Барроуз Джереми - Учись быть счастливым

Книга Джереми Барроуза «Учись быть счастливым», вышедшая в русском переводе в издательстве «Мирт» в 2009 году, требует с самого начала одного существенного уточнения: перед нами не полный перевод знаменитого пуританского трактата The Rare Jewel of Christian Contentment, впервые опубликованного в 1648 году, а его упрощенный и сокращенный вариант. Русское издание прямо сообщает об этом уже на титульном листе, а в предисловии Филипп Тейт поясняет, что оригинальное произведение представляет собой развернутое толкование Флп. 4:11, отличается многочисленными доказательствами и сознательными повторениями, тогда как в адаптации материал был сокращен и несколько перестроен; в частности, порядок последних двух глав был изменен ради большей, по мнению редактора, логичности. Поэтому рецензировать эту книгу следует одновременно в двух измерениях: как изложение духовного наследия самого Барроуза и как популяризированную современными редакторами версию одного из классических текстов английского пуританизма. Это различие окажется особенно важным при оценке достоинств и недостатков книги, поскольку часть ее стилистических особенностей, упрощений и даже терминологических сдвигов принадлежит, вероятно, не столько самому пуританскому автору XVII века, сколько позднейшему редакционному переосмыслению.

Исторически труд Барроуза принадлежит к эпохе огромного напряжения в английском протестантизме. Джереми Барроуз жил в 1599–1646 годах, получил образование в Кембридже, некоторое время служил в Роттердаме, а после возвращения в Англию в 1642 году стал известным проповедником и участвовал в работе Вестминстерской ассамблеи. Русское издание особо отмечает его миролюбивый характер и одновременно его принадлежность к меньшинству делегатов, не согласившихся с большинством по вопросу церковного устройства. Уже этот контекст помогает понять внутренний строй его богословия: это духовность человека, жившего не в спокойном и благополучном обществе, а в эпоху церковных конфликтов, политических потрясений и религиозной неопределенности. Не случайно центральным предметом его размышления становится не способ достижения комфортной жизни, а способность верующего сохранять внутренний покой тогда, когда внешняя жизнь этому покою совершенно не способствует. В этом смысле книга значительно глубже своего русского названия. Она не столько объясняет, «как стать счастливым» в современном психологическом понимании, сколько раскрывает природу христианского довольства, то есть такого состояния души, при котором человек, не переставая скорбеть, страдать и ощущать боль, остается примиренным с Божьим промыслом.

Само предисловие фактически предупреждает читателя против поверхностного понимания слова «счастье». Речь не идет о получении всего желаемого, постоянной улыбке или пассивном, унылом согласии с обстоятельствами. Под счастьем подразумевается «глубокое внутреннее удовлетворение», возникающее из осознания присутствия Бога и позволяющее верующему не роптать даже тогда, когда обстоятельства складываются против него. Это определение чрезвычайно важно для всей книги. Если читать ее как руководство к эмоциональному благополучию, значительная часть рассуждений Барроуза покажется чрезмерно жесткой. Если же понимать ее в классической христианской категории contentment — довольства в Боге, внутреннего согласия веры с Его провидением, — логика автора становится гораздо яснее. В сущности, Барроуз задает вопрос: каким образом Павел мог сказать, что «научился быть довольным» и в изобилии, и в недостатке? Ответ автора состоит в том, что довольство является не результатом благоприятных обстоятельств, а плодом благодати, изменяющей сердце.

Первая глава поэтому начинается с радикального переноса центра человеческого счастья с творения на Творца. Павлово признание в Флп. 4:11–12 противопоставляется обычному человеческому предположению, будто удовлетворение достигается накоплением благ. Центральное утверждение Барроуза предельно просто: «Бог — вот единственный источник подлинного счастья». За этой лаконичной фразой стоит вполне определенная догматическая структура. Счастье Бога не зависит от чего-либо вне Его Самого; внутри Троицы существует совершенная полнота. Следовательно, и человеческое довольство не может быть создано набором внешних условий. Оно должно быть даровано человеку через причастность к полноте Христа. Поэтому благочестие и довольство у Барроуза не являются двумя параллельными добродетелями: довольство вырастает из отношения человека к Богу. Христианин может лишиться имущества, здоровья или привычного положения и тем не менее не лишиться источника своей радости, потому что этот источник находится не в данных вещах.

Здесь же автор делает необходимое пастырское уточнение. Христианское довольство не является стоическим бесчувствием. Верующий скорбит при несчастье, сострадает страданиям других, молится об избавлении и может говорить Богу о своих проблемах. Разница проходит не между чувствующим и бесчувственным человеком, а между молитвой и ропотом. Зрелый христианин приносит свою боль Богу, продолжая повиноваться и доверять Ему. Это одна из наиболее ценных мыслей книги, поскольку она позволяет отличить пуританскую доктрину довольства от карикатурного представления о христианстве как подавлении эмоций. Барроуз не требует перестать страдать; он требует перестать превращать страдание в обвинительный акт против Бога.

Вторая глава, названная «Великая тайна», раскрывает парадоксальный характер такого довольства. Христианское счастье может одновременно включать неудовлетворенность: верующий доволен Богом, но не доволен своим грехом; он имеет мир, но жаждет большей святости; он принимает обстоятельства, но не примиряется со своей духовной холодностью. Здесь автор особенно настойчиво меняет саму логику человеческого желания. Мир предполагает, что счастье достигается увеличением собственности, тогда как христианство учит уменьшению необузданных желаний. Проблема человека заключается не только в том, что он имеет слишком мало, но и в том, что он слишком многого требует. Поэтому истинное довольство связано не столько с ростом дохода, сколько с дисциплиной желания. Более того, Барроуз предлагает неожиданную терапию тревоги: иногда нужно не перестать беспокоиться, а начать беспокоиться о более важном. Если человека гораздо сильнее тревожит потеря удобства, чем собственный грех, его система ценностей уже нарушена. Страдание же может стать средством, посредством которого Бог разрушает власть греховной природы и приближает человека к Себе.

Кульминацией этой главы становится утверждение, что внешнее обладание и внутреннее довольство вообще принадлежат к разным порядкам существования: «истинное счастье зависит не от материальных богатств, а от нашего внутреннего состояния». Но это «внутреннее состояние» у Барроуза не следует понимать психологически автономно. Оно определяется освящающим действием Бога. Именно поэтому следующие страницы переводят разговор от самодисциплины к Христу. В страдании верующий должен размышлять не просто о позитивных аспектах жизни, а о страдающем Христе, Который знает бедность, несправедливость, физическую боль и смерть. Христос не только образец довольства, но и его источник. Отсюда эсхатологическое измерение всей книги: земное довольство представляет собой предварительное вкушение той полноты, которая будет завершена в присутствии Бога. Автор может поэтому говорить о христианской жизни как о начале небесной жизни уже здесь, поскольку никакая нужда верующего не выходит за пределы способности Христа ее восполнить.

Третья глава переводит тему довольства непосредственно в область сотериологии и учения о Божьих обетованиях. Здесь особенно ясно проявляется реформатский богословский профиль Барроуза. Бог праведен и не может оставить грех без суда; человек не способен спасти себя; Сын Божий становится человеком, живет в совершенном послушании, Его послушание вменяется Божьему народу, а на кресте Он несет наказание за его грех. Дух Святой дает новую жизнь, приводит к вере, утверждает уверенность и укрепляет верующих в борьбе с грехом. Спасение представлено как благодатное и надежное действие Бога, приобретенное Христом и потому не зависящее в конечном счете от изменчивости человеческих обстоятельств. В этом месте книга показывает, почему ее нельзя свести к христианизированной психологии позитивного мышления. Барроуз выводит душевный покой из оправдания, искупления, действия Духа и верности заветных обещаний Бога.

Особенно удачно автор разбирает проблему библейских обетований, которые могут быть истолкованы как обещание физической безопасности. Псалом 90, по его мнению, не означает, будто христиане никогда не будут болеть или страдать. Обетование следует понимать в свете окончательного спасения: испытание может прийти, дисциплина может оказаться болезненной, но никакое зло не способно нанести верующему окончательного духовного ущерба и отменить Божий спасительный замысел. Эта часть особенно ценна для современной евангельской среды, где язык «обетований» иногда превращается в обещание здоровья, успеха и защиты от жизненных бед. Барроуз действует прямо противоположным образом: обетования не освобождают христианина от страдания, а дают ему основание доверять Богу внутри страдания.

Четвертая глава, «Школа счастья», составляет практическое сердце книги. Христос предстает Учителем, а довольство — не врожденным темпераментом, а навыком ученичества. Автор последовательно ведет читателя через самоотречение, созерцание самоотречения Христа, понимание тщетности мира без Бога, нахождение полноты во Христе, сознание собственного странничества и духовной брани, благодарное принятие хороших времен, самопознание, осторожность в отношении богатства, отказ от настойчивого требования исполнения собственных желаний и, наконец, доверие Божьему суверенному управлению. Эта последовательность очень показательна: Барроуз не пытается решить проблему недовольства одним призывом «будь благодарен». Он вскрывает антропологические и богословские корни недовольства. Оно питается преувеличенным представлением о себе, неверным пониманием мира, ложными ожиданиями, незнанием собственного сердца и недоверием Божьему провидению.

Особенно выразительно звучит третий урок этой «школы»: «Ничто не имеет ценности без Бога». В поддержку этого тезиса книга обращается к Екклесиасту, Исайе и известной августиновской мысли о сердце, которое не находит покоя, пока не успокоится в Боге. Четвертый урок сразу же дает христологический ответ: Христос есть хлеб и вода для человеческой души, то есть не просто Тот, Кто предоставляет человеку необходимые средства к удовлетворению, но Сам является содержанием этого удовлетворения. Поэтому аскетический мотив самоотречения у Барроуза никогда не должен быть оторван от положительного центра его богословия. Христианство не говорит только «откажись»; оно говорит «откажись от меньшего, потому что Христос есть большее».

Не менее важен десятый урок о Божьем управлении. Барроуз настаивает, что даже малые события не выпадают из Божьего провидения. Отсюда возникает странная, но последовательно проведенная в книге логика: верующий может не понимать, почему определенное событие происходит именно сейчас, потому что видит лишь ближайший момент, тогда как Бог видит целую траекторию жизни. Страдание для Божьего народа не является аномалией. Наоборот, Новый Завет готовит верующих к нему. Более того, в библейской истории путь к возвышению неоднократно проходит через унижение: Иосиф оказывается в темнице перед возвышением в Египте, Давид — в изгнании перед царством, Христос — в крестной смерти перед воскресением и славой. Эта провиденциальная перспектива, без сомнения, является одной из главных причин долговечности книги.

Пятая глава задает еще один важный вопрос: почему довольство не только желательно, но и духовно полезно? Ответ Барроуза состоит прежде всего в том, что довольство само является формой богопочитания. «Быть довольным тем, что Он дает, — это тоже поклонение». Это замечательный богословский поворот. Поклонение перестает быть исключительно культовой деятельностью и становится способом принятия собственной жизни из руки Бога. Далее автор показывает, что довольный верующий лучше использует духовные дары, убедительнее свидетельствует окружающим, прославляет Бога в испытаниях, оказывается более пригодным для служения и менее уязвимым для искушений. Важна здесь и демократизация христианского служения: Барроуз подчеркивает, что Бог призывает трудиться для Него не только пасторов и специально подготовленных служителей. Обычная верность простого христианина столь же реальна перед Богом, как публичная деятельность заметного церковного деятеля.

После положительного изложения автор переходит к противоположности довольства — ропоту. Шестая глава является, пожалуй, наиболее суровой во всей книге. Недовольство уподобляется растущей опухоли и зараженной ране; оно является грехом, формой бунта против Бога и повторением поведения Израиля в пустыне. Богословская логика автора здесь ясна: если Бог является не только высшей реальностью, но и Господом конкретных обстоятельств жизни, то ропот против обстоятельств легко становится ропотом против Него. Кроме того, постоянное недовольство противоречит самому опыту обращения. Тот, кто узнал собственный грех, увидел любовь Христа и получил прощение, уже не может оценивать жизнь исключительно с позиции того, насколько она соответствует его желаниям.

Барроуз связывает недовольство также с неверным отношением к Троице. Ропот ставит под сомнение заботу Отца, любовь Христа и помощь Святого Духа. Он противоречит молитве «да будет воля Твоя», делает человека неблагодарным, лишает его способности поддерживать других и постепенно перестраивает восприятие реальности таким образом, что прошлое начинает казаться лучше, чем было на самом деле. Очень удачен пример израильтян, называющих Египет, где они были рабами, землей «молока и меда»: недовольство переписывает память. В одном из наиболее сильных афористических утверждений этой части автор говорит: «Недовольство — это первый шаг на пути, уводящем человека от Бога». За некоторой риторической резкостью этой фразы стоит глубокое духовное наблюдение: систематический ропот постепенно превращает Бога из предмета доверия в обвиняемого.

Седьмая глава сужает анализ и рассматривает моменты, когда недовольство становится особенно опасным. Это происходит тогда, когда человек ропщет посреди очевидных Божьих благословений, делает центром жизни незначительные неудобства, жалуется после получения особой милости или сопротивляется обстоятельствам, которыми Бог намерен его смирить. Автор не отрицает болезненность Божьей дисциплины и цитирует Евр. 12:11: наказание в настоящем кажется печалью, но впоследствии приносит плод праведности. Весь аргумент опирается на убеждение, что Божья воспитательная работа не прекращается там, где прекращается человеческий комфорт.

Восьмая глава представляет собой своеобразную пастырскую диагностику оправданий. «Я просто называю вещи своими именами», «меня мучает мой грех», «я не чувствую присутствия Бога», «мне тяжелее всего отношение людей», «я никогда не ожидал такого», «моя проблема хуже, чем у других», «обстоятельства мешают мне служить» — Барроуз последовательно лишает эти аргументы статуса автоматического оправдания ропота. Особенно ценно его рассуждение о служении. Человек может действительно лишиться той формы служения, которой желал, но это не означает, что он лишен возможности быть верным. Бог не требует знаменитости или исторической значимости. «Бог требует от нас не известности или выдающихся достижений, а верности и терпения». В эпоху христианской культуры, которая легко измеряет эффективность масштабом платформы, аудитории и видимым результатом, это замечание звучит почти пророчески.

Девятая глава переходит к вопросу о приобретении довольства и особенно ясно показывает, что Барроуз не считает его результатом простой интеллектуальной установки. Образ корабля, который невозможно выровнять внешними подпорками и который должен быть уравновешен внутренним балластом, точно передает всю концепцию книги: вне человека невозможно создать такой набор обстоятельств, который гарантировал бы постоянный мир; необходима благодать в сердце. Затем следуют практические направления духовного труда: ограничить чрезмерную погруженность в дела мира, повиноваться Писанию, жить верой, направлять мысли к небесному, снижать ожидания от земных благ, становиться «мертвым» для мирских привязанностей, не концентрироваться бесконечно на собственных проблемах, толковать Божьи действия благожелательно и не позволять общественным представлениям о счастье определять собственную самооценку.

Особенно интересен здесь совет истолковывать Божьи действия в свете Его благости. Барроуз предлагает верующему не спешить считать потерю доказательством Божьего неблаговоления: возможно, Бог освобождает человека от идола, предупреждает грех или готовит к будущему служению. В своей лучшей форме это не примитивное «позитивное мышление», потому что основание оптимизма находится не в убеждении, будто все обстоятельства сами по себе хороши, а в убеждении, что благ Сам Бог. Однако здесь же возникает одна из областей, где книге особенно необходим внимательный читатель: подобное истолкование нельзя превращать в уверенность, будто мы точно знаем скрытые причины каждого Божьего действия. Сам Барроуз ранее признавал ограниченность человеческого понимания; поэтому правильнее воспринимать эти примеры как упражнения доверия, а не как доступ к тайному совету Божьему.

Последняя, десятая глава объясняет, как сохранять довольство в бедствии. Человеку необходимо сопоставлять временные нужды с величием духовных даров, помнить о благословениях прошлого, соизмерять краткость земной жизни с вечностью, вспоминать страдания Божьих людей прежних поколений и продолжать славить Бога. Болезнь двух лет не должна заставить человека забыть сорок восемь лет здоровья; временная скорбь должна рассматриваться в перспективе вечной славы; собственные лишения — сопоставляться с опытом Иакова, Моисея, Илии, Иеремии, Лютера и прежде всего Иисуса Христа. Таким образом, книга завершается там же, где началась: счастье оказывается не обстоятельством, которое нужно создать, а духовной дисциплиной, которой необходимо учиться.

Одной из наиболее сильных сторон труда является именно его богословская плотность. При небольшом объеме книга затрагивает учение о Троице, грехе, оправдании, вменении праведности Христа, заместительной смерти, действии Святого Духа, провидении, освящении, церковном служении, эсхатологической надежде и христианской антропологии. Примечательно, что эти догматические темы никогда не существуют здесь в отвлеченном виде. Учение о провидении отвечает на вопрос, как переносить потерю; христология — как страдать; сотериология — почему верующий может быть уверен в Боге; эсхатология — почему настоящее бедствие не является последней реальностью; учение о грехе — почему недовольство нельзя сводить к психологической особенности характера. Это классический образец практического богословия в собственном смысле слова: догмат становится практикой.

Вторая значительная заслуга Барроуза заключается в его критике потребительской модели человеческого желания. Хотя автор писал в XVII веке, книга удивительно точно попадает в нерв современности. Современная культура постоянно сообщает человеку, что удовлетворение находится на расстоянии следующей покупки, повышения, переезда, отношений, путешествия или социального признания. Барроуз отвечает не призывом отказаться от Божьих даров — он прямо учит радоваться хорошим временам и пользоваться сотворенным миром с благодарностью, — а требованием лишить эти дары статуса источника окончательной полноты. Благодаря этому его богословие довольства одновременно избегает и материализма, и манихейского презрения к материальному миру.

Третьим достоинством является пастырская конкретность. Здесь много образов, которые легко запоминаются: короткие ноги лучше двух неравных; новое богатство может оказаться тесной обувью; человек, бесконечно обсуждающий свою проблему, похож на ребенка, расчесывающего болячку; мореход не жалуется на шторм, а убирает паруса; внутренний балласт удерживает корабль лучше внешних подпорок. Такие образы выдают проповедника, хорошо понимающего, что богословская истина должна не только быть доказана, но и войти в воображение слушателя. Даже в сильно сокращенной редакции ощущается гомилетический характер первоначального материала.

Наибольшую пользу эта книга, вероятно, принесет пастырям и проповедникам, потому что дает необычайно богатый материал для служения людям в период утраты, болезни, финансовой нестабильности и разочарования. Студенты богословия найдут здесь превосходный пример того, как реформатская сотериология и учение о провидении превращаются в духовное наставление. Для зрелых мирян книга может стать средством серьезной проверки собственных представлений о благополучии. Особенно полезна она будет людям, привыкшим связывать Божью благость с успешным развитием обстоятельств: Барроуз последовательно разрушает такое отождествление. В то же время книга может быть полезна для малых групп и церковного ученичества, чему способствует наличие после крупных блоков материала вопросов для самоанализа и обсуждения. Например, читателю предлагается назвать причины собственного недовольства, исследовать связь довольства с будущей славой, спросить себя, как обуздываются желания, и определить, какие изменения должны произойти в его отношении к миру.

Однако именно пастырская сила Барроуза одновременно обнаруживает и область, требующую критической осторожности. Его обличение ропота иногда сформулировано настолько всеобъемлюще, что современный читатель может с трудом отличить греховное недовольство от библейского плача. Писание знает не только довольство Павла, но и плач Иеремии, вопли псалмопевцев, стенание Иова и молитву Христа в Гефсимании. Сам Барроуз косвенно признает эту сложность, когда говорит, что христиане скорбят, молятся и не остаются равнодушными к бедам. Но книга могла бы гораздо яснее провести грань между ропотом, отрицающим благость Бога, и плачем, который именно потому обращается к Богу, что продолжает верить Ему. Без такого различия некоторые его наиболее жесткие формулировки способны быть применены к страдающему человеку слишком поспешно.

Связана с этим и вторая проблема. Барроуз практически полностью рассматривает страдание через категории провидения, дисциплины, смирения и освящения. Это чрезвычайно важные библейские категории, но они не исчерпывают христианскую реакцию на зло. Когда речь идет о насилии, несправедливости или злоупотреблении властью, человеку требуется не только учиться принимать Божий промысл, но иногда и искать защиту, обличать зло, обращаться за помощью и добиваться справедливости. Автор говорит, что даже поведение нечестивых людей находится под Божьим управлением и должно быть включено в перспективу Его замысла. Богословски это соответствует сильному учению о провидении, однако пастырски такую мысль необходимо дополнять: Божье суверенное использование человеческого зла никоим образом не делает зло добром и не освобождает злодея от ответственности.

Третье замечание относится к девятой главе, где верующим предлагается «свести до минимума» участие в делах мира. В пуританской логике странничества это понятно: автор хочет предотвратить захват сердца мирскими заботами. Однако без дополнительных оговорок подобное утверждение может создать напряжение с библейским учением о призвании, ответственности за семью, труд, общество и ближнего. Само издание в заключительных вопросах фактически замечает эту проблему, спрашивая, каким образом не погружаться в мирские дела, если христианин обязан выполнять земные обязанности перед семьей и работодателем. Уже постановка такого вопроса показывает, что редакторы чувствовали необходимость балансировки исходного пуританского языка.

Отдельного критического внимания заслуживает русское название. Английское contentment значительно точнее передается словами «довольство», «удовлетворенность», «внутренний покой», чем привычным современному человеку словом «счастье». Само предисловие вынуждено специально объяснять, что счастье здесь не означает исполнения желаний, постоянного веселья или отсутствия печали. Название «Учись быть счастливым» делает книгу привлекательной, но одновременно создает риск первоначально неверного ожидания. Более точное русское название оригинального трактата — что-то вроде «Редкое сокровище христианского довольства» — гораздо лучше передает и аскетическую строгость, и духовную глубину мысли Барроуза.

Наконец, сам характер этой редакции следует считать одновременно преимуществом и недостатком. Сокращение делает труд доступным, позволяет прочитать его без специальных знаний и хорошо подходит для церковного использования. Но читатель должен помнить, что перед ним переработка. Редактор признает сокращение материала, наличие повторений в оригинале и даже сознательное изменение порядка двух последних глав. Поэтому серьезному исследователю пуританского богословия, истории английской духовности или собственно мысли Джереми Барроуза эта книга не заменит полного The Rare Jewel of Christian Contentment. Ее правильнее рассматривать как прекрасное введение в оригинал, а не как его полноценный эквивалент.

Тем не менее даже в сокращенной форме «Учись быть счастливым» остается необычайно актуальной книгой. Ее главный вызов состоит в том, что она заставляет христианина спросить не «почему Бог не дал мне того, что нужно для счастья?», а «почему я решил, что без этого не могу быть доволен Богом?». Барроуз последовательно разрушает представление, будто духовный мир является естественным результатом благоприятного устройства жизни. Напротив, довольство становится испытанием нашего богословия. Действительно ли мы верим в Божье провидение, когда планы рушатся? Верим ли в достаточность Христа, когда привычные опоры исчезают? Верим ли в вечную славу настолько, чтобы временные утраты перестали выглядеть окончательными? Способны ли принимать хорошие времена с благодарностью, не превращая их в идолов, а плохие — без обвинения Бога? Именно поэтому книга о «счастье» на самом деле оказывается книгой о вере.

В этом и заключается ее наиболее значительное богословское достижение. Барроуз не обещает читателю техники эмоционального самоуправления, не предлагает алгоритма устранения трудностей и не утверждает, что зрелый христианин перестает испытывать боль. Он пытается воспитать в человеке такую форму веры, при которой Христос становится достаточным основанием внутренней устойчивости. В финале книги автор признает, что рассуждать о счастье гораздо легче, чем обрести его, и призывает молодых христиан с самого начала воспитывать дух спокойствия и довольства, а зрелых — не думать, будто они уже завершили это обучение. Поэтому «Учись быть счастливым» лучше всего читать медленно, как и предлагает предисловие: не как популярную книгу о хорошем настроении, а как духовное упражнение в доверии Богу. При всех необходимых оговорках относительно сокращенного характера издания, некоторых чрезмерно жестких пастырских формулировок и терминологической неоднозначности русского слова «счастье», труд Барроуза остается убедительным напоминанием о практически утраченной в современной культуре христианской добродетели — способности сказать вместе с Павлом не «я наконец получил то, чего хотел», а «я научился быть довольным тем, что имею».