важная категория представительного мессианства: Мессия является истинным Израилем именно потому, что исполняет перед Богом то призвание, которое коллективный Израиль исполнить не смог.

Вторая часть начинается резким изменением тона. Барон больше не занимается преимущественно историей интерпретации, а переходит к почти построчному толкованию. Он делит Ис. 52:13–53:12 на три движения: вступительное Божье представление Раба и краткое предвосхищение Его страданий и славы; покаянное признание Израиля в Ис. 53:1–9; наконец, заключительное описание плодов страдания и прославления Раба. Для автора важно, что пророчество начинается и заканчивается славой, тогда как между этими двумя вершинами расположена «долина» унижения. Это определяет христологическую драматургию всего текста: путь к царскому возвышению проходит не мимо страдания, а через него.

В первой главе второй части Барон подробно исследует формулу «Вот Раб Мой». Он связывает её с ветхозаветными образами «Вот Царь твой», «Вот Муж», «Вот Бог твой» и на этом основании выстраивает четырёхгранную христологическую типологию, которую затем соотносит с четырьмя Евангелиями. С современной литературной точки зрения такое соотнесение четырёх ветхозаветных формул с четырьмя Евангелиями трудно считать доказательной экзегезой; это скорее каноническая и гомилетическая типология. Но она показывает характер мышления Барона: он читает Библию как внутренне согласованное целое, в котором отдельные мотивы освещают друг друга через столетия. Значительно сильнее его наблюдение над понятием Раба как полного послушания Божьей воле. В отличие от грешного человечества, стремящегося к автономии, Мессия приходит исполнить волю Пославшего Его и принимает образ Раба. Поэтому Его «благоуспешность» — не земной успех, а совершенное осуществление спасительной миссии. Барон соединяет это с последующим тройным возвышением Раба и соотносит его с воскресением, вознесением и прославлением.

Особое внимание здесь уделено Ис. 52:14–15. Обезображенный вид Раба Барон понимает как предельное выражение глубины Его унижения, а последующее молчание царей — как контрастирующее с этим унижением признание Его славы. При этом он вступает в филологический спор о глаголе, который в некоторых переводах передаётся как «приведёт в изумление», а в других как «окропит». Барон защищает значение «окропит», ссылаясь на употребление соответствующего еврейского глагола в культовом контексте очищения и кропления кровью. Для него это не мелкая филологическая деталь: если чтение «окропит народы» верно, то уже в прологе пророчества Раб получает священническую функцию. Таким образом, Его страдания с самого начала понимаются не просто как мученичество праведника, но как очищающее и искупительное служение. В этом месте хорошо виден метод Барона в его лучшем выражении: лексика еврейского текста, левитская культовая система, контекст книги Исаии и новозаветная христология взаимно интерпретируют друг друга.

Вторая глава второй части, самая объёмная в книге, посвящена Ис. 53:1–9. Барон понимает этот раздел как будущую покаянную исповедь Израиля, который однажды узнает в отвергнутом Иисусе собственного Мессию. Он обращает внимание на пророческий перфект: будущая реальность изображается как уже совершившаяся, настолько она определённа в Божьем замысле. Образ ростка из сухой земли толкуется как указание на неприметность земного начала Иисуса. Мессия не входит в историю как воинственный монарх, соответствующий национальным ожиданиям; Он растёт в скромности и внешней незначительности. Барон удачно показывает внутреннее противоречие между человеческим представлением о славе и Божьей формой мессианского величия: люди ожидали политического избавителя, тогда как Бог послал кроткого Раба, готового принести Себя в жертву. Следующий шаг — «презрен и умалён пред людьми». Барон связывает эти слова с историческим неприятием Иисуса, а выражение «муж скорбей» понимает не как указание на болезненность Христа, а как характеристику всей Его земной жизни, отмеченной соприкосновением с человеческим грехом, отвержением и страданием.

Именно здесь особенно важно заметить двойственность полемической риторики автора. В некоторых местах его язык об иудаизме чрезвычайно резок и сегодня может звучать несправедливо обобщающим. Но книга содержит и крайне важную нравственную оговорку, без которой оценка Барона была бы неполной. Он прямо признаёт, что позднейшая еврейская враждебность к Иисусу отчасти объясняется многовековыми страданиями евреев от рук людей, называвших себя христианами; более того, он пишет, что в таких обстоятельствах евреи сталкивались не с подлинным Иисусом, а с Его карикатурой в лице преследующего «христианского мира». Это замечание обнаруживает в Бароне не только полемиста, но и человека, болезненно сознававшего трагедию взаимоотношений Церкви и Израиля. Он даже обращает обвинение назад к христианскому читателю: прежде чем осуждать тех, кто отверг Мессию в первом веке, следует спросить, действительно ли современный христианин принимает Христа в Его смирении, поношении и требовании самоотречения. Благодаря этому книга временами поднимается выше апологетического спора и превращается в исследование человеческой склонности отвергать Бога, когда Он приходит не в ожидаемой форме.

Стихи 4–5 являются для Барона догматическим сердцем всей главы. Он подробно исследует глагол nasa — «нести» — и его употребление в Левите, особенно в контексте перенесения вины и искупительного жертвоприношения. Его вывод выражен предельно ясно: «Смысл не просто в том, что Раб Господень сделался общником наших страданий», но в том, что Он понёс то, что по праву должны были понести другие. Здесь Барон защищает именно заместительное понимание искупления. Христос не просто сострадает человечеству и не просто демонстрирует любовь; Он занимает место виновных и переносит следствие их греха. Однако автор не сводит искупление исключительно к юридической схеме. Он связывает «ранами Его мы исцелились» с восстановлением человека, а чудеса исцеления Иисуса рассматривает как предвосхищение окончательного освобождения не только от вины, но и от всех последствий падения, включая телесную смерть. Поэтому сотериология Барона включает прощение, оправдание, освящение, телесное воскресение и окончательное восстановление творения.

В шестом стихе автор видит нравственную необходимость страдания Мессии. Все люди уподоблены разбежавшимся овцам: проблема греха универсальна, но вина при этом остаётся личной — «каждый» пошёл своей дорогой. Именно поэтому спасение не может заключаться в простом внешнем освобождении Израиля или человечества от политического угнетения. Человек нуждается в примирении с Богом. Барон подчёркивает контраст между рассеянием грешников и сосредоточением их вины на одном Рабе: всё то, что было «нашим», Бог сводит на Нём. Затем седьмой стих раскрывает добровольность страдания. Раб не является беспомощной жертвой обстоятельств; Он сознательно подчиняется. Его молчание перед обвинителями истолковывается в свете молчания Иисуса перед Синедрионом и Пилатом, а образ агнца становится мостом к новозаветному языку «Агнца Божьего». Очень важно, что для Барона Божий суверенитет и человеческая ответственность не взаимоисключаются: люди совершают несправедливость, но Раб добровольно предаёт Себя, а Бог обращает человеческое зло в средство искупительного замысла.

Толкование восьмого стиха демонстрирует и сильную, и проблематичную стороны Барона. Он честно признаёт огромную сложность еврейского текста и разнообразие возможных переводов выражения «от уз и суда Он был взят» и фразы о Его «роде». Вместо того чтобы скрыть филологическую неопределённость, автор перечисляет основные варианты и лишь затем предлагает собственный. Это свидетельствует о подлинной экзегетической добросовестности. Но после выбора варианта Барон довольно быстро соединяет его с обстоятельствами суда над Иисусом, иногда переходя от вероятного соответствия к утверждению точного пророческого предсказания. Самое важное для его общей аргументации содержится в конце стиха: «за преступления народа Моего претерпел казнь». Здесь он снова настаивает, что «народ Мой» обозначает Израиль, поэтому Раб, страдающий за Израиля, логически не может быть просто самим Израилем. Девятый стих о гробе со злодеями и погребении у богатого интерпретируется как удивительно конкретное соответствие распятию Иисуса между преступниками и Его погребению Иосифом Аримафейским. Барон видит здесь особое вмешательство Божьего провидения: люди назначили Рабу бесчестное погребение, но Бог засвидетельствовал Его невиновность даже в обращении с телом после смерти.

Третья глава второй части начинается с Ис. 53:10 и перехода от смерти к воскресению и славе. Барон особенно серьёзно относится к трудной формуле «Господу угодно было поразить Его». Она не означает, по его мысли, какого-либо наслаждения Бога страданием невиновного. Речь идёт о суверенном благоволении к искупительному замыслу, в котором страдания Раба становятся средством спасения. Здесь автор касается одной из самых трудных проблем христианской доктрины искупления: каким образом праведный Бог может желать страдания Праведника? Ответ Барона строится на добровольности Сына, единстве Божьего спасительного замысла и благословенных плодах жертвы. Особое место занимает слово asham — жертва повинности. Барон различает жертву за грех и жертву повинности, видя в последней акцент не просто на очищении, но на удовлетворении нарушенной справедливости и возмещении долга. Поэтому он может сформулировать свой вывод с редкой для всей книги ясностью: «Значительность Его смерти была донесена до нас настолько ясно и недвусмысленно, насколько мог позволить язык Танаха».

Следующие слова — «Он узрит потомство долговечное» — позволяют Барону перейти непосредственно к воскресению. Если Раб уже «отторгнут от земли живых», но после смерти видит своё потомство и продолжает жить, утверждает автор, пророчество само требует выхода за пределы смерти. «Потомство» поэтому истолковывается не биологически, а духовно: это новая семья искупленных, состоящая из евреев и язычников, возникшая в результате смерти и воскресения Мессии. Долгота дней становится для Барона языком воскресшей, неразрушимой жизни. В этом он связывает Исаию с Пс. 15, Пс. 21 и новозаветным провозглашением воскресения. Наконец, выражение о благоуспешном исполнении воли Господней расширяет перспективу от индивидуального спасения к истории Царства: Раб восстанавливает Израиль, становится светом народов, распространяет Божье спасение до концов земли и приводит Божий замысел к космическому примирению. Здесь особенно ясно видно, что для Барона Ис. 53 — не только пророчество о Голгофе, но сжатая картина всей мессианской миссии от уничижения до окончательного царствования.

В последней главе Бог, согласно Барону, вновь Сам становится говорящим и подтверждает исповедание покаявшегося Израиля. «Подвиг души» Раба включает всю внутреннюю глубину Гефсимании и креста, но результатом становится удовлетворение: Он увидит плод Своей жертвы. Это удовлетворение имеет эсхатологическую полноту. Оно включает не только отдельных спасённых, но и совершенную Церковь, обращённый Израиль, распространение познания Бога по земле и, в конечном итоге, новое небо и новую землю. Особенно содержательно толкуются слова «Праведник, Раб Мой, оправдает многих». Барон понимает «познание Его» не как абстрактную информированность, а как личное, опытное, верующее познание Мессии. Уникально праведный Раб наделяет других праведностью, причём это оправдание тесно связано с Его собственным совершенным послушанием. В этом месте книга соприкасается с павловской богословской логикой Рим. 5. Но Барон не допускает превращения оправдания в голую юридическую фикцию. Его краткая формула чрезвычайно удачна: «Мы оправданы с тем, чтобы также быть освящёнными и прославленными». Таким образом, в его сотериологии вменённая праведность и преобразованная жизнь должны оставаться неразделимыми.

Последние строки Ис. 53 позволяют Барону завершить исследование мотивами победы и священнического ходатайства. Раб получает «часть между великими», потому что добровольно излил душу на смерть, был причтён к злодеям, понёс грех многих и ходатайствовал за преступников. Особенно важен последний мотив. Ходатайство не заканчивается крестом: молитва «Отче, прости им» становится историческим проявлением служения, которое продолжается в небесном первосвященстве Христа. Именно поэтому книга завершается не отвлечённым догматическим итогом, а призывом молиться об Израиле. В этом обнаруживается миссионерское сердце Барона: вся его полемика имеет целью не интеллектуальное унижение оппонента, а надежду на примирение Израиля с его Мессией. Даже там, где язык автора оказывается чрезмерно резким, конечный горизонт остаётся не осуждением, а восстановлением.

Приложение «Страдающий Мессия Синагоги» существенно повышает ценность книги. Барон систематически собирает тексты из Таргума, Талмуда, Мидрашей, Песикты, литургии и Зоара, в которых Мессия каким-либо образом оказывается связан со страданием, несением греха или ходатайством. Он начинает с Таргума, где Ис. 52:13 прямо открывается словами «Вот раб Мой, Мессия», хотя последующее толкование переносит собственно страдания на Израиль. Особенно выразительна Песикта Раббати, где Мессия добровольно соглашается принять страдания ради спасения Израиля; Барон приводит слова Мессии о том, что Он принимает это «с радостью души» ради спасения народа. Ещё более поразителен литургический текст Йом-Кипура, в котором «праведный Мессия» несёт ярмо преступлений народа, изранен за его беззакония и приносит ему исцеление. Наконец, Зоар содержит образ Мессии, принимающего на Себя болезни и наказания Израиля, которые иначе народ не смог бы понести. Эти материалы не доказывают автоматически христианское истолкование Ис. 53, но чрезвычайно убедительно опровергают упрощённое представление, будто идея страдающего за народ Мессии была совершенно неизвестна иудаизму.

Сильнейшая сторона труда Барона состоит именно в этом соединении нескольких уровней чтения. Он одновременно работает с еврейской лексикой, литературной структурой Исаии, левитскими жертвоприношениями, историей еврейского толкования, Новым Заветом и систематической доктриной искупления. Для проповедника это делает книгу особенно плодотворной: практически каждый стих Ис. 53 помещается в широкое библейское поле, а комментарий постоянно возвращает читателя к центральным категориям греха, замещения, прощения, оправдания, освящения, воскресения, ходатайства и будущей славы. Не менее важно, что Барон не превращает Ис. 53 в доказательный текст одной-единственной догмы. Заместительное искупление находится в центре, однако вокруг него выстраиваются священство Мессии, победа над смертью, образование нового народа Божьего, миссия среди язычников, восстановление Израиля и обновление творения. Поэтому книга намного богаче, чем обычная апологетическая брошюра на тему «доказывает ли Исаия 53 мессианство Иисуса».

Другим достоинством является редкое для популярной евангельской литературы серьёзное отношение к иудейским источникам. Барон способен спорить с Раши, Кимхи, Абрабанелем или Менаше бен Исраэлем именно потому, что читает их и позволяет их аргументам прозвучать. При этом его собственная идентичность человека еврейского происхождения, посвятившего жизнь христианскому свидетельству среди евреев, придаёт книге особую внутреннюю напряжённость. Он спорит не с абстрактным «чужим народом», а с традицией, которая была его собственным культурным миром. Поэтому особенно значимо его признание преступлений, совершавшихся против евреев во имя христианства. Эта внутренняя самокритика не устраняет всех проблем его полемического языка, но показывает, что его конечное намерение принципиально отличается от религиозного антисемитизма.

Вместе с тем именно полемическая природа книги создаёт её наиболее существенные слабости. Современному читателю необходимо постоянно различать сильную экзегезу Барона и исторически обусловленную риторику его времени. Формулировки о «слепоте» Синагоги, её «ущербной совести», самодовольстве или сознательном уклонении от очевидного мессианского смысла нередко слишком быстро превращают сложное многовековое развитие еврейской экзегезы в историю ухода от первоначально ясной истины. Тезис о почти всеобщем древнем мессианском прочтении, позднее вытесненном национальной интерпретацией вследствие антихристианской полемики, заслуживает гораздо более осторожной исторической проверки. То же относится к предположению, что отсутствие Ис. 52:13–53:12 в традиционном цикле публичных чтений связано именно с желанием избежать христианских выводов. Барон предлагает эту связь риторически убедительно, но не даёт такого исторического доказательства, которое позволило бы считать вопрос окончательно решённым. Поэтому книгу следует ценить как важнейший образец евангельской мессианской апологетики, но не превращать её исторические реконструкции в последнее слово современной иудаики.

Есть и герменевтическое ограничение более фундаментального характера. Для Барона Новый Завет является нормативным ключом к Ветхому, поэтому совпадение Ис. 53 с евангельским повествованием не просто подтверждает одну из возможных интерпретаций, а окончательно раскрывает исходный смысл пророчества. Для христианского канонического богословия такой подход вполне последователен: Церковь действительно читает Моисея и пророков в свете Христа. Но в академическом обсуждении необходимо отличать канонико-христианское прочтение от вопроса о значении текста в его первоначальной историко-литературной среде. Барон не всегда выдерживает это различие. Кроме того, его полемика направлена преимущественно против рационализма XVIII–XIX веков и потому лишь частично отвечает тем вопросам, которыми занимается современная критическая библеистика: литературной композицией Песен Раба, историей формирования Ис. 40–55, коллективной и индивидуальной репрезентацией, внутрибиблейской переработкой образа Израиля и множественностью рецепций текста. В этом смысле книга сохраняет богословскую силу, но нуждается в дополнении более современными исследованиями.

Некоторые догматические выводы Барона также следует воспринимать как принадлежащие конкретной евангельской традиции, а не как единственно возможные среди всех христианских школ. Особенно это касается подробной схемы будущего национального обращения Израиля, восстановления его особого мессианского служения и отдельных элементов будущего царства. Для Барона это органическая часть Ис. 53 и всего Ис. 40–66; читатели иных эсхатологических традиций могут согласиться с христологическим и сотериологическим центром его аргументации, не принимая полностью его пророческой схемы. Подобным образом юридическая и заместительная модель искупления занимает настолько доминирующее место, что другие новозаветные аспекты креста — победа над силами зла, новое творение, объединение человечества во Христе, участие верующих в смерти и воскресении Мессии — хотя и присутствуют, могли бы быть разработаны более равномерно. Тем не менее Барона было бы несправедливо обвинять в совершенно узкой «теории наказания»: его учение об искуплении значительно шире, чем подобная карикатура, поскольку оно охватывает исцеление, освящение, священническое ходатайство, воскресение и эсхатологическое обновление.

Наибольшую пользу книга принесёт пастырям и проповедникам, которым требуется глубокий богословский материал для проповеди по Ис. 52:13–53:12: здесь чрезвычайно много межтекстовых связей, филологических наблюдений и ясных формулировок искупительной истины. Для студентов богословия труд особенно ценен как пример конфессиональной экзегезы, в которой знание оригинального языка соединено с историей интерпретации; однако студентам необходимо читать его рядом с современными комментариями, чтобы видеть, где заканчивается текстуальный аргумент и начинается апологетическая реконструкция. Для участников еврейско-христианского диалога важнейшим материалом будет приложение и использование раввинистических источников, но одновременно именно здесь потребуется максимальная осторожность с устаревшей полемической лексикой. Для подготовленного мирянина книга способна существенно углубить понимание страданий Христа, хотя медленное рассмотрение еврейских слов и многочисленные цитаты древних толкователей потребуют терпения. Наконец, для исследователя истории евангельского богословия труд представляет интерес как яркий документ той формы еврейско-христианской апологетики, которая стремилась вернуть мессианскую христологию внутрь еврейского мира Писания, а не рассматривать христианство как религию, возникшую в отрыве от Израиля.

В конечном счёте «Раб Господень» остаётся значительной книгой не потому, что все её исторические аргументы равно убедительны и не потому, что каждая предложенная Бароном филологическая деталь должна быть принята безоговорочно. Её непреходящая сила заключается в том, что автор заставляет читателя увидеть Ис. 53 как единую богословскую драму: Божий Раб появляется без мирской привлекательности, отвергается, принимает чужую вину, добровольно идёт к смерти, оказывается среди преступников, однако после смерти живёт, видит плод Своего труда, оправдывает многих, получает царскую славу и продолжает ходатайствовать за грешников. Для Барона всё это сходится в Иисусе из Назарета не как набор отдельных «доказательств», а как целостный портрет. Поэтому книга одновременно является комментарием, апологией и исповеданием веры. Даже читатель, который пожелает скорректировать её исторические обобщения и дополнить её современной библеистикой, едва ли сможет пройти мимо главного богословского вызова, который Барон ставит перед ним: если страдающий Раб действительно является центром пророческой надежды, то Божья слава открывается не вопреки уничижению, а через него; Божье царство утверждается не насилием, а жертвенным послушанием; а оправдание грешника становится возможным потому, что Праведник принимает на Себя то, что принадлежало виновным, и сообщает им то, что принадлежит Ему. Именно эта логика — от страдания к славе, от замещения к оправданию, от смерти к воскресению и от отвержения к всемирному признанию — делает книгу Барона богословски цельным и духовно сильным исследованием одной из самых значительных глав пророческого Писания.