Двухтомный «Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Четвероевангелия с библиографическим указателем», составленный Матвеем Васильевичем Барсовым, следует воспринимать не как два самостоятельных труда, а как единое грандиозное толковое повествование о земной жизни Иисуса Христа, начинающееся с вопросов происхождения, подлинности и взаимного отношения четырех Евангелий и заканчивающееся Воскресением и Вознесением Господа. Московское издание 2006 года представляет собой перенабор второго издания, вышедшего в Санкт-Петербурге в Синодальной типографии в 1893 году; сам сборник был составлен инспектором Симбирской духовной семинарии Матвеем Васильевичем Барсовым в 1890-е годы. Уже издательская характеристика точно определяет его замысел: собрать воедино святоотеческие, пастырские и богословские комментарии, прежде рассеянные по духовным журналам и отдельным сочинениям, и расположить их в соответствии с последовательностью евангельских событий. Поэтому перед нами не авторский комментарий в обычном смысле слова, где один экзегет последовательно излагает собственное понимание текста, а огромная тщательно организованная хрестоматия церковного толкования, в которой встречаются Афанасий Александрийский, Августин, Амвросий Медиоланский, Филарет Московский, Макарий Египетский и многие русские богословы и проповедники XIX века.
Именно это обстоятельство необходимо учитывать при оценке книги. Барсов выступает здесь преимущественно как составитель, редактор и архитектор материала. Его собственная богословская позиция яснее всего проявляется не в отдельных толкованиях, принадлежащих другим авторам, а в способе отбора, расположения и соединения текстов. В предисловии он объясняет, что хотел дать читателю собранный «по возможности в одно целое» материал, расположенный «в хронологическом порядке евангельской истории», чтобы повествование о жизни Господа через истолкование евангельского текста могло служить своего рода Толковым Евангелием. Для этого в книгу включаются древние святоотеческие толкования, фрагменты слов и бесед русских архипастырей, труды современных составителю русских и некоторых иностранных исследователей по экзегетике и апологетике, причем к каждому крупному разделу присоединяется библиографический указатель, позволяющий продолжить самостоятельное изучение вопроса. Такой принцип делает оба тома своеобразной энциклопедией дореволюционного православного чтения Четвероевангелия.
Особенно важна формула, которой Барсов определяет назначение всего предприятия: сборник «служит для истолковательного, но вместе и назидательного чтения». В этих нескольких словах выражена методология двухтомника. Для составителя экзегеза не может быть нейтральным историко-филологическим упражнением. Евангелие нельзя поставить перед исследователем как объект наряду с другими памятниками древней литературы, потому что оно есть обращенное к человеку Слово Божие, требующее покаяния, веры, любви и изменения жизни. Поэтому историческая справка почти постоянно переходит в нравственное увещание, грамматическое или контекстуальное толкование — в гомилию, а объяснение события — в вопрос о том, каким образом это событие должно отразиться в жизни христианина. В предисловии цитируется характерное изречение митрополита Филарета: «Знание без любви есть зимнее солнце, которое не возвращает и не согревает». Эта мысль могла бы служить эпиграфом ко всему сборнику. Его цель — не только сообщить читателю, что означал евангельский текст, но привести его к духовному усвоению прочитанного.
Первый том открывается поэтому не сразу повествованием о Рождестве Христовом, а обширным вводным комплексом. После назидательных статей о Библии и силе Евангелия помещается апологетическое рассуждение об исторической реальности Иисуса Христа, а затем следует собственно введение в Четвероевангелие: рассматриваются происхождение и особенности Евангелий от Матфея, Марка и Луки, их взаимные отношения, личность и характер апостола Иоанна, особенности его Евангелия, значение четырехчастного евангельского канона, вопросы подлинности Евангелий, разночтений и сохранности текста. Далее исследуются две евангельские генеалогии Христа, хронология Рождества, прологи Марка, Луки и Иоанна и богословие Воплощения. Уже эта часть показывает, что книга задумана значительно шире простого собрания проповедей: составителю важно сформировать у читателя целостное представление о происхождении евангельских книг, их каноническом единстве и исторической достоверности.
Апологетическое измерение особенно заметно в статьях, направленных против сомнений в историчности Христа и достоверности евангельского свидетельства. Барсов включает обсуждение Светония, Тацита, Иосифа Флавия и других внехристианских источников и пытается показать, что возникновение Церкви, древность христианского богослужения, крещения и Евхаристии, распространение христианства и свидетельства языческих авторов невозможно удовлетворительно объяснить без признания исторической реальности Иисуса Христа. В случае знаменитого свидетельства Иосифа Флавия сборник даже фиксирует уже существовавшую в XIX веке дискуссию о возможных христианских вставках и признает возможность переработки текста, настаивая при этом на сохранении его исторического ядра. Для читателя конца XIX века подобная апологетика была ответом на рационалистическую критику Евангелий; в общей конструкции сборника она выполняет функцию предварительного интеллектуального укрепления доверия к тому повествованию, которое далее будет истолковываться духовно и догматически.
После введения первый том последовательно проводит читателя через евангельские повествования о детстве Христа и Иоанна Предтечи. Здесь рассматриваются благовестие Захарии, Благовещение Деве Марии, встреча Марии и Елизаветы, рождение Иоанна, песнь Захарии, жизнь Предтечи в пустыне и даже вопрос о возможной связи Иоанна с ессеями. Затем следуют откровение Иосифу тайны Воплощения, Рождество Христово, поклонение пастухов, богословское значение вифлеемского уничижения, тема мира, принесенного Христом, Вифлеем, вертеп и ясли, обрезание, Сретение, поклонение волхвов, избиение младенцев, бегство в Египет и возвращение в Назарет. Существенно, что Барсов не стремится сгладить вообще все трудности: например, специально ставится вопрос о согласовании последовательности событий у Матфея и Луки. Таким образом, гармонизация четырех Евангелий является не простым механическим монтажом текстов, а осознанной попыткой построить единую историю при признании существующих различий между повествованиями.
Богословским центром этих ранних разделов становится Воплощение. Евангельская история с самого начала читается не как биография великого религиозного учителя, но как история Богочеловека и Спасителя. Та же перспектива определяет изложение Крещения Господня. Сборник рассматривает свидетельства Матфея, Марка и Луки, вопрос о знании Иоанном личности Христа до Крещения, святоотеческие толкования и символику Иордана. В одном из характерных объяснений молитва Христа при Крещении связывается со всем Его искупительным служением: входя безгрешным в воды Иордана, Он символически принимает на Себя дело очищения падшего человечества, а раскрытие небес, голос Отца и сошествие Духа понимаются как Божественное свидетельство о начале этого служения. После Крещения закономерно следует искушение в пустыне, причем обсуждается важный христологический вопрос: как согласовать реальность искушения с безгрешностью Христа. Так уже в начале публичного служения книга соединяет евангельскую историю с догматикой.
Дальнейшее движение первого тома определяется хронологией общественного служения. После пустыни рассказывается о свидетельстве Иоанна, призвании первых учеников и чуде в Кане Галилейской. В словах Предтечи «се, Агнец Божий» сборник видит не просто мессианский титул, но краткое выражение всей будущей Голгофы: Иоанн, в отличие от распространенных политических ожиданий Мессии, указывает на Того, Кто берет на Себя грех мира, соединяя в одном лице царское достоинство и образ страдающего Искупителя. Поэтому чудо в Кане, призвание учеников, первые исцеления и проповедь не существуют сами по себе: они уже освещаются грядущим крестом.
Раздел о первой Пасхе общественного служения начинается очищением Иерусалимского храма, после чего рассматриваются беседа с Никодимом, учение о рождении свыше, последнее свидетельство Иоанна Крестителя, его заключение в темницу, беседа Христа с самарянкой, живая вода, поклонение Богу «духом и истиною», возвращение в Галилею и проповедь покаяния. Очень показательно, что начальные слова галилейской проповеди — «покайтеся, приближися бо Царствие Небесное» — сопоставляются с проповедью Иоанна Предтечи: близость Царства требует не любознательного интереса к новому Учителю, а внутреннего переворота человека. Именно поэтому рассказы об исцелении сына царедворца, изгнании нечистого духа, исцелении тещи Петра, чудесном лове рыбы, очищении прокаженного и исцелении расслабленного постоянно сопровождаются размышлениями о вере, покаянии, послушании и духовном исцелении.
С началом второй Пасхи композиция заметно расширяется. После исцеления расслабленного у Вифезды и христологической речи пятой главы Евангелия от Иоанна следуют споры о субботе, избрание двенадцати и огромный блок, посвященный Нагорной проповеди. В нем обсуждается согласование Матфея и Луки, подробно объясняются блаженства, образы соли земли и света мира, отношение Нового Завета к Ветхому, заповеди о гневе, прелюбодеянии, разводе, клятве, возмездии, любви к врагам, милостыне, молитве и посте. Значительное место занимают «Отче наш», отношение к богатству и житейским заботам, запрет осуждения, узкий путь, ложные пророки и образ дома, построенного на камне. Нагорная проповедь в сборнике фактически становится богословско-нравственным ядром первого тома: Царство Божие здесь раскрывается как новая форма человеческого существования, затрагивающая не только поступок, но его внутренний источник — сердце, намерение, желание и любовь.
Характерно и истолкование образа «соли земли». Небольшая община первых учеников представлена как духовная сила, способная преобразить окружающий мир. Христианство, согласно приведенному толкованию, действует не прежде всего разрушением внешних общественных форм, а нравственным преображением людей, которое уже через измененного человека воздействует на семью и общество. Здесь хорошо видна типичная для книги связь текста и церковной истории: евангельский образ получает подтверждение в последующем распространении христианства, а история Церкви становится продолжением действия евангельского слова.
Оставшаяся часть первого тома чрезвычайно насыщенна. Исцеление слуги сотника, укрощение бури, гадаринские бесноватые, дочь Иаира, кровоточивая женщина, сын наинской вдовы, посольство учеников Иоанна Крестителя, прощение грешницы, полемика вокруг веельзевула и хула на Святого Духа выводят читателя к большому циклу притч о Царстве. Здесь истолковываются сеятель, пшеница и плевелы, горчичное зерно, закваска, сокровище, жемчужина и невод. Затем двенадцать посылаются на проповедь, рассматриваются требования к апостольскому служению, судьба Иоанна Крестителя, насыщение пяти тысяч, хождение по морю и, наконец, шестая глава Иоанна с беседой о Хлебе жизни и ее евхаристическим значением. Именно здесь первый том заканчивается. Такое завершение богословски выразительно: первая половина двухтомника ведет от Воплощения и рождения Христа к раскрытию Его личности как источника жизни, а хлеб, данный миру, уже предвосхищает тайну Тайной вечери и Голгофы, которые займут центральное место во втором томе.
Второй том не начинает новой темы, а непосредственно продолжает единый рассказ с «третьей Пасхи общественного служения». Сначала рассматриваются послание семидесяти учеников, спор о преданиях старцев, истинная и ложная чистота, хананеянка, путешествие по Десятиградию, исцеления и насыщение четырех тысяч. Полемика с фарисейским пониманием предания дает составителю возможность подчеркнуть один из постоянных мотивов книги: внешняя религиозность приобретает смысл лишь тогда, когда соответствует Божьей воле и внутреннему состоянию сердца. В объяснении Мф. 15 Христос противопоставляет человеческое предание, способное даже противоречить Божьему закону, нравственной чистоте, источник которой находится внутри человека. При этом дальнейшие православные толкования поста показывают, что критика внешнего вовсе не превращается у авторов сборника в отрицание церковной аскетической дисциплины: внешнее ценно как средство внутреннего преображения, но перестает быть спасительным, когда подменяет собой очищение сердца.
Эпизод с хананеянкой раскрывается особенно обстоятельно. Ее настойчивая просьба, кажущееся молчание Христа, слова о детях и псах и наконец похвала вере истолковываются как испытание, через которое вера обнаруживает свою связь со смирением. Сборник подчеркивает, что женщина не требует признания своих прав и в то же время не отказывается от надежды на милость. «Таков именно всегда характер истинной веры», — говорится в толковании: она не основывается на самоуверенности, но через сознание собственного недостоинства еще крепче держится за Божию благость. В этом эпизоде одновременно открывается и универсальная перспектива Евангелия: исторический приоритет Израиля не означает исключения язычников из спасения, но становится ступенью к будущей всемирной миссии Церкви.
Следующий большой поворот совершается в Кесарии Филипповой. Исповедание Петра соединяется с первым ясным предсказанием страданий, смерти и воскресения Христа и с учением о кресте ученика. Затем следует Преображение с чрезвычайно богатым патристическим материалом — Ефремом Сириным, Григорием Паламой, Иоанном Златоустом, — исцеление бесноватого отрока, наставления о молитве и посте и эпизод с храмовой податью. Здесь структура евангельской истории получает явную крестную направленность: после исповедания мессианства Иисуса читателю немедленно показывается, что содержание Его мессианства нельзя отделить от страдания, а славу Фавора нельзя истолковать независимо от Голгофы. Та же логика переносится на ученика: признать Христа означает принять самоотвержение и крестоношение.
После последнего пребывания в Капернауме книга переходит к наставлениям о смирении, детях, прощении и церковном единстве, затем к празднику Кущей, восьмой и девятой главам Иоанна. Рассказ о женщине, обвиненной в грехе, становится основанием для размышлений о неосуждении; исцеление слепорожденного получает, наряду с историческим смыслом, символическое прочтение как образ духовного просвещения. Далее следует образ Доброго Пастыря, история Марфы и Марии и притча о милосердном самарянине. Особенно интересно, что в этой части Барсов позволяет евангельскому повествованию постепенно менять тональность. Перед нами еще множество нравственных наставлений, притч и встреч, однако над ними все явственнее возникает предчувствие Иерусалима и креста.
Повествование Луки о последнем пути Христа дает сборнику материал для целой галереи духовных типов: богатый безумец, бесплодная смоковница, скорченная женщина, приглашенные на великую вечерю, потерянная овца, потерянная драхма, блудный сын, неверный управитель, фарисей и мытарь, богатый юноша. В толковании блудного сына особенно ярко соединяются экзегеза и духовное чтение. Кирилл Александрийский видит в «рожцах» ложные учения и плотские удовольствия, Максим различает рабов, наемников и сынов по мотивам их служения Богу, а Златоуст подчеркивает инициативу милосердия: «Отец Сам течет навстречу сыну». В этой короткой формуле сосредоточена одна из сильнейших сотериологических интуиций сборника: покаяние человека не встречается с холодным Судией, которого еще нужно склонить к милости, а с Отцом, чья милость уже движется навстречу возвращающемуся.
Воскрешение Лазаря становится непосредственным прологом к заключительной части земного служения. Книга рассматривает слезы Иисуса, пророчество Каиафы и решение синедриона, после чего Христос удаляется в Ефраим и оттуда через Иерихон направляется в последний раз к Иерусалиму. По дороге следуют новое предсказание страданий, наставление сыновьям Зеведеевым о служении вместо господства, исцеление слепого, обращение Закхея и притча о минах. Вифанийская вечеря непосредственно вводит читателя в Страстную седмицу. Один из включенных текстов замечательно передает весь смысл дальнейшего повествования: Христос идет из Ефраима в Иерусалим «как Агнец, на заклание ведомый». Если в начале первого тома Иоанн Предтеча указывал на Него как на Агнца Божия, то теперь образ достигает своего исторического исполнения.
Изложение Страстной седмицы по объему фактически превращается в книгу внутри книги. Торжественный вход в Иерусалим рассматривается одновременно исторически, пророчески и богословски; далее следуют проклятие смоковницы, очищение храма, разговор с пришедшими эллинами, вопрос о власти Иисуса, притчи о двух сыновьях и злых виноградарях, вопрос о подати кесарю, спор с саддукеями о воскресении, заповедь любви, обличение фарисеев и эпизод с двумя лептами вдовицы. Затем собраны толкования эсхатологической речи о разрушении Иерусалима и Втором пришествии, притч о десяти девах и талантах и картины последнего Суда. Таким образом, перед самой смертью Христа книга концентрирует внимание на суде, бодрствовании, ответственности и конечной судьбе человека: Голгофа оказывается не изолированным трагическим эпизодом, а центром истории, из которого открывается перспектива ее завершения.
Особое место закономерно занимает Великий Четверг. Составитель сначала приводит попытки согласовать хронологию пасхальной вечери у синоптиков и Иоанна, затем обращается к омовению ног, установлению Евхаристии и прощальным речам Ин. 13–17. Для богословского характера книги здесь особенно существенно единство христологии, экклезиологии и духовной жизни. Тот, Кто имеет Божественную славу, умывает ноги ученикам; Тот, Кто идет на смерть, дает им Свое Тело и Кровь; Тот, Кто покидает учеников, обещает пребывание Духа и говорит о лозе и ветвях. Евхаристия поэтому представляется не добавочным церковным обрядом, возникшим после Пасхи, а сакраментальным выражением самого крестного дара Христа.
Гефсимания, арест и судебный процесс изложены с такой подробностью, что читатель видит постоянную попытку соединить все четыре евангельских свидетельства. Рассматриваются внутреннее состояние Христа, молитва о чаше, кровавый пот, сон учеников, предательство Иуды, вопрос о соотношении человеческой виновности участников событий и Божественного предведения. Затем следуют суд у первосвященников, отречение и покаяние Петра, гибель Иуды, процессы у Пилата и Ирода и наконец распятие. Здесь особенно ясно проявляется преимущество жанра хрестоматии: один и тот же эпизод рассматривается исторически, догматически, нравственно и гомилетически. Вопрос «что произошло?» почти немедленно дополняется вопросами «что это означает для искупления?» и «что это открывает о человеческом сердце?».
Крестный раздел достигает кульминации в истолковании семи слов Спасителя, молитвы за распинателей, попечения о Матери, возгласа оставленности, тьмы, прободения ребра, истечения крови и воды, знамений после смерти и погребения. Христологический акцент здесь принципиален: страдание воспринимается одновременно во всей его человеческой реальности и как свободное искупительное действие Богочеловека. Поэтому повествование не заканчивается смертью. Более семидесяти страниц посвящены Воскресению, согласованию кажущихся различий в рассказах евангелистов, женам-мироносицам, Марии Магдалине, ученикам на пути в Эммаус, Фоме, явлению у Галилейского моря, восстановлению Петра и последнему повелению ученикам. Тем самым Воскресение предстает не эпилогом биографии Иисуса, а событием, без которого вся предшествующая история потеряла бы свой богословский смысл.
Завершается двухтомник Вознесением. И здесь вновь проявляется характерный для сборника способ чтения: историческое событие немедленно раскрывается через христологию и сотериологию. Вознесшийся Христос уподобляется Первосвященнику, благословляющему народ; говорится, что Своим Вознесением Он открыл человеку вход в небесное святилище и «соединил новою связью небо с землею». Выражение о сидении одесную Отца толкуется не телесно и пространственно, а как свидетельство единства власти, славы и царственного промышления Сына с Отцом. После этого помещены карты Палестины, причем одна из последних показывает путь в Иерусалим, а другая систематизирует явления воскресшего Христа в Иерусалиме, Эммаусе и Галилее. Таким образом даже географическое приложение оказывается подчинено основной задаче книги — дать читателю возможность пройти всю евангельскую историю как единую последовательность реальных спасительных событий.
Главное достоинство труда состоит именно в этой цельности. Несмотря на сотни включенных фрагментов и десятки авторов, читатель не получает хаотической антологии. Хронология жизни Христа создает прочный каркас, внутри которого патристика, исторические заметки, археология, апологетика, догматика, аскетика и гомилетика постоянно взаимодействуют. Для проповедника это особенно ценно: почти каждый крупный евангельский текст представлен не одним готовым толкованием, а целым спектром подходов, из которых можно увидеть буквальный контекст, догматическое значение, духовное приложение и возможные темы для проповеди. Для студента богословия сборник интересен еще и как документ истории русской библеистики: библиографические указатели после разделов фиксируют тот корпус святоотеческой и духовно-академической литературы, к которому обращался образованный православный читатель конца XIX века. Сам составитель прямо рассчитывал и на учащихся духовных заведений, и на подготовку проповедей и бесед.
Пастыри, преподаватели Библии и ведущие церковных групп, вероятно, получат от двухтомника наибольшую непосредственную пользу. Его трудно читать подряд как современный компактный комментарий, зато он чрезвычайно продуктивен при подготовке конкретного евангельского текста. Один эпизод нередко сопровождается святоотеческой экзегезой, проповедническим размышлением, историческим объяснением и библиографией. Не менее полезен сборник студенту, изучающему историю толкования: здесь хорошо видно, как дореволюционная православная традиция соединяла Писание с догматикой и аскетикой. Образованному мирянину книга способна вернуть то измерение чтения Библии, которое современная академическая специализация иногда ослабляет: текст здесь никогда не позволяет читателю оставаться сторонним наблюдателем. Не случайно предисловие настаивает, что основательное знание Евангелия необходимо не только пастырям, но и мирянам, чтобы понимать собственную веру и уметь отвечать на возражения против нее.
Необычайно сильна и церковность сборника. Под этим следует понимать не простое повторение готовых конфессиональных формул, а чтение отдельного места внутри большого пространства церковной памяти. Евангелие от Матфея или Иоанна не остается изолированным древним текстом: рядом возникают Афанасий, Василий Великий, Григорий Богослов, Златоуст, Ефрем Сирин, Амвросий, Августин, Исидор Пелусиот, позднейшие русские святители и проповедники. Благодаря этому читатель ощущает, как один и тот же текст продолжает звучать в разных столетиях. Составителю удается показать Предание не только как совокупность догматических положений, но как продолжительный акт слушания Евангелия Церковью. Именно в этом отношении двухтомник и сегодня сохраняет значение, которое невозможно заменить одним современным техническим комментарием.
Одновременно книга требует критического и исторически информированного чтения. Ее первое ограничение непосредственно вытекает из ее достоинства: это не единое авторское толкование. Разные включенные авторы писали в различные эпохи, для разных аудиторий и в разных жанрах. Поэтому степень научной строгости материала неодинакова, отдельные темы повторяются, а духовное толкование, проповедь и историческое исследование иногда стоят рядом без четкого указания, что они относятся к различным уровням интерпретации. Читателю необходимо самому различать, где перед ним филологическое объяснение текста, где историческая реконструкция, где типология, где догматическое толкование, а где нравственная аналогия. Именно поэтому было бы неверно ссылаться на любую фразу сборника как на «мнение Барсова»: чаще это мнение того автора, чей текст Барсов включил в свою композицию.
Второе ограничение связано с гармонизирующим методом. Желание построить последовательную «полную евангельскую историю» чрезвычайно полезно для церковного чтения и хорошо помогает увидеть единство Четвероевангелия. Но с позиции современной академической библеистики такая гармонизация иногда слишком быстро переводит различия между евангелистами в разряд «кажущихся противоречий», которые необходимо прежде всего примирить. Между тем различия Матфея, Марка, Луки и Иоанна способны иметь собственный литературный и богословский смысл. У Матфея, например, событие может быть расположено и акцентировано иначе не потому, что евангелисту не хватало сведений, а потому что его повествование строится вокруг собственной богословской композиции. Современному исследователю поэтому полезно читать Барсова вместе с отдельными комментариями на каждое Евангелие, чтобы гармония четырех свидетелей не заслоняла индивидуального голоса каждого из них.
Третье ограничение — возраст научного материала. Издание 2006 года воспроизводит труд, созданный в XIX веке, но не превращает его в современный комментарий. Апологетические доказательства, исторические реконструкции, сведения об иудаизме, археологические гипотезы и отдельные утверждения об авторстве и датировке необходимо сверять с исследованиями последних ста тридцати лет. Особенно это касается обращения с внебиблейскими свидетельствами об Иисусе и некоторых слишком уверенных исторических выводов из Тацита, Светония или Иосифа Флавия. Сам сборник знает спор о тексте Иосифа, однако риторика некоторых апологетических статей значительно увереннее, чем позволила бы себе современная критическая историография. Это не обесценивает их как памятник церковной апологетики, но меняет способ их использования: сегодня они должны быть прочитаны исторически и дополнены современной текстологией.
Подобной осторожности требуют и отдельные изображения фарисеев, раввинистической традиции и иудейского мира. В ряде статей чувствуется полемическая схема XIX века, склонная воспринимать «фарисейство» почти исключительно как синоним внешней религиозности и лицемерия. Сам евангельский конфликт, конечно, не может быть устранен, но современное знание о многообразии иудаизма эпохи Второго храма требует более дифференцированного исторического описания. То же относится к некоторым социальным и педагогическим приложениям: они могут быть богословски плодотворны, но несут отпечаток времени своих авторов. Поэтому ценность книги возрастает, а не уменьшается, когда читатель умеет различать неизменное содержание христианского исповедания и исторически обусловленную форму его выражения.
Наконец, постоянное стремление к непосредственному назидательному выводу иногда приводит к тому, что нравственное приложение появляется прежде, чем исторический и литературный смысл текста исследован до конца. Однако именно здесь проявляется и привлекательность труда. Современный комментарий способен чрезвычайно точно объяснить греческий синтаксис, социальный фон Галилеи или редакционную структуру евангелиста и при этом оставить читателя в положении компетентного наблюдателя. Барсовский сборник почти никогда этого не позволяет. Христос, о Котором здесь говорится, не только персонаж первого века и не только объект догматического определения: Он обращается к читающему, призывает к покаянию, требует простить врага, отказаться от лицемерия, принять крест, бодрствовать, молиться, служить ближнему и надеяться на воскресение. Экзегеза поэтому постоянно стремится стать ученичеством.
В итоге оба тома следует оценивать как один из наиболее масштабных русскоязычных памятников церковно-толковательной культуры XIX века, а не просто как еще один комментарий к четырем Евангелиям. Их сила заключается не в оригинальности одной авторской теории и не в соответствии современным методам историко-критического исследования, а в способности собрать огромную традицию вокруг единого центра — личности и дела Иисуса Христа. Первый том ведет от вопроса о достоверности Евангелий через Воплощение, Рождество, Крещение, искушение, первые Пасхи, чудеса, Нагорную проповедь и притчи к Хлебу жизни; второй продолжает путь через исповедание Петра и Преображение, последние путешествия и притчи, воскрешение Лазаря и Иерусалим к Тайной вечере, Гефсимании, Кресту, Воскресению и Вознесению. Такая композиция делает главным героем книги не историю экзегезы и даже не четырех евангелистов по отдельности, а Самого Христа, Которого четыре канонических свидетельства изображают с разных сторон и вокруг Которого собирается многовековое толкование Церкви. Именно поэтому этот огромный, временами повторяющийся и безусловно исторически обусловленный труд продолжает быть ценным: он учит не только толковать Евангелие, но читать его внутри церковной памяти, соединяя знание с верой, догматику с духовной жизнью и исследование текста с тем преображением сердца, ради которого, по убеждению самого составителя, Евангелие и было дано Церкви.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!