Барсов - Деяния святых Апостолов

Сборник Матвея Васильевича Барсова «Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Деяний святых апостолов», переизданный в Москве в 2006 году, представляет собой труд необычного жанра. Это не комментарий в современном смысле, написанный одним экзегетом от первой до последней страницы, а тщательно организованная богословская хрестоматия, в которой составитель собрал и расположил по ходу книги Деяний святоотеческие толкования, статьи русских церковных авторов XIX века, историко-экзегетические исследования, пастырские размышления и библиографические указания. Уже издательская аннотация прямо определяет замысел Барсова: собрать в одной книге «святоотеческие, пастырские и богословские комментарии», прежде рассеянные по многочисленным духовным журналам и книгам, и сделать их доступными для углубленного чтения Деяний, богословского образования и подготовки проповедей. Поэтому, говоря далее о «позиции автора», необходимо постоянно помнить, что перед нами скорее редакторско-богословская позиция составителя. Барсов не столько выстраивает собственную последовательную экзегетическую систему, сколько создает пространство православного толкования, в котором рядом звучат Иоанн Златоуст, Феофилакт, русские архиереи и протоиереи, церковные историки и даже западные исследователи. Именно эта полифония составляет своеобразие книги: ее единство обеспечивается не единообразием авторства, а общей экклезиологической перспективой, в которой Деяния читаются как богодухновенная история продолжения земного служения Христа в жизни Его Церкви.

Исторический контекст составления сборника чрезвычайно важен для понимания его богословского темперамента. Материал был собран Барсовым в конце XIX века, в эпоху, когда русское академическое богословие одновременно переживало интенсивное знакомство с западной историко-критической литературой и стремилось защитить традиционное церковное понимание Писания от рационалистических реконструкций раннего христианства. Уже первое большое введение, принадлежащее архиепископу Никанору Херсонскому, определяет проблему в предельно острой форме: отвергается попытка противопоставить исторического Иисуса апостолам и утверждать, будто первоначальная чистота Его учения впоследствии была искажена Павлом, другими апостолами или Церковью. Автор формулирует исходный тезис сборника так: «нельзя отделять Господа нашего Иисуса Христа, как Главу Церкви, от тела Церкви»; далее Деяния рассматриваются как одно из главных исторических свидетельств непрерывности между Христом и апостольской проповедью. В этом смысле книга Барсова имеет не только экзегетическую, но и отчетливо апологетическую цель. Она отвечает на вопрос о том, является ли апостольская Церковь человеческим развитием, которое постепенно отдалилось от Иисуса, или же именно через апостолов, Святого Духа и церковную общину продолжается действие воскресшего Христа. Ответ сборника однозначен: Деяния есть история Христа, уже вознесшегося, но продолжающего действовать посредством Духа в Своем теле — Церкви.

Этой исходной установке подчинено обширное введение. Здесь рассматриваются авторство Деяний, связь книги с Евангелием от Луки, ее цель, дата, место написания, каноническое признание, свидетельства древней Церкви и основные возражения критической школы XIX века. Особенно заметна полемика с тюбингенской реконструкцией раннего христианства, в которой Деяния нередко понимались как поздняя попытка примирить якобы первоначально несовместимые «петровское» и «павловское» направления. Составители привлеченных Барсовым статей настаивают, что Лука не создает искусственного согласия, а передает историческую реальность фундаментального единства апостолов при разнообразии их миссионерских задач. Очень точно богословскую функцию Деяний выражает одна из лучших формулировок книги: «Книга Деяний составляет необходимую связь между евангелиями и апостольскими посланиями и изображает исторически явление Церкви в мире и способ ее принятия миром». Это фактически герменевтический ключ ко всему сборнику. Деяния здесь важны не как собрание биографий апостолов и даже не как полная история первых десятилетий христианства, а как канонический мост: Евангелие показывает, что Христос «начал делать и учить», Деяния — как Его дело распространяется от Иерусалима через Иудею, Самарию и языческий мир до Рима, а Послания раскрывают догматическое и нравственное содержание жизни возникших в этом процессе общин.

Переход к первой главе Деяний демонстрирует характерный метод всего труда. Небольшой отрывок Луки становится центром целой системы богословских ассоциаций: связь двух книг Луки, сорокадневные явления Воскресшего, учение о Царстве Божием, Вознесение, служение ангелов, пребывание учеников в молитве, избрание Матфия. Особенно подчеркнут принцип, выраженный словами «что Иисус делал и чему учил»: Христос прежде являет истину жизнью, а затем возвещает ее словом, и потому служитель также призван сперва воплощать проповедуемое. Отсюда естественно вырастает одна из наиболее характерных для сборника тем — неразрывность экзегезы и назидания. Златоустово размышление над самим названием книги прекрасно ее выражает: «Деяние есть плод собственных трудов, а чудо есть явление Божественной щедрости». Отсюда следует мысль, чрезвычайно важная для пастырского прочтения: Лука назвал книгу не «Чудесами апостолов», а «Деяниями», поскольку сверхъестественные знамения не находятся в распоряжении каждого поколения христиан, тогда как верность, кротость, целомудрие, любовь, терпение и жертвенное служение остаются предметом постоянного подражания. Одновременно здесь обнаруживается характерная особенность старой церковной экзегезы: рядом с толкованием самого текста появляются обширные разделы о Богородице, ее жизни после Вознесения, Успении, преданиях о ее внешнем облике и нравственной высоте, а также житийный материал об апостоле Матфии. С литературной точки зрения это нарушает строгую современную логику комментария, но соответствует первоначальному назначению сборника как хрестоматии церковного чтения.

Вторая глава, посвященная Пятидесятнице, становится одним из богословских центров книги. Здесь собраны тексты Писания и богослужебные песнопения, святоотеческие объяснения ветра и огненных языков, исследования дара языков, размышления о постоянном пребывании Святого Духа в Церкви, о дарах благодати и об их возгревании, подробные разборы проповеди Петра и пророчества Иоиля, а затем исследования богослужения и общественной жизни первой общины. Именно здесь ясно видно, что для сборника Пятидесятница — не эпизодическая харизматическая вспышка, а событие учреждения нового способа существования народа Божия. Тот же Дух, Который действовал во Христе, теперь действует в апостолах и всей Церкви; поэтому свидетельство Церкви рассматривается как продолжение свидетельства Христа. В этом контексте особенно выразительны приведенные слова Иоанна Златоуста: «Эта книга может принести нам пользы не меньше самого Евангелия», поскольку в ней видны и исполнение слов Христа, и действие Духа, и духовное преображение прежде боязливых учеников. Подробное обсуждение жизни общины в Деян. 2:42–47 показывает еще одну особенность сборника: текст почти никогда не оставляется в прошлом. Апостольское учение, общение, преломление хлеба, молитвы, братская любовь и забота о нуждающихся превращаются в критерии оценки церковной жизни любого времени.

Главы 3–5 развивают эту экклезиологию через столкновение Церкви с сопротивлением. Исцеление хромого, вторая проповедь Петра, допрос Петра и Иоанна перед синедрионом, исповедание единственности спасения во Христе, молитва общины после угроз, история Варнавы, суд над Ананией и Сапфирой и новое преследование апостолов прочитываются не просто последовательно, но тематически. Составители особенно интересуются тем, каким образом Церковь одновременно сохраняет внутреннюю любовь и проявляет внешнее бесстрашие. Здесь находится большой материал о свидетельстве воскресения, об отношении фарисеев и саддукеев к новой проповеди, о церковном имуществе и милосердии. Очень показательно толкование знаменитого «общения имуществ»: сборник специально отказывается видеть здесь обязательную коммунистическую систему собственности и подчеркивает добровольность дара. Смерть Анании и Сапфиры объясняется не тем, что они сохранили часть стоимости земли, а тем, что сознательно солгали Духу Святому; сам вопрос Петра «чем ты владел, не твое ли было?» используется как аргумент в пользу сохранения реальной собственности при добровольной христианской щедрости. Этот раздел одновременно весьма интересен и исторически обусловлен: формулировки об «мнимом коммунизме» и попытки провести прямые параллели с европейскими общественными движениями принадлежат полемическому миру XIX века и должны читаться именно в нем.

Главы 6–7 позволяют Барсову соединить историю церковных служений с богословием мученичества. Избрание семи служителей рассматривается как свидетельство возникающего порядка церковного управления; затем следуют рассуждения о диаконском, пресвитерском и епископском служении. Важно, что в сборнике сохранены и такие историко-филологические наблюдения, которые не вполне совпадают с позднейшей терминологической схемой: отмечается, что в раннем новозаветном употреблении слова «пресвитер» и «епископ» могли относиться к одним и тем же предстоятелям, и для доказательства прямо привлекается Деян. 20, где люди, названные в стихе 17 пресвитерами, в стихе 28 именуются епископами. Особенно много внимания уделяется Стефану. Его речь понимается не как беспорядочный исторический экскурс, а как богословская демонстрация постоянного сопротивления Израиля посланникам Божиим, достигающего кульминации в отвержении Праведника. Тема храма истолковывается осторожно: слова «Всевышний не в рукотворенных храмах живет» не превращаются в отрицание сакрального пространства вообще, но направлены против превращения храма в замену живому послушанию Богу. Мученичество Стефана, его видение славы Христовой и молитва за убийц представляются исполнением Христова образа жизни в члене Его Церкви.

Главы 8–12 образуют в книге сознательно выделенный переходный блок — от иерусалимской Церкви к миссии среди язычников. Самария, Симон волхв, эфиопский евнух, обращение Савла, исцеление Энея и воскресение Тавифы, видения Петра и Корнилия, основание языческой общины в доме сотника, распространение Евангелия в Антиохии и гонение Ирода складываются в богословскую географию исполнения Деян. 1:8. Особенно разрастается девятая глава: вокруг обращения Павла собраны его биографические сведения, сопоставление рассказов об обращении, характеристика его личности, материалы о его подготовке к служению и попытки опровергнуть естественные или психологические объяснения дамасского события. Здесь заметнее всего апологетический нерв сборника: сверхъестественное призвание Павла не является вопросом, оставленным открытым для исторической реконструкции, а исходной истиной, которую следует защитить. Однако богословски эта концентрация оправдана логикой Деяний: человек, который присутствовал при смерти Стефана и шел уничтожать Церковь, становится главным орудием ее всемирного расширения. Таким образом, павловская миссия интерпретируется не как индивидуальный религиозный проект Павла, а как действие воскресшего Христа.

Рассказ о Корнилии в десятой главе служит решающим экклезиологическим рубежом. Сборник сначала показывает языческого сотника как человека, уже затронутого предваряющей благодатью: его молитва, милостыня и жажда Бога не объявляются самодостаточным естественным богопознанием, но понимаются как действие Провидения, ведущее его к полноте Евангелия. Видение Петра, сошествие Духа на слушающих и последующее крещение получают отчетливо церковное и сакраментальное истолкование. Суть события передается характерной фразой: «Нет более различия между нами, иудеями и язычниками верующими. Дух Святой подает те же дарования как одним, так и другим». При этом необычный порядок — дар Духа до водного крещения — не превращается в норму: автор включенной статьи подчеркивает, что исключительное действие Бога не отменяет установленного церковного порядка крещения. Одиннадцатая глава показывает, как Иерусалим принимает совершившееся, а Антиохия становится новым миссионерским центром и местом возникновения имени «христиане»; двенадцатая противопоставляет внешнюю власть Ирода внутренней неодолимости Слова: Иаков погибает, Петр чудесно освобождается, сам Ирод умирает, а Слово Божие продолжает возрастать. Здесь особенно ясно проявляется любимая мысль сборника: судьба Церкви определяется не политической силой ее противников, а верностью Божьего обещания.

С тринадцатой главы начинается вторая большая часть, названная «Церковь Христова в странах языческих». Главы 13–14 следуют за первым путешествием Павла и Варнавы: Кипр, Сергий Павел и Елима, Антиохия Писидийская, Икония, Листра и Дервия. Проповедь в Антиохии анализируется как образец обращения к слушателям, знающим ветхозаветную историю: Павел начинает с Божьих действий в Израиле и ведет к Давиду, Христу, воскресению и оправданию верою. В Листре ситуация противоположная: перед язычниками, лишенными библейской подготовки, апостолы начинают с творения, дождя, плодородия и благодеяний живого Бога. Тем самым уже здесь обозначается миссионерский принцип, который будет особенно развит в Афинах: содержание Евангелия остается единым, но исходная точка аргументации определяется духовным и интеллектуальным миром слушателя. Гонения, побиение Павла камнями и возвращение к уже основанным церквам позволяют сборнику подробно развить тему того, что «многими скорбями надлежит войти в Царствие Божие». В характерной для книги манере миссиология соединяется здесь с аскетикой: страдание рассматривается не как доказательство неуспеха миссии, а как обычная форма апостольской верности.

Пятнадцатая глава получает непропорционально большое, но вполне оправданное внимание, потому что Иерусалимский собор в интерпретации сборника является первым великим испытанием видимого единства Церкви. Спор об обрезании мог расколоть христианство на иудейскую и языческую ветви. Петр ссылается на опыт Корнилия и на очищение сердца верою; Варнава и Павел свидетельствуют о Божьих действиях среди язычников; Иаков соотносит происходящее с пророческим обещанием восстановления скинии Давидовой и предлагает решение, позволяющее сохранить свободу язычников от Моисеева закона, не игнорируя при этом необходимость братского общения с верующими из иудеев. Смысл соборного решения выражен замечательно: необходимо сохранить «существенное единство Церкви, основывающееся на внутреннем общении веры и жизни», причем «это единство независимо от внешних разностей». Далее следуют длинные исследования соотношения Деян. 15 и Гал. 2, критика аргументов Баура, обсуждение роли Иакова, вопрос о первенстве Петра и позднейшие предания о его служении. Особенно ценна мысль, что различие между Галатами и Деяниями объясняется различием жанра и цели: Павел защищает собственное апостольство, тогда как Лука пишет историю всей Церкви и потому подчеркивает общецерковное значение соборного решения. В то же время именно здесь особенно очевидна конфессиональная направленность сборника: от текста Деяний авторы охотно переходят к более поздним православным моделям соборности и к полемике о папском примате.

Главы 16–18 описывают второе путешествие Павла, но сборник превращает географическое движение в исследование миссионерской гибкости апостола. После разногласия Павла и Варнавы из-за Марка повествование проходит через Тимофея, македонское видение, Лидию, освобождение одержимой служанки, заключение Павла и Силы, обращение темничного стража, затем Фессалонику, Верию, Афины и Коринф. Особенное место занимает речь в Ареопаге. Ее толкование показывает, насколько серьезно редакторы сборника воспринимают культурный контекст благовестия. Павел не начинает с цитирования Моисея перед людьми, для которых Моисей не авторитетен; он начинает с найденного в Афинах жертвенника, говорит о Творце и Провидении, использует слова греческих поэтов и только затем ведет аудиторию к покаянию, суду и воскресению. Сам текст комментария формулирует миссионерскую стратегию практически: если бы Павел сразу стал говорить афинянам на основании пророков, «не имели бы доверия к нему»; поэтому он обращает знакомый им религиозный знак против их же заблуждения. В другой включенной статье подчеркивается, что единственным желанием апостола было «победить своих слушателей разумом и любовью»: он находит точки соприкосновения, но не превращает адаптацию в капитуляцию перед языческой мыслью. Для современной миссиологии и апологетики эта часть остается одной из самых живых во всем сборнике.

В главах 19–20 центр перемещается в Ефес. Здесь исследуются крещение учеников, деятельность Павла в школе Тиранна, необычные чудеса, неудача иудейских заклинателей, сожжение магических книг и бунт Димитрия, связанный с культом Артемиды. Рядом помещается материал о Посланиях к Галатам и Коринфянам, благодаря чему Деяния вновь прочитываются в связи с Павловым корпусом. Двадцатая глава развивает сразу несколько важных линий: христианское собрание в первый день недели, Евхаристию в Троаде, воскрешение Евтиха, символику светильников и, прежде всего, прощальную речь к ефесским пресвитерам. Последняя становится настоящим пастырским трактатом. Павел предстает не только проповедником, но образцом служителя, который учил «всенародно и по домам», не уклонялся возвещать всю волю Божию, служил со слезами, не искал серебра и золота и готов был пожертвовать жизнью ради принятого от Христа служения. Комментарий суммирует его наставление так: пастыри должны быть «внимательны к себе и ко всему стаду», бдительны против «тяжких волков» и бескорыстны. Особенно ценно, что эта пастырская ответственность связывается не просто с должностью, а с ценой самой Церкви: она приобретена кровью Христовой. Поэтому забота о стаде — не административная функция, а участие в Христовой любви к тем, за кого Он умер.

С главы 21 начинается последняя крупная композиционная единица: заключение Павла в узы и перенос евангельской проповеди в Рим. Сборник последовательно проходит через последнее прибытие Павла в Иерусалим, участие в обряде очищения ради успокоения верующих из иудеев, мятеж в храме, речь к народу в главе 22, раскрытие римского гражданства, заседание синедриона в главе 23, заговор против апостола и отправление к Феликсу, затем кесарийское заключение и речь перед Феликсом в главе 24. Этот материал позволяет составителям вновь подчеркнуть единство твердости и приспособления. Павел способен принять внешний иудейский обычай, если это служит миру и не затрагивает сущность Евангелия, но не уступает ни в вопросе своего апостольского призвания, ни в свидетельстве о воскресении. Его римское гражданство также не противопоставляется доверию Богу: законное гражданское право становится одним из инструментов Провидения, посредством которого свидетельство о Христе продвигается все ближе к имперскому центру.

Главы 25–26 проводят Павла через суд Феста к Агриппе и Веренике. Внешне повествование становится историей узника, который вынужден постоянно защищаться; богословски же роли обвиняемого и судей почти меняются местами. Павел пользуется каждым разбирательством как возможностью возвещать свое обращение, воскресение и исполнение пророческого ожидания во Христе. Сборник поэтому отдельно рассматривает слова Агриппы о том, что Павел «немного не убеждает» его стать христианином, и долгие узы апостола толкуются не как пустая задержка миссии, а как еще одна форма ее осуществления. Двадцать седьмая глава с подробным рассказом о плавании и кораблекрушении позволяет показать Павла как человека, который среди общей беспомощности сохраняет духовную трезвость, заботится о жизни окружающих и становится фактическим нравственным центром корабля. В двадцать восьмой главе Мальта, ехидна, исцеления, встреча братьев на Аппиевой дороге и наконец Рим завершают движение, обещанное в первой главе. Павел входит в столицу не как свободный триумфатор, а как узник; однако комментарий намеренно переворачивает обычное понятие победы: никакой римский триумф, говорится здесь, не мог сравниться по своему воздействию на мир с победой Павловой проповеди.

Особенно хорошо сборник чувствует литературную и богословскую силу самого конца Деяний. Последнее слово книги — не смерть Павла, не решение суда и даже не описание римской церкви, а свободно звучащее благовестие: апостол принимает приходящих, «проповедуя Царствие Божие… со всяким дерзновением, невозбранно». Златоуст замечает, что Лука намеренно оставляет читателя с некоторой неудовлетворенной жаждой: рассказ о Павле заканчивается, но дело Евангелия не заканчивается. Это один из наиболее плодотворных выводов всей книги Барсова. Начавшись вопросом о непрерывности между Христом и апостолами, сборник приходит к открытой перспективе дальнейшей истории Церкви: воскресший Господь действует Духом через свидетелей, и никакие узы не способны связать Слово. После канонического финала составитель включает древние сказания об освобождении Павла, возможном дальнейшем служении, вторых римских узах, мученической смерти, посланиях, написанных в Риме, и завершает пространной похвалой апостолу. Само оглавление показывает эту последовательность: канонический комментарий заканчивается на Деян. 28:30–31, а последующие материалы уже сознательно выходят в область церковного предания и реконструкции дальнейшей судьбы Павла.

С точки зрения предполагаемой аудитории этот труд сегодня особенно полезен нескольким типам читателей, хотя польза для каждого будет различной. Пастырю и проповеднику он дает огромное собрание наблюдений, духовных применений и исторических иллюстраций, причем иногда вокруг двух-трех стихов оказывается материал для целой проповеди. Преподаватель библейских дисциплин получает своеобразную энциклопедию русской дореволюционной рецепции Деяний и возможность показать студентам, как соединялись экзегеза, патристика, догматика, церковная история и пастырское богословие. Студенту полезна сама привычка задавать тексту вопросы, которых современный краткий комментарий иногда уже не задает: почему Дух сошел именно в Пятидесятницу, как соотносятся пресвитеры и епископы, почему Лука заканчивает повествование именно здесь, какое значение имеет переход от Иерусалима к Риму, как согласуются Гал. 2 и Деян. 15. Историку русской богословской мысли книга ценна еще более: ее многочисленные ссылки на «Христианское чтение», «Воскресное чтение», «Духовную беседу», «Православное обозрение», «Руководство для сельских пастырей» и другие издания открывают целый почти забытый мир церковной учености XIX века. Наконец, внимательному мирянину сборник позволяет читать Деяния не только как рассказ о далеком апостольском периоде, но как зеркало церковной жизни: молитвы, общины, миссии, внутреннего конфликта, соборного решения, гонений, пастырства и благотворительности.

Наиболее сильной стороной книги является ее способность удерживать вместе то, что позднейшая специализация часто разъединяет. Исторический вопрос не вытесняет духовного, а духовное применение не отменяет интереса к грамматике, хронологии или географии. Текст Деяний постоянно сопоставляется с Евангелиями, Посланиями, пророками и церковным преданием. Барсов предоставляет слово авторам, которые умеют одновременно видеть Пятидесятницу как конкретное событие I века, как исполнение слов Христа, как догматическое откровение о Духе и как основание современной церковной жизни. То же относится к Иерусалимскому собору: его рассматривают как исторический конфликт, экзегетическую проблему в сопоставлении с Галатами, модель церковного единства и пастырский урок о различии между неизменной истиной и изменяемой внешней формой. Особенно плодотворна миссионерская линия: проповеди Петра, Стефана и Павла сравниваются не только по содержанию, но и по аудитории, показывая, что апостольская верность вовсе не равна механическому повторению одних и тех же формулировок. Не менее ценны пастырские страницы о Деян. 20, где служение описано через личный пример, слезы, бескорыстие, учительство, бдительность и готовность страдать. В эпоху, когда пастырство легко редуцируется либо к управлению организацией, либо к публичному выступлению, эта картина сохраняет большую духовную силу.

Но достоинства сборника не должны закрывать его ограничения. Главная трудность непосредственно связана с его главным достоинством: антологическая форма создает огромный объем, но не всегда создает ясную иерархию аргументов. Один и тот же стих может последовательно истолковываться Златоустом, русским архиереем, автором журнальной статьи и западным историком, причем читателю не всегда объясняется, где перед ним патристическое свидетельство, где историческая гипотеза, где догматическое умозаключение, а где риторическое назидание. Из-за этого сильные историко-филологические наблюдения соседствуют с преданиями и реконструкциями, имеющими гораздо меньшую доказательную силу. Некоторые экскурсы чрезмерно удаляются от Деяний: материалы о внешности Богородицы, позднейшей судьбе Петра или Павла, древних легендах и общественно-политических аналогиях могут быть интересны сами по себе, но ослабляют ощущение непрерывного движения лукианского повествования. Иными словами, это великолепная хрестоматия для медленного исследования, но значительно менее удобный комментарий для читателя, который хочет быстро понять смысл конкретного абзаца.

Второе ограничение связано с эпохой составления. Апологетическая борьба с Бауром, рационализмом и «отрицательной критикой» нередко заставляет авторов формулировать вопрос таким образом, что желаемый конфессиональный вывод фактически содержится уже в исходной постановке. Их полемика может быть содержательной — например, критика argumentum e silentio при сопоставлении Гал. 2 и Деян. 15 действительно логически заслуживает внимания, — но современный академический читатель заметит, что альтернативные гипотезы иногда характеризуются как следствие предубеждения еще до полноценного разбора всех исторических данных. Кроме того, целый ряд вопросов, ставших центральными для последующего исследования Луки — литературное единство Луки–Деяний, композиционная функция речей, особенности лукианской историографии, римский политический контекст, социальная структура общин, современные эпиграфические и археологические данные — здесь либо отсутствуют, либо появляются только в форме, доступной учености XIX века. Поэтому использовать сборник как единственный научный комментарий сегодня было бы неразумно. Его оптимальное место — рядом с современными историко-экзегетическими исследованиями, где он способен дать то, чего часто недостает последним: богатство церковной рецепции и серьезность духовного прочтения текста.

Для читателя, принадлежащего не к православной, а, например, к евангельской протестантской традиции, потребуется еще одна форма критического различения. В сборнике нередко переходят непосредственно от новозаветного текста к позднейшей сакраментальной, иерархической или традиционной модели Православной Церкви, предполагая историческую и богословскую непрерывность там, где читатель другой конфессии потребовал бы дополнительных доказательств. Рассказ о Корнилии используется для подтверждения определенного учения о таинствах; от апостольских служений авторы могут достаточно быстро переходить к позднейшей трехчастной иерархии; рядом с Деян. 1 помещаются достаточно поздние предания о Богородице; собор Деян. 15 становится аргументом в пользу конкретного понимания церковной соборности. Но именно здесь сборник способен быть особенно полезным для серьезного межконфессионального чтения, если не пытаться преждевременно устранить различия. Он показывает, как православная традиция читала Деяния не как самодостаточный документ древней истории, а как часть живой церковной памяти. Евангельский читатель вправе оспаривать отдельные выводы, но ему полезно увидеть внутреннюю логику этой герменевтики; православному же читателю полезно отличать то, что непосредственно следует из текста Луки, от того, что привносится последующим церковным преданием.

Именно поэтому окончательная оценка труда Барсова должна быть высокой, но дифференцированной. Как современный академический комментарий он неизбежно устарел: не только потому, что прошло более столетия, но прежде всего потому, что его задачи отличались от задач сегодняшней библеистики. Как систематическое истолкование единого автора он также не вполне удовлетворяет, поскольку голоса сборника различаются по методу, жанру и научной надежности. Однако как богословская хрестоматия по Деяниям, как памятник русской церковно-академической культуры и как школа пастырского чтения Писания книга остается исключительно богатой. Ее величайшее достоинство состоит в том, что она не позволяет превратить Деяния ни в сухую хронику, ни в сборник чудес, ни в идеализированный портрет «первой Церкви». Перед читателем проходит Церковь в движении: молящаяся и миссионерская, преследуемая и растущая, спорящая и обретающая соборное решение, укорененная в Израиле и открывающая двери язычникам, нуждающаяся в пастырях и постоянно зависимая от Святого Духа. Начав с Вознесения Христа, сборник заканчивает Павлом в римских узах, свободно возвещающим Царство. Между этими двумя точками разворачивается главная богословская идея всего труда: Христос не исчезает из истории после первой главы Деяний. Он продолжает действовать через Духа, Слово, свидетелей и Церковь. Поэтому наиболее точным итогом книги оказывается сам незавершенно-завершенный финал Луки: апостол связан, но Евангелие «невозбранно»; человеческий рассказ доходит до своей последней страницы, а действие Царства Божия продолжается.