Барт - Church Dogmatics – 13 Volumes

«Church Dogmatics» Карла Барта трудно оценивать по обычным критериям богословской монографии. Это не просто очень большая систематическая теология, а многолетняя попытка заново проговорить почти весь корпус христианского учения после кризиса европейского протестантизма XIX — первой половины XX века. Работа началась в 1930-е годы и продолжалась почти до смерти автора; основной корпус насчитывает тринадцать книг и свыше девяти тысяч страниц, однако так и остался незавершенным. Барт успел разработать четыре больших комплекса — учение о Слове Божьем, о Боге, о творении и о примирении, — но запланированная завершающая доктрина искупления не была написана. Это обстоятельство существенно для оценки труда: перед нами монументальная, но не завершенная сумма, причем ее незавершенность особенно заметна именно в областях эсхатологии и окончательного исполнения Божьего дела, хотя эсхатологический материал рассеян по всей системе.

Исторически догматика вырастает из разрыва Барта с либеральной теологией, в которой он видел опасность превращения христианской речи о Боге в речь человека о собственной религиозности, культуре и нравственном сознании. Опыт Первой мировой войны и капитуляция значительной части его учителей перед националистической политикой лишь усилили убеждение, что Церковь не может получать критерий своего богословия из господствующего культурного сознания. Позже церковная борьба против «немецких христиан» и национал-социалистической идеологизации протестантизма придала этому принципу политическую остроту. Внутренней задачей Church Dogmatics становится поэтому не создание новой религиозной философии, а возвращение богословия к предмету, который не находится в распоряжении теолога: к Богу, свободно открывающему Себя во Христе. Отсюда весь колоссальный труд можно понимать как одну продолжительную попытку позволить предмету богословия определять способ богословской речи.

Первый том начинается именно с вопроса о том, что такое догматика. Для Барта она является критическим самоисследованием Церкви относительно содержания ее речи о Боге. Церковь проповедует, учит, совершает таинства и исповедует веру, но никакой церковный статус не делает эту речь автоматически истинной. Догматика существует потому, что церковная речь должна постоянно проверяться своим предметом. Уже здесь обнаруживается своеобразное сочетание конфессиональной определенности и критичности: Барт не рассматривает богословие как нейтральную религиоведческую дисциплину, но и не допускает превращения исторической церковной традиции в безусловную норму.

Главным методологическим открытием I/1 становится учение о трех формах Слова Божьего: откровенном Слове, письменном Слове и проповеданном Слове. Иисус Христос есть откровение Бога; Писание является привилегированным пророческим и апостольским свидетельством об этом откровении; церковная проповедь получает возможность стать Словом Божьим постольку, поскольку Бог свободно использует ее как свидетельство. Ни Библия как человеческий текст, ни церковная проповедь не обладают Богом в качестве доступного объекта. Этим Барт избегает как либерального растворения откровения в человеческом опыте, так и простого отождествления Божьего Слова с буквами текста. Его формула предельно сильна: “God’s Word is God Himself in His revelation” — Слово Бога есть Сам Бог в Своем откровении.

От этой эпистемологии Барт почти немедленно переходит к Троице. Такое расположение материала было одним из важнейших систематических поворотов XX века. Тринитарный догмат не помещается после доказательств существования Бога и общего описания Его свойств. Он возникает из самого вопроса: кто является субъектом откровения? Бог открывает Себя Сам, Сам является содержанием откровения и Сам делает человека способным это откровение воспринять. Поэтому Отец, Сын и Святой Дух не являются дополнением к понятию единого Бога: христианский Бог изначально есть триединый Бог. Здесь Барт сознательно возвращается к Никее, каппадокийцам и Августину, одновременно переопределяя традиционную терминологию через свои «способы бытия» Бога. Последняя формула дала повод обвинять его в скрытом модализме, хотя сам Барт постоянно подчеркивает реальность и вечность различий Отца, Сына и Духа.

I/2 развивает доктрину откровения через воплощение и действие Святого Духа. Бог свободен быть Богом человека, и эта свобода конкретно существует в Иисусе Христе. Поэтому христология становится не одним locus среди других, а ключом к самому богословскому методу. Воплощение означает, что вечное Слово действительно принимает человеческое существование; действие Духа — что человек получает реальную свободу познать Бога. В знаменитом §17 Барт характеризует откровение как «упразднение религии». Смысл тезиса не состоит в простом отрицании всей религиозности. Религия рассматривается как человеческая попытка овладеть отношением с Богом и оправдать себя перед собственным образом божества; в этом отношении христианство само может быть ложной религией. Оно становится «истинной религией» только по благодати, когда Бог пользуется им как человеческой формой свидетельства.

Затем следует подробная доктрина Писания. Барт признает полную человеческую историчность библейских текстов и отказывается строить учение об их авторитете на теории человеческой безошибочности авторов. Писание есть Слово Божье потому, что Бог посредством Святого Духа делает его свидетельством Своего откровения. Такое понимание оказалось особенно влиятельным в протестантской герменевтике XX века, но вызвало и серьезную критику со стороны сторонников классического учения о вербальной богодухновенности. Для одних динамическая формула Барта слишком ослабляет устойчивую объективность библейского текста; для других она, напротив, позволяет признать исторические и литературные особенности Писания, не лишая его богословского авторитета.

II/1 переводит вопрос от откровения к познанию и действительности Бога. Барт последовательно отказывается начинать с некоторой общей идеи божественного. Бог познаваем потому, что желает быть познанным. Человеческие понятия остаются тварными, ограниченными и в себе неспособными охватить Бога, однако Сам Бог может принять их в служение истине Своего откровения. Такая позиция одновременно радикально критична к естественной теологии и удивительно позитивна относительно реальной человеческой возможности богопознания: человек не способен сам построить лестницу к Богу, но Бог способен действительно сообщить Себя человеку.

В центре II/1 находится одно из самых характерных определений зрелого Барта: “God is who He is in the act of His revelation.” Бытие Бога нельзя мыслить как неподвижную субстанцию за Его действиями; в откровении Бог действительно являет, Кто Он есть. Но из этого не следует, что Бог зависит от мира или становится Богом только в истории отношений с человеком. Он является Отцом, Сыном и Святым Духом в Себе Самом и потому свободно создает общение с другим. Знаменитое обозначение Бога как «Того, Кто любит в свободе» позволяет Барту переосмыслить классические атрибуты: благодать и святость, милосердие и праведность, терпение и мудрость, единство, постоянство, вечность, вездеприсутствие, всемогущество и славу. Атрибуты не являются независимыми качествами некоторой метафизической сущности; каждый есть конкретный способ существования одного живого Бога.

II/2 содержит, вероятно, самую знаменитую догматическую инновацию всей системы — переработку реформатского учения о предопределении. Барт считает, что традиционная доктрина слишком часто начинала со скрытого вечного декрета, содержание которого оставалось неизвестным человеку: Бог избирает одних и отвергает других по тайной воле. Для Барта такой подход практически вводит другого Бога за спиной Иисуса Христа. Он начинает с противоположной точки: вечный Божий выбор известен только в самом Христе. Поэтому “The doctrine of election is the sum of the Gospel”. Избрание должно быть прежде всего Благой Вестью, а не симметричной системой спасения и погибели.

Радикальность решения состоит в утверждении, что Иисус Христос есть одновременно избирающий Бог и избранный человек. В Нем Бог определяет Себя быть Богом для человека, принимает человеческое отвержение на Себя и предназначает человека к участию в собственной славе. Традиционная двойственность избрания и отвержения тем самым христологически концентрируется: суд не исчезает, но отвержение принимает Христос. Отсюда возникает неизбежный вопрос об универсализме. Аргументация Барта действительно оказывает мощное давление в направлении всеобщего спасения: если все отвержение действительно принято Христом, трудно заново построить самостоятельный вечный декрет погибели для части человечества. Но Барт отказывается превратить надежду в обязательный метафизический закон и не утверждает догматического апокатастасиса. Именно поэтому его учение об избрании остается одновременно одним из наиболее плодотворных и наиболее спорных разделов Church Dogmatics.

В эту же доктрину включено учение об Израиле и Церкви. Достоинство Барта состоит в отказе от простой модели, где Израиль отброшен, а Церковь занимает его место. Израиль и Церковь принадлежат одной избранной общине и обе определяются через Иисуса Христа. Однако его конкретное распределение функций остается проблематичным: Израиль связывается с представлением суда и «переходящей» формы общины, Церковь — милости и «приходящей» формы. Современная рецепция справедливо видит здесь движение за пределы грубого суперсессионизма, но не полное его преодоление.

Вторая половина II/2 посвящена Божьей заповеди и тем самым демонстрирует фундаментальный принцип Барта: этика не следует после догматики как практическое приложение. Она входит в само учение о Боге. Благодатный Бог есть также Бог, предъявляющий требование; Евангелие имеет форму закона. Но заповедь нельзя превратить в общий моральный принцип, независимый от живого Божьего действия. Божий приказ конкретен и суверенен, и человеческое послушание должно быть свободным ответом на благодать. Такая этика обладает значительной богословской силой, но ее критики закономерно спрашивают, предоставляет ли она достаточно устойчивых общих норм для сложного морального рассуждения или слишком сильно зависит от конкретного «слышания» Божьей заповеди.

III/1 открывает многотомное учение о творении. Барт вновь отказывается строить его на основании космологии или философской причинности. Вера в Творца возникает из знания Бога во Христе. Ключевой тезис всего раздела — взаимное отношение творения и Завета. Творение представляет пространство истории Завета; Завет является внутренним смыслом творения. Поэтому мир не возникает как нейтральная сцена, к которой спасение присоединяется только после грехопадения. Само решение Бога сотворить мир изначально ориентировано на общение с человеком, достигающее цели в Иисусе Христе. Эта конструкция придает творению христологическую цельность и не позволяет представить воплощение аварийным ответом Бога на непредвиденный грех.

Толкование Быт 1–2 здесь особенно характерно. Барт называет рассказы о сотворении «сагой», стремясь избежать как научного буквализма, так и превращения текста в вневременной миф. Начало времени принципиально недоступно обычному историческому наблюдению, поэтому оно может быть засвидетельствовано особой повествовательной формой. Для современной библеистики эта концепция уже не заменяет литературно-исторического исследования древневосточной космологии и редакционной истории Бытия. Но богословская цель Барта остается значимой: христианская доктрина творения не должна конкурировать с естествознанием за описание физических механизмов происхождения мира.

III/2 переходит к антропологии. И здесь Христос является не завершением предварительно созданного учения о человеке, а его началом. Чтобы узнать, что такое настоящий человек, Барт смотрит на Иисуса. Человек определяется как существо, призванное к ответственности перед Богом и к встрече с другим человеком. Отсюда известная реляционная антропология: человеческое существование имеет структуру Я–Ты. Мужчина и женщина рассматриваются как основная форма этой взаимности, а образ Божий истолковывается через аналогию отношения. Огромным достоинством этой схемы является борьба с представлением о человеке как самодостаточном индивидууме: личность становится собой не посредством изоляции, а во встрече, слышании, разговоре и помощи.

Но именно антропологические разделы особенно явно демонстрируют исторические ограничения автора. Барт связывает базовую структуру человеческой взаимности почти исключительно с бинарным отношением мужчины и женщины и местами воспроизводит асимметричные гендерные представления своей эпохи. Современная богословская антропология вполне может сохранить его сильный тезис о реляционной природе человечности, одновременно критически пересмотрев конкретные выводы о поле и гендере.

III/2 также содержит развитую психосоматическую антропологию. Человек не есть душа, случайно заключенная в тело, и не тело с добавленным духовным компонентом. Душа и тело образуют различенное, но неразрывное единство, жизнь которого основана в Божьем Духе. Столь же серьезно Барт относится ко времени человека: начало, длительность и конец жизни являются не случайной ограниченностью, а формой тварного существования. Конечность сама по себе не зло. Это важно для его последующего различения благой ограниченности творения и «ничтожного», которое действительно противостоит Божьей воле.

III/3 строится вокруг провидения. Божественное сохранение, сопровождение и управление творением истолковываются как отцовское господство Бога, уже известного во Христе. Провидение поэтому нельзя превратить в фатализм. Божье господство не исключает реальность тварного действия и человеческой ответственности. Но именно здесь возникает наиболее необычная часть тома — учение о das Nichtige, «ничтожном». Барт не хочет ни приписывать зло Богу, ни признавать самостоятельную метафизическую силу наряду с Богом. Ничтожное реально разрушительно, но не обладает правом на бытие, соответствующим Божьему доброму творению. Оно является тем, чему Бог говорит «нет» и что уже осуждено во Христе.

Эта концепция обладает большим нравственным достоинством: зло не объясняется как необходимый компонент гармонии мира. Барт отказывается от теодицеи, которая защищает Бога ценой оправдания ужаса. Зло следует не рационально встроить в систему, а распознать как врага и противостоять ему в свете его поражения во Христе. Но философски статус «ничтожного» остается трудным. Если оно реально, откуда получает действенность? Если не создано Богом, как существует в мире абсолютного Божьего господства? Если уже побеждено, почему сохраняет столь разрушительную силу? Барт сознательно сопротивляется полной метафизической систематизации этой тайны, но тем самым оставляет один из наиболее неустойчивых узлов своей онтологии.

III/3 завершается ангелологией, а III/4 переводит доктрину творения непосредственно в специальную этику. Последовательность показательна: человеческая свобода рассматривается не как независимая автономия, а как свобода, дарованная Творцом для конкретной ответственности. Барт анализирует свободу перед Богом — праздник, исповедание и молитву; свободу в общении — отношения мужчины и женщины, родителей и детей, близких и дальних; свободу для жизни — уважение и защиту жизни, труд; наконец, свободу в ограниченности — человеческое время, призвание и честь. Здесь особенно ясно, что его христоцентризм вовсе не ведет к безразличию к земной жизни. Тело, работа, семья, общество, политическая ответственность и смертность получают догматическое значение.

С IV/1 начинается грандиозная «Доктрина примирения», которую можно считать вершиной всей системы. Архитектура строится на трех измерениях личности и дела Христа. В первой части Иисус Христос — Господь, ставший Слугой: Бог смиряет Себя и занимает место грешного человека. Во второй — Слуга, возвышенный как Господь: человеческая природа во Христе получает новое достоинство и свободу. В третьей — истинный Свидетель, пророчески открывающий совершившееся примирение. Каждой христологической форме соответствует определенная форма человеческого греха, спасительного действия и работы Святого Духа в Церкви.

IV/1 начинается с Завета как предпосылки примирения. Крест не является импровизированной реакцией Бога на провал творения. Божья верность человеку предшествует человеческой неверности. Во Христе Бог принимает потерянное дело человека как собственное. Кенозис поэтому не означает прекращения божественности: именно унижение Сына показывает характер Божьего господства. Кульминационная формула подраздела — “The Judge Judged in Our Place”: Судия Сам становится судимым вместо нас.

Эта концепция заместительства существенно глубже карикатурной схемы, где разгневанный Отец наказывает невиновную третью сторону. У Барта субъектом примирения является сам Бог. Бог судит человеческий грех, принимая суд в Сыне. Поэтому крест одновременно есть реальный приговор над грехом и радикальное Божье «да» грешнику. Воскресение становится приговором Отца, обнаруживающим спасительное значение креста. Оправдание человека основано не в его нравственном или религиозном достижении, а в объективно совершившемся деле Христа; вера есть соответствующее признание этой новой действительности.

Но примирение создает и общину. Святой Дух собирает Церковь как земно-историческую форму свидетельства Христу. Особенно важно, что Барт не отождествляет границы Церкви с границами примирения. Общину он рассматривает как предварительное представительство более широкого человечества, уже затронутого делом Христа. Это препятствует церковному триумфализму: христиане не являются элитой людей, для которых Христос сделал нечто, чего не сделал для остальных; они призваны первыми узнать и засвидетельствовать реальность, относящуюся к миру.

IV/2 повторяет структуру с противоположной стороны. Если Бог во Христе нисходит, человек во Христе возвышается. Иисус есть «царственный человек», истинная человеческая природа, осуществившая свое предназначение. Соответствующей формой греха становится теперь не гордость, а косность — нежелание пользоваться свободой, оставаться замкнутым, глупым, бесчеловечным и тревожным существом. Такое расширение хамартиологии является одним из самых сильных моментов Барта. Грех перестает быть только эффектным бунтом против Бога; им оказывается и банальная духовная леность, отказ быть человеком для другого.

Спасительной противоположностью косности является освящение. Но освящение не представляет вторую человеческую ступень после объективного оправдания. Оно уже совершено в Иисусе Христе и становится действительным в человеческом призвании к ученичеству, обращении и добрых делах. Поэтому Барт способен очень положительно говорить о христианском действии, не превращая дела в основание спасения. Община соответственно не только собирается, но созидается Святым Духом; христианская любовь становится формой участия в человеческом существовании Христа.

IV/3.1 и IV/3.2 переводят внимание на пророческое служение Христа. Здесь возникает еще одна формула, практически суммирующая весь многотомный труд: “Jesus Christ ... is the one Word of God whom we must hear”. Христос не один религиозный свет среди других, а критерий, посредством которого все прочие истины должны быть различены.

Перед истинным Свидетелем человеческий грех проявляется как ложь. Барт понимает ложь гораздо глубже фактической неправды. Человек способен говорить совершенно правильные религиозные слова и именно ими защищаться от живой истины Бога. Поэтому православие формул само по себе не гарантирует верности Христу. Здесь особенно ясно раскрывается самокритический характер бартовской догматики: ее главная опасность — превратить правильное учение в средство овладения Тем, Кому это учение должно служить.

Следующий шаг — призвание. Живой Христос не просто является объектом знания, а вызывает людей в свидетельство. Христианин оказывается свидетелем, причем свидетелем страдающим и несовершенным, но освобожденным именно для этой задачи. От индивидуального призвания Барт переходит к миссии Церкви: Святой Дух посылает христианскую общину в мир, чтобы она свидетельствовала о примирении, уже совершившемся в Иисусе Христе. Церковь существует ради мира, а не ради собственного институционального самосохранения. В этом пункте экклезиология Барта приобретает отчетливо миссионный характер.

§73 о христианской надежде фактически представляет наиболее развитую эсхатологию завершенной части Church Dogmatics. Христианин ожидает будущего не как неизвестного исхода космической борьбы, а как нового пришествия уже победившего Христа. Поэтому надежда может быть одновременно уверенной, терпеливой и радостной. Но отсутствие планировавшейся пятой части догматики здесь все же ощущается. Полноценного синтетического рассмотрения смерти, воскресения, суда, вечной жизни и окончательного обновления творения, сопоставимого по масштабу с доктринами Бога или примирения, Барт так и не оставил.

Последний, тринадцатый том IV/4 особенно важен именно как фрагмент. Здесь Барт намеревался развивать этику примирения и начинает с основания христианской жизни — крещения. Его решение неожиданно для классического реформатского богослова: крещение водой он истолковывает прежде всего как человеческий акт послушания в ответ на крещение Святым Духом. В результате Барт ставит под серьезное сомнение традиционную практику крещения младенцев. Это один из тех случаев, когда его логика предшествующей благодати приводит к выводу, не совпадающему с собственной конфессиональной традицией. Именно незавершенность IV/4 особенно досадна: читатель видит направление предполагаемой этики примирения, но не получает ее полного развертывания.

Систематическое достоинство тринадцати томов состоит прежде всего в необычайной концентрации вокруг Иисуса Христа. «Христоцентризм» применительно к Барту легко превращается в банальный ярлык, но в Church Dogmatics он является действительно рабочим методом. Христос определяет понятие откровения, Бога, избрания, творения, человека, провидения, греха, оправдания, освящения, Церкви, миссии и надежды. Барт не просто добавляет христологический раздел в существующую схему догматики; он заставляет традиционные loci взаимно перестраиваться вокруг конкретной истории Бога с человеком.

Второе достоинство — масштаб работы с традицией. Барт непрерывно спорит с отцами Церкви, Ансельмом, Фомой Аквинским, реформаторами, протестантской ортодоксией, Шлейермахером, Гегелем, Фейербахом, современной философией и библейской наукой. Огромный мелкий шрифт классических изданий нередко содержит длинные историко-догматические экскурсы, которые некоторые читатели считают утомительными, но именно они показывают, что Барт не пытается начать богословие с нуля. Его критика традиции представляет собой спор изнутри великого христианского разговора.

Третья сила заключается в соединении догматики и этики. Божья заповедь находится внутри учения о Боге; этика творения — внутри учения о творении; христианская жизнь должна была стать завершением доктрины примирения. Поэтому вероучение никогда не остается чистым созерцанием. Учение о Боге ведет к человеческой свободе, творение — к ответственности за жизнь и ближнего, примирение — к вере, любви, миссии и надежде. Именно здесь Church Dogmatics оказывается гораздо практичнее, чем предполагает его монументальная форма.

Однако именно центральная сила проекта вызывает и главный критический вопрос. Христологическая концентрация временами настолько велика, что возникает опасность систематически подчинить разнообразие библейского свидетельства одной догматической оси. Историко-критический исследователь спросит, не слишком ли быстро самостоятельные голоса Ветхого Завета, Павла, синоптиков, Иоанна и других корпусов становятся свидетельством уже построенной христологической конструкции. Барт обладает огромной экзегетической силой, но его экзегеза прежде всего догматическая и каноническая, а не реконструктивно-историческая.

Не менее спорным остается отказ от естественной теологии. Мотив Барта понятен и исторически оправдан: никакая культура, политика, человеческая религиозность или метафизика не должны становиться вторым источником откровения рядом с Христом. Именно такая убежденность помогла ему сопротивляться религиозному освящению националистической идеологии. Но католическая, православная и значительная часть протестантской традиции вправе возразить, что из уникальности спасительного откровения вовсе не обязательно следует отсутствие реального свидетельства Творца в созданном порядке. Постбартовское богословие во многом продолжает обсуждать именно эту границу.

Учение об избрании также остается одновременно вершиной и проблемой. Оно удивительно мощно освобождает христианскую доктрину от образа Бога, за Христом скрывающего неизвестный декрет осуждения, и возвращает предопределение к Евангелию. Но внутреннее отношение между всеобщим избранием человечества во Христе, необходимостью веры и возможностью окончательной погибели остается недоопределенным. Отказ Барта назвать себя универсалистом не полностью снимает систематическое давление его собственной конструкции в универсалистском направлении.

В учении о творении критика направлена на его антропоцентризм. Современные исследователи справедливо замечают, что Завет в Church Dogmatics сосредоточен прежде всего на отношении Бога и человека, из-за чего нечеловеческое творение временами кажется сценой истории человеческого спасения. Другие интерпретаторы показывают, что Барт признает самостоятельную благость и участие всего творения в Божьем замысле. Поэтому проблема скорее в недостаточной разработке экологического измерения, чем в простом отрицании ценности природы.

Экклезиологически Барт чрезвычайно силен там, где говорит о Церкви как о сообществе свидетельства, которое существует для мира и находится под постоянным судом собственного Господа. Но православный и католический читатель обнаружит сравнительно слабую сакраментальную и институциональную разработку Церкви. Евхаристическая экклезиология, преемство служения и самостоятельная богословская значимость Предания занимают значительно меньшее место, чем Слово, свидетельство и миссия. Позднее учение о крещении только усиливает это конфессиональное расхождение.

К этому прибавляется проблема незавершенности. Church Dogmatics часто называют богословской суммой XX века, однако формально это не завершенная сумма. Доктрина примирения остановилась в процессе разработки христианской жизни, а пятая часть не появилась. Поэтому читатель не должен реконструировать отсутствующий том так, словно он уже имплицитно написан. Материал для эсхатологии, пневматологии и этики присутствует в огромном количестве, но окончательной авторской синтетической формы он не получил.

Для студента систематического богословия эти тринадцать томов остаются одним из наиболее богатых интеллектуальных учебных пространств современной христианской мысли. Здесь можно изучать не только Барта, но и практически всю историю западной догматики в постоянном споре с автором. Для пастора особенно ценны учение о Слове, Церкви и примирении; для исследователя Реформации — переработка избрания и оправдания; для специалиста по этике — интеграция заповеди и благодати; для библеиста — масштаб догматического использования Писания, даже если его метод требует критического сопоставления с современной экзегезой. Православному и католическому богослову труд полезен именно там, где согласие и несогласие наиболее остры: Троица, аналогия, естественное богопознание, Церковь, таинства, filioque, благодать и свобода.

Читать Church Dogmatics целиком как обычную книгу почти наверняка не лучший первый подход. Система строится концентрически и постоянно возвращается к уже обсуждавшимся темам на новом уровне. Поэтому тома II/2 об избрании, III/2 об антропологии и IV/1–IV/3 о примирении могут быть поняты значительно глубже после I/1–II/1, однако отдельные разделы вполне способны жить как самостоятельные большие исследования. Именно поэтому появились многочисленные антологии, учебные издания и тематические путеводители. Но они неизбежно теряют одну характерную черту оригинала: способность Барта долго рассматривать предмет с нескольких сторон, спорить с историческими собеседниками, отступать, корректировать себя и лишь постепенно возвращаться к основной формуле.

Итоговая оценка Church Dogmatics должна учитывать одновременно ее исключительный масштаб и реальные ограничения. Это не последняя и не безошибочная христианская догматика XX века; ряд ее экзегетических, конфессиональных, антропологических и философских решений требует серьезной критики. Но трудно назвать другой модерный богословский труд, который с сопоставимой настойчивостью пытался заново связать Троицу, христологию, избрание, творение, антропологию, этику, оправдание, Церковь и надежду в единую христианскую грамматику. Даже там, где конкретные решения Барта не убеждают, поставленный им вопрос сохраняет силу: действительно ли богословские понятия определяются тем Богом, о Котором христианство утверждает, что Он открыл Себя во Христе, или христианская речь лишь религиозно санкционирует уже имеющиеся человеческие идеи?

Именно поэтому незавершенность Church Dogmatics парадоксально соответствует ее собственному пониманию богословия. Догматика не овладевает Божьей истиной и не завершает ее системой. Она остается человеческим, историческим, исправимым свидетельством. Барт создал более девяти тысяч страниц именно для того, чтобы снова и снова показать ограниченность любых девяти тысяч страниц перед их предметом. В этом смысле главным достижением труда оказывается не архитектура системы сама по себе, а способ богословской работы: слушать заново, позволять Христу нарушать привычные схемы, не отделять благодать от заповеди, Бога от Его дела, веру от ответственности, Церковь от мира и настоящее от Божьего будущего. Поэтому Church Dogmatics остается не просто памятником протестантской мысли XX века, а одним из наиболее масштабных испытаний для всякой последующей христианской систематики.