Барсов - Апокалипсис святого Иоанна Богослова - Толкование

Книга, изданная в 2006 году под именем Матвея Васильевича Барсова и озаглавленная «Апокалипсис святого Иоанна Богослова. Толкование», требует от рецензента прежде всего одного существенного уточнения: перед нами не авторский комментарий в современном смысле слова и не последовательная монография одного богослова, а тщательно составленная дореволюционная хрестоматия. Само полное название точнее передает ее характер: «Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Апокалипсиса с библиографическим указателем». Барсов, инспектор Симбирской духовной семинарии, собрал этот материал в 1890-е годы, стремясь соединить в одном томе рассеянные по книгам и духовным журналам святоотеческие, пастырские и богословские толкования Откровения Иоанна; издательская аннотация прямо называет среди представленных авторитетов Иринея Лионского, Ефрема Сирина, Андрея Кесарийского, Августина и Филарета Московского. Поэтому интеллектуальная индивидуальность книги определяется не столько оригинальной системой Барсова, сколько его редакторским замыслом: показать, как церковная традиция, дореволюционная русская экзегеза и доступная ей европейская библейская наука вместе пытались читать наиболее загадочную книгу Нового Завета. Уже этим труд оказывается интересным не только как комментарий на Апокалипсис, но и как документ истории его рецепции.

Главная богословская проблема сборника становится заметна буквально на первых страницах. Апокалипсис одновременно признается богодухновенной книгой, раскрывающей судьбу Церкви и мира, и текстом, символическая форма которого делает особенно опасными человеческое любопытство, произвольную расшифровку и желание превратить пророчество в календарь будущих событий. Центральную мысль первого вводного исследования можно считать программной для всего тома: «Апокалипсис, или пророческая книга Нового Завета, есть ничто иное, как богодухновенная возвышенная песнь о торжестве Агнца над древним змием». Несколько далее книга даже предлагает назвать Откровение «Евангелием Господа Иисуса Христа, воскресшего из мертвых». Такое определение исключительно важно. Оно с самого начала смещает центр внимания с антихриста, числа 666, войн и катастроф на Христа. Апокалиптические бедствия получают смысл только внутри христологического повествования о победе распятого и воскресшего Агнца. В этом отношении сборник Барсова значительно трезвее многих популярных книг об эсхатологии: его основной вопрос состоит не в том, как вычислить будущее, а в том, как научиться видеть историю мира перед престолом Бога и в свете уже совершившейся победы Христовой.

Именно поэтому метод сборника сочетает несколько типов толкования, которые не всегда вполне согласованы между собой, но вместе создают весьма характерную картину православной экзегезы XIX века. Здесь действует историческое толкование, ищущее первоначальное исполнение образов в судьбе Иудеи, языческого Рима, гонений и древних ересей; символическое толкование, видящее в числах, зверях, светильниках и печатях духовные реальности; типологическое прочтение, связывающее Апокалипсис с Даниилом, Иезекиилем, Захарией и книгой Бытия; святоотеческое прочтение, проверяющее новые догадки церковным преданием; наконец, назидательное применение, посредством которого пророчество обращается непосредственно к совести христианина. При всем разнообразии голосов сборник формулирует принцип, сохраняющий актуальность и сегодня: пророчества до окончательного исполнения остаются отчасти сокровенными, а потому экзегет обязан проявлять интеллектуальное смирение. Авторы особенно резко выступают против стремления удовлетворить любопытство точным определением времен и дат и предупреждают, что «всякое произвольное предположение, особенно возбуждаемое одним любопытством, в подобных изъяснениях не только не позволительно, но даже преступно». Для литературы об Апокалипсисе это необычайно здоровое предостережение: пророческий текст должен формировать верность, терпение и надежду, а не становиться материалом для сенсационных схем.

Введение занимает в книге непропорционально важное место и фактически представляет собой небольшую исагогическую хрестоматию. После исторических сведений об Апокалипсисе рассматриваются его строение и символический язык, время и место написания, подлинность и канонический авторитет, внутренние доказательства авторства Иоанна, альтернативные гипотезы происхождения книги и, наконец, связь Апокалипсиса с книгой Бытия. Именно так выглядит последовательность вводных исследований в самом содержании сборника. В статье Герике книга разделяется на две большие части: главы 1–3 образуют обращение воскресшего Христа к семи малоазийским церквам, тогда как главы 4–22 составляют собственно символическое Откровение с последовательностями печатей, труб и чаш. Однако это не просто литературная схема. Она выражает богословскую логику: прежде чем показать Церкви, что Бог будет делать с миром, Христос показывает Церкви, что происходит с ней самой. Суд начинается не с Рима и Вавилона, а с духовного состояния народа Божия.

Особый интерес представляет вводный блок об авторстве и датировке, поскольку здесь хорошо обнаруживаются одновременно сила и ограниченность антологического метода Барсова. Одно исследование помещает ссылку Иоанна на Патмос во время гонения Домициана и относит написание книги к последнему десятилетию I века. Другое, вслед за Герике, защищает значительно более раннюю датировку — около 68 года, указывая на предполагаемое существование Иерусалима и храма и связывая Апокалипсис с эпохой непосредственно после Нерона. Составитель не устраняет это расхождение искусственной редакторской унификацией. С одной стороны, для читателя это полезно: он непосредственно встречается с реальной историей экзегетического спора. С другой — сборнику порой недостает метауровня, на котором сопоставленные позиции получили бы итоговую критическую оценку. То же относится к защите апостольского авторства. Книга обстоятельно проходит через свидетельства Иустина, Мелитона, Иринея, Тертуллиана, Климента, Оригена, Афанасия, Иеронима и других церковных писателей, затем серьезно признает различия Апокалипсиса и четвертого Евангелия в языке, темпераменте и богословском строе, но объясняет их прежде всего различием жанра и пророческим состоянием автора. Это ценная апологетика, однако она остается апологетикой своего времени.

Завершение введения статьей «Книга Бытия и Апокалипсис» особенно удачно, потому что возвращает читателя от спора о происхождении текста к богословию самого текста. Начальные слова Бытия о сотворении мира, тема света и тьмы, Иоанново учение о Слове и последние видения нового творения ставятся в единую каноническую перспективу. Таким образом, Апокалипсис перестает выглядеть странным приложением к Новому Завету. Он предстает завершением той истории, которая началась словами «В начале сотворил Бог небо и землю». Если Бытие рассказывает о творении, древе жизни и утраченной близости Бога и человека, то Откровение возвращает древо жизни, показывает обновленное творение и окончательное пребывание Бога с людьми. Именно эта библейско-богословская дуга — от первого творения к новому — оказывается одной из наиболее плодотворных особенностей всей книги.

Первые три главы Откровения в сборнике исследуются необычайно подробно. Перед собственно комментариями помещаются статьи о состоянии малоазийского христианства и о семи церквах в их историческом и символическом значении, после чего первая глава разбирается через приветствие, семь духов, титулы Христа, видение Сына Человеческого среди светильников, Патмос и образ ангелов церквей. Вторая глава посвящена Ефесу, Смирне, Пергаму и Фиатире, третья — Сардам, Филадельфии и Лаодикии; внутри этих разделов отдельные стихи становятся поводом для самостоятельных нравственно-богословских размышлений. Здесь наиболее ясно проявляется назидательное назначение сборника. Ефес становится образом опасности утраты первой любви при внешней ортодоксии; Смирна — верности в страдании; Пергам и Фиатира — необходимости различать стойкость и компромисс с ложью; Сарды разоблачают страшную возможность иметь имя живой церкви и быть духовно мертвой; Филадельфия показывает силу верности при малой человеческой силе; Лаодикия — самообман церковного благополучия, за которым скрывается нищета. Семь исторических общин воспринимаются одновременно как действительные церкви I века и как образ полноты Вселенской Церкви всех времен. Именно здесь особенно чувствуется конфессиональная православная экклезиология сборника: «ангелы» церквей последовательно соотносятся с епископами или предстоятелями, а единство пастыря и паствы получает предельно сильное выражение.

Четвертая и пятая главы переводят читателя от земного состояния общин к небесному престолу. В четвертой главе взор сосредоточивается на Вседержителе, радуге, двадцати четырех старцах, четырех живых существах и непрерывном небесном поклонении; в пятой появляется книга, запечатанная семью печатями, которую способен открыть только Агнец. Это одна из богословских вершин сборника. История не определяется императорами, войнами и государствами; ее смысл хранится в руке Сидящего на престоле, а открыть его способен Тот, Кто был заклан. Крест оказывается ключом к провидению. Более того, в разделе о пятой главе специально выделяется «литургический характер Апокалипсиса»: небесное богослужение становится не декоративным фоном пророчества, а способом показать истинный центр бытия. Поэтому книга не позволяет отделить эсхатологию от поклонения. Понимать конец истории может только та Церковь, которая уже теперь поклоняется Агнцу.

Шестая, седьмая и восьмая главы разворачивают тему печатей и Божия суда. В шестой появляются всадники и мученики под жертвенником, а космические потрясения шестой печати изображают суд над противниками Божия дела; седьмая прерывает нарастающую катастрофу видением запечатленных рабов Божиих и великого множества спасенных, превращая эсхатологию страха в эсхатологию сохранения; восьмая начинается знаменательным небесным безмолвием и молитвами святых, после чего начинаются трубные казни. Само содержание сборника подчеркивает эту последовательность: снятие печатей, запечатление исповедников, блаженство праведных, молитвы перед престолом и затем суды, возвещаемые трубами. Здесь характерен важный пастырский мотив: мученик в Апокалипсисе не является проигравшим участником земной истории. Его страдание уже включено в небесное богослужение и Божий суд, а Церковь видится с двух перспектив сразу — как гонимая на земле и торжествующая перед престолом.

Девятая глава продолжает трубы и получает в сборнике уже гораздо более выраженное историзирующее истолкование: наряду с общим толкованием пятой и шестой труб помещается специальное исследование «Апокалипсическая саранча в приложении к исламу». Десятая глава, напротив, сосредоточена на даре пророчества и малой книге, съеденной тайновидцем; одиннадцатая — на измерении храма, двух свидетелях, ожидании Илии и Еноха, седьмой трубе и возгласе о воцарении Господа и Христа. Уже на этом участке видно, насколько разнороден материал Барсова: исторические отождествления соседствуют с патристическим толкованием, апологетикой, полемикой с раскольниками и духовным назиданием. Для читателя, ищущего одну стройную систему, это может быть затруднением. Для исследователя истории толкования, напротив, именно эта полифония представляет особую ценность: она показывает, насколько свободно дореволюционная церковная мысль переходила между первоначальной историей текста, символической историей Церкви и ожиданием событий конца.

Двенадцатая глава становится преимущественно экклезиологической. Жена, облеченная в солнце, прочитывается прежде всего как Церковь; двенадцать звезд — как апостольская полнота; ее мучительное рождение — как постоянное рождение чад Божиих; дракон — как древний противник Христа и Его народа. В подборке Барсова особенно интересно то, что бегство жены в пустыню не ограничивается кратким эпизодом будущего. Пустыня превращается в образ постоянного положения Церкви в мире, а два крыла соотносятся с Ветхим и Новым Заветами, посредством которых Церковь удаляется от лжеучения и страстей. Комментарии к Михаилу и небесной брани дополнительно помещают земные гонения в космический конфликт. Благодаря этому двенадцатая глава не превращается в схему одного последнего поколения: она описывает всю эпоху церковного свидетельства между первым и вторым пришествиями.

Материал по тринадцатой и семнадцатой главам намеренно соединен, поскольку оба раздела вращаются вокруг зверя, антихристианской власти и Вавилона. Один из представленных комментариев прямо связывает великую блудницу с древним языческим Римом, ссылаясь на внутреннее объяснение самого видения: жена есть великий город, властвующий над царями земли, а «любодеяние» толкуется в традиционном пророческом смысле идолопоклонства. Одновременно другие статьи переносят образ зверя к будущему антихристу, причем его политическая власть рассматривается как орудие более глубокой религиозной цели: антихрист является не просто государственным тираном, а богоборческой духовной фигурой, использующей политическое господство для религиозного обмана. Здесь же собраны исследования числа 666, имени зверя, продолжительности власти антихриста и полемические материалы против старообрядческих истолкований «печати». Этот большой блок чрезвычайно богат исторически, хотя именно здесь особенно заметно отсутствие единой теории исполнения пророчества: Рим как первоначальная историческая реальность, антихристианские силы всей церковной истории и будущий личный антихрист накладываются друг на друга, но принцип их взаимного соотношения не всегда формулируется достаточно строго.

Четырнадцатая глава возвращает внимание от зверя к Агнцу и Его народу. В ней выделяются три картины: стояние истинной Церкви с Агнцем, ангельское возвещение о падении Вавилона и финальная жатва с точилом Божия суда. Пятнадцатая глава показывает победивших зверя и семь ангелов с чашами; шестнадцатая раскрывает излияние этих чаш как суд Божий над царством, восставшим против Церкви, и доводит последовательность до Армагеддона и последнего потрясения. Семнадцатая вновь раскрывает тайну Вавилона и зверя, восемнадцатая переносит акцент на падение самого Вавилона: плач царей, купцов и мореплавателей показывает, что антибожественная цивилизация имеет не только политическую и религиозную, но и экономическую форму. Девятнадцатая глава отвечает на земной плач небесной «аллилуйей»: падение Вавилона становится поводом к прославлению Божией правды, после чего следуют брак Агнца и явление Христа как всепобеждающего Царя. Сборник справедливо видит в этой главе кульминацию предшествующих судов: первая ее часть изображает торжество святых и наступление Царства, вторая — Христа, окончательно побеждающего враждебную силу.

Двадцатая глава представляет, вероятно, наиболее конфессионально определенный участок всего комментария. Барсов включает целую подборку об «ложности учения хилиастов», тысячелетнем царствовании, первом воскресении, второй смерти, Гоге и Магоге, всеобщем суде и вечности наказания. При этом сборник не скрывает, что духовную форму ожидания будущего тысячелетнего царства разделяли такие древние авторы, как Папий, Иустин, Ириней, Ипполит и Мефодий, но заключает, что хилиазм не должен быть принят православным христианином. В святоотеческой линии Андрея Кесарийского первое воскресение истолковывается духовно, как оживление от мертвых дел, а тысячелетие — не как будущее земное царство после пришествия, а как время евангельской проповеди; формулировка предельно ясна: «мы... принимаем за тысячелетие время евангельской проповеди». Такое прочтение последовательно амилленарно по своему содержанию: нынешнее царствование Христа и духовная жизнь святых предшествуют последнему восстанию зла, всеобщему воскресению и Суду. Для читателя иной конфессиональной традиции этот раздел особенно полезен именно потому, что позволяет увидеть не карикатуру, а внутреннюю логику классического православного отрицания буквального тысячелетнего царства.

Последние две главы выводят книгу из пространства борьбы в пространство окончательного обновления. В двадцать первой главе новое небо и новая земля толкуются не как уничтожение сотворенного мира и замена его совершенно иной реальностью, а как его преображение. Андрей Кесарийский формулирует это чрезвычайно выразительно: здесь указывается «не на несуществование твари, но на обновление ее к лучшему». Новый Иерусалим нисходит с неба на обновленную землю как Невеста Агнца, и тем самым конечная надежда христианства оказывается не бегством души от материального творения, а примирением небесного и земного. Двадцать вторая глава завершает этот образ рекой воды жизни, древом жизни, престолом Бога и Агнца и непосредственным служением Богу. В книге подчеркивается, что в Новом Иерусалиме уже нет отдельного храма: Сам Господь и Агнец являются его храмом; Бог окончательно пребывает со Своим народом. Так восстанавливается и превосходится Эдем: древо жизни возвращено, проклятие снято, творение исцелено, а Божие присутствие уже не может быть утрачено.

Поэтому заключительная нота сборника оказывается не хронологическим вычислением, а молитвой. Последние слова Христа «Ей, гряду скоро» толкуются как постоянный голос Домовладыки, оставившего Своей Церкви обещание возвращения. Автор назидательной статьи замечает: «Посему и доныне святая Церковь — в непрестанном ожидании Господа своего», одновременно напоминая, что верующим не дано знать «времена и лета». Именно здесь особенно отчетливо обнаруживается внутренняя цель всей книги Барсова. Правильное чтение Апокалипсиса должно привести не к уверенности, что читатель разгадал календарь Бога, а к бдению, покаянию, терпению, богослужению и ожиданию Христа. Поэтому одно из вводных исследований столь удачно определяет конечную перспективу пророчества: «цель эта есть бесконечно славная, есть венец всей истории», а далее следуют почти исповедальные слова: «Господь грядет! Его Царство победит всякую противную силу».

Круг читателей, которым эта книга может принести реальную пользу, значительно шире православной академической аудитории, хотя именно православная церковная традиция определяет ее конфессиональную оптику. Для преподавателя и студента духовного учебного заведения сборник ценен как хрестоматия по истории толкования Откровения; собственно издатели прямо рекомендуют его в таком качестве, а также как материал для подготовки проповедей и бесед. Для пастыря особенно полезны разделы о семи церквах, страданиях святых, покаянии, духовной теплоты и холодности, верности до смерти и надежде нового творения. Для исследователя церковной истории чрезвычайно интересны полемические страницы о хилиазме, старообрядчестве, происхождении Апокалипсиса и церковном каноне. Для протестантского, в том числе евангельского, читателя книга может оказаться ценным противовесом популярной диспенсационалистской или сенсационной эсхатологии: она показывает древний церковный способ читать Апокалипсис прежде всего христологически, экклезиологически и нравственно. При этом такому читателю придется сознательно различать собственно экзегезу текста и православные конфессиональные предпосылки, особенно в вопросах епископата, святых, крещения, первого воскресения и тысячелетнего царства.

Сильнейшей стороной сборника является его способность вернуть Апокалипсис Церкви. Перед нами не набор загадок для людей, стремящихся определить дату конца света, а книга об Агнце, престоле, поклонении, мученичестве, покаянии, Божием суде и новом творении. Не менее существенна историческая глубина: современный читатель получает в одном томе представителей патристической экзегезы, русской духовной журналистики, дореволюционной библейской науки и западных исследователей, причем к отдельным главам прилагаются библиографические указатели. Само содержание показывает, насколько последовательно сборник сопровождает текст Откровения от первой до двадцать второй главы и завершает крупные разделы библиографией. Ценно и то, что Барсов не устраняет разногласия между толкователями. Благодаря этому читатель видит живое предание, а не искусственно созданное впечатление, будто вся история христианской экзегезы Апокалипсиса представляла собой единогласное повторение одной схемы.

Столь же значительной заслугой является соединение догматического и пастырского измерений. Христология здесь не существует отдельно от духовной жизни: тот же Христос, Который есть Альфа и Омега и открывает книгу Божиих судеб, требует от Ефеса покаяния, от Смирны верности, от Лаодикии ревности. Экклезиология не существует отдельно от эсхатологии: Церковь одновременно стоит среди гонений, поклоняется перед престолом, рождает духовных чад, бежит от дракона и ожидает Жениха. Учение о промысле не превращается в отвлеченную философию истории: книга учит видеть за историческими катастрофами не хаос и автономию зла, а суд и долготерпение Бога. Наконец, эсхатология не заканчивается отрицанием мира. Ее итогом является обновление творения и сошествие города Божия к людям. В совокупности эти мотивы делают сборник богословски значительно богаче, чем можно ожидать от старого компилятивного комментария.

Но те же особенности, которые составляют достоинство труда, создают и его главную проблему. Это именно сборник, а не единая экзегетическая система. Рядом могут находиться толкования, исходящие из существенно разных моделей: исторического осуществления пророчества в древнем Риме, длительного исполнения в истории Церкви, духовно-символического смысла и еще будущего эсхатологического исполнения. Наиболее показательно сочетание прочтения Вавилона как языческого Рима и зверя как будущего антихриста. Такое многослойное толкование само по себе богословски возможно и нередко плодотворно, однако сборник почти не формулирует герменевтического принципа, объясняющего, когда символ следует относить к I веку, когда — ко всей церковной истории, а когда — к самому ее концу. Читателю приходится реконструировать эту модель самостоятельно. Аналогичную трудность демонстрирует уже отмеченное расхождение между домициановской и нероновской датировками. В качестве антологии это нормально; в качестве «руководства к изучению» хотелось бы большей редакторской оценки аргументов.

Некоторые конкретные толкования также слишком явно принадлежат эпохе составления книги. Приложение апокалиптической саранчи непосредственно к исламу, многочисленные рассуждения против «раскольников», отдельные попытки исторически распределять печати, трубы и чаши сегодня представляют скорее историю экзегезы, чем убедительный результат современной библейской науки. Это не означает, что такие страницы бесполезны: наоборот, они позволяют понять, как русское православное сознание XIX века воспринимало окружающую религиозную и политическую действительность. Однако современному читателю важно не смешивать историческую значимость интерпретации с ее доказательностью. То же относится к некоторым аргументам в пользу апостольского авторства: собрание древних свидетельств остается чрезвычайно ценным, но отдельные умозаключения слишком быстро переходят от церковного употребления книги к точному установлению ее литературного происхождения.

Наконец, конфессиональная определенность сборника иногда делает вывод более категоричным, чем сама предшествующая экзегетическая дискуссия. Особенно видно это в разделе о двадцатой главе. Книга честно сообщает, что хилиастические ожидания существовали у ряда почитаемых древних христианских авторов, но затем практически сразу переводит вопрос в плоскость того, что «не может быть принято православным христианином». Историко-догматически такая позиция понятна, однако чисто экзегетический вопрос о последовательности событий в Откр. 19–20 заслуживал бы более развернутого анализа самого текста. Аналогично толкование первого воскресения через крещение и покаяние прекрасно вписывается в духовную традицию, но читателю полезно различать назидательно-сакраментальное применение и аргумент о буквальном значении апокалиптического образа. Для современного богословского клуба именно такие места могут стать особенно плодотворными: не для поспешного отрицания традиции, а для обсуждения того, где заканчивается экзегеза и начинается конфессионально-догматическое чтение.

В итоге труд Барсова следует оценивать очень высоко, если читать его в соответствии с тем, чем он действительно является. Это не современный критический комментарий и не последняя стадия научной дискуссии об авторстве, датировке или композиции Откровения. Это масштабная церковно-экзегетическая библиотека в одном томе, представляющая целый мир толкований, в котором Апокалипсис воспринимается как книга Церкви, страдания, поклонения и надежды. Ее отдельные исторические идентификации устарели, методологические переходы не всегда объяснены, полемический тон порой несет слишком явную печать XIX века, а современной академической работе понадобится более новая библиография. Однако основная богословская интуиция сборника не устарела: смысл Апокалипсиса определяется не зверем, а Агнцем; не страхом перед мировой катастрофой, а верностью Христу; не вычислением сроков, а бдением; не уничтожением творения, а его обновлением; не временной победой зла, а окончательным присутствием Бога среди искупленного народа. Именно поэтому книга Барсова остается полезной и сегодня. Она учит читать последнее библейское пророчество не как шифр для удовлетворения любопытства, а как великое церковное свидетельство о Христе, Который был мертв и жив во веки веков, держит историю в Своей власти и завершает Писание тем единственным ожиданием, которым по-настоящему достойна закончиться христианская эсхатология: «Ей, гряди, Господи Иисусе».