Барт - Молитва

Книга Карла Барта «Молитва» примечательна прежде всего тем, что позволяет увидеть его богословие в необычной перспективе. Барт известен прежде всего как автор многотомной «Церковной догматики», как один из центральных представителей диалектического богословия XX века, критик либеральной протестантской теологии и последовательный защитник первенства Божьего откровения над человеческой религиозностью. Однако в этой небольшой книге те же фундаментальные установки рассматриваются изнутри молитвенной практики. Перед читателем не упрощенное изложение догматики и не руководство по технике духовной жизни, а попытка ответить на более радикальный вопрос: что происходит, когда человек действительно обращается к Богу, и почему такое обращение вообще возможно? Русское издание соединяет два различных по происхождению текста — «Отче наш» согласно катехизисам Реформации и «Пятьдесят молитв». Первый раскрывает богословие молитвы концептуально, второй показывает его в действии. Благодаря этому теоретическое рассуждение и литургическая практика взаимно истолковывают друг друга.

Происхождение первой части требует некоторой осторожности при чтении. В предисловии к немецкому изданию объясняется, что текст «Молитвы» был составлен Руленом по стенограммам трех семинаров, проведенных Бартом в 1947, 1948 и 1949 годах. Первоначально он существовал по-французски и лишь затем был переведен на немецкий язык. Это не отшлифованный автором трактат масштаба «Церковной догматики», а относительно свободное изложение устных занятий. Сам этот факт объясняет разговорность некоторых формулировок, яркую полемичность и отдельные богословские сокращения. Вместе с тем тема вовсе не была для Барта периферийной. Еще в 1936 году он работал с кальвиновским толкованием молитвы Господней, обращался к ней в «Церковной догматике» и намеревался сделать ее одним из ориентиров незавершенной части своего учения о заповеди Бога Примирителя. Таким образом, перед нами не случайная лекционная импровизация, а компактное выражение мотивов, глубоко укорененных в зрелой мысли Барта.

Метод первой части сознательно связан с Реформацией. Барт сопоставляет Лютера, Кальвина и Гейдельбергский катехизис, причем его интересует не столько история интерпретации, сколько богословская общность реформаторов. Он подчеркивает, что при различии акцентов они практически едины в понимании молитвы. Лютер сильнее говорит о молитве как заповеди, Кальвин — о посредничестве Христа и действии Святого Духа, Гейдельбергский катехизис — о благодарности, однако для Барта эти различия не образуют конкурирующих систем. Напротив, именно молитва показывает фундаментальное единство реформаторской веры. Отсюда даже следует экуменический вывод: если лютеране и реформаты способны совместно молиться, то их разделение не затрагивает самого центра Евангелия столь глубоко, как иногда предполагалось.

Уже предварительные замечания обнаруживают важную особенность Бартова подхода. Он отказывается превращать молитву в проблему выбора между индивидуальным и общественным благочестием. Реформаторам, по его мнению, подобное противопоставление было чуждо: молится христианин как член Церкви и молится Церковь в конкретных христианах. Не менее настойчиво Барт снимает альтернативу между свободной и формулярной молитвой. Сердце действительно должно участвовать в молитве, но искренность не означает произвольной импровизации. Христос не только повелел молиться, но дал форму молитвы. Поэтому «Отче наш» становится не текстом, ограничивающим свободу, а школой свободы, которая удерживает человеческое желание от превращения молитвы в религиозное блуждание вокруг самого себя.

Первая крупная глава рассматривает молитву последовательно как проблему, Божий дар и человеческое дело. Такое тройное движение чрезвычайно характерно для Барта. Проблема возникает потому, что верующий поставлен между услышанным Евангелием, Божьей заповедью и реальностью собственной слабости. Человек знает, чему должен повиноваться, но одновременно обнаруживает недостаточность своей веры и послушания. Именно здесь молитва становится необходимой. Она не добавляется к христианской жизни как особое упражнение для духовно настроенных людей; она появляется внутри самой невозможности соответствовать тому, к чему Бог призывает человека. Поэтому Барт может выразиться почти физиологически: «Молиться жизненно необходимо — как необходимо дыхание». Молитва оказывается формой существования человека, который слышит Божье обращение и именно поэтому осознает собственную нужду.

Однако Барт сразу переворачивает естественную религиозную перспективу. Обычно человек сначала думает о своей молитве, а затем спрашивает, услышит ли ее Бог. Реформаторская логика, как ее излагает Барт, движется в обратном направлении: молящийся начинает с Божьего слышания. «Молитва — это благодать, предложение со стороны Бога». Это одна из ключевых формул книги. Молитва возможна не благодаря интенсивности религиозного переживания, силе веры или нравственной достойности. Бог Сам открыл пространство, в котором человек может обращаться к Нему. Поэтому уверенность молитвы основана не в молящемся субъекте, а в адресате молитвы.

Христологическое основание этого тезиса раскрывается особенно сильно. Иисус Христос одновременно является Сыном Божьим и братом человека; следовательно, Он есть посредник человеческого обращения к Отцу. Барт доходит до формулы, что христианин молится «устами Иисуса Христа»: молитва человека включена в молитву Сына и потому в определенном смысле уже совершена прежде, чем человек ее сформулировал. Здесь видно фундаментальное направление всей Бартовой сотериологии: Божье действие предшествует человеческому ответу, создает этот ответ и дает ему действительность. Бог слышит не потому, что молитва человека наконец достигла требуемого уровня, а потому, что Сам Бог во Христе установил отношение, в котором желает быть Богом человека.

Из этого следует необычное соединение смирения и дерзновения. Молящийся приходит с пустыми руками, не предъявляя Богу заслуг, но именно поэтому может говорить смело. Если Бог Сам повелел молиться и дал обещание слышать, человек вправе опираться не на собственную праведность, а на Божье обетование. Молитва становится послушанием благодати. Барт здесь избегает как активистского понимания, будто человек молитвой заставляет Бога выполнить независимое человеческое желание, так и пассивизма, при котором действие благодати делает человеческую молитву ненужной. Он специально высмеивает представление, будто человек может расположиться в удобном кресле со словами: Святой Дух помолится вместо меня. Благодать не уничтожает человеческого действия, а делает его свободным. Человек действительно молится, но знает, что возможность, направление и обещанный результат этой молитвы даны Богом.

Этим подготавливается подробное истолкование «Отче наш». Призывание «Отче наш, сущий на небесах» Барт читает прежде всего христологически. Право назвать Бога Отцом не принадлежит человеку естественным образом. Оно возникает потому, что Иисус Христос, Сын, включает людей в Свое отношение к Отцу. Поэтому слово «наш» имеет одновременно христологическое, экклезиологическое и универсальное измерение. Христиане молятся вместе с Христом, как собрание Его народа, но именно поэтому представляют перед Богом и тех, кто еще не молится. Церковь не замыкается в религиозной группе: солидарность Христа со всем человечеством требует аналогичной молитвенной солидарности общины.

Не менее характерно истолкование слов «на небесах». Барт отказывается выводить Божью трансцендентность из философского понятия бесконечного. Бог выше человека не потому, что является логическим пределом конечного мира. Его подлинная трансцендентность раскрывается в свободе милости. Бог остается Господом именно тогда, когда становится Богом для человека. В этом отношении Барт продолжает одну из ключевых линий своей догматики: божественная свобода не означает дистанцию от творения, а проявляется в свободе любить его.

Структуру шести прошений Барт сопоставляет с Декалогом. Первые три относятся непосредственно к Божьему делу — имени, Царству и воле; три последующих к человеческому существованию — хлебу, прощению и избавлению. Однако это различение нельзя превращать в разделение сакрального и повседневного. Напротив, вся логика молитвы показывает внутреннюю связь Божьего и человеческого дела. Христианину позволено заботиться о Божьем имени и Царстве, потому что Бог Сам принял человеческую жизнь как Свое дело. Поэтому самые материальные прошения о хлебе оказываются не менее богословскими, чем просьба о пришествии Царства.

Первое прошение, «Да святится имя Твое», строится на характерном для Барта сочетании уже совершившегося и еще ожидаемого. Имя Божье уже свято; Бог уже открыл Себя в Иисусе Христе, пророческом и апостольском свидетельстве и жизни Церкви. Именно поэтому необходимо молиться о его освящении. Прошение означает не просьбу сделать Бога более святым, а просьбу, чтобы Божья святость становилась явной, чтобы Церковь не затемняла ее собственным неверным свидетельством. Здесь Барт резко переходит от догматики к церковной критике. Плохая проповедь, скучное отношение к Библии, самодовольное цитирование Писания вместо слушания его свидетельства — все это формы неосвящения имени. Смысл прошения поэтому направлен не только на внешний мир, но прежде всего на Церковь, которая постоянно способна превращать живое Слово в религиозную банальность.

Второе прошение, «Да придет царство Твое», Барт истолковывает еще более отчетливо эсхатологически, причем сам признает, что здесь желает «пойти немного дальше» реформаторов. Царство есть окончательная победа Бога над грехом, смертью и угрозой уничтожения творения. Человек не строит его собственными средствами. Царство может прийти только как Божье действие, и именно поэтому оно является предметом молитвы. Но одновременно оно уже пришло в Иисусе Христе. Примирение мира с Богом для Барта не неопределенная будущая возможность: во Христе оно состоялось. Поэтому христианская эсхатология принимает структуру «уже — еще нет». Будущее Царства представляет собой публичное, всеобщее раскрытие того, что уже стало действительностью во Христе. Отсюда яркая фраза Барта: «Печальная, угрюмая церковь — это не церковь!» Церковь ожидает грядущее не как неизвестную развязку борьбы Бога со злом, а как откровение победы, которая уже совершена.

Третье прошение о Божьей воле продолжает ту же логику. Воля Бога уже исполнена в Иисусе Христе, но земная история остается пространством сопротивления, путаницы и человеческого непослушания. Просьба «на земле, как на небе» означает желание, чтобы скрытое единство Божьего замысла стало явным также в человеческой истории. Отсюда вырастает нравственная серьезность молитвы: нельзя просить исполнения Божьей воли и одновременно спокойно устраиваться внутри собственного несовершенства. Молитва не заменяет послушание, а делает его необходимым.

Переход к последним трем прошениям Барт описывает как изменение тона. Теперь появляется прямое «дай нам», «прости нам», «избавь нас». Человек, прежде поставленный на сторону Божьего дела, получает свободу принести Богу собственную нужду. Это не эгоистическое переключение с Бога на себя. Сам Бог в воплощении связал Свое дело с человеческим. Поэтому просьба о хлебе, прощении и защите от зла является продолжением заботы о Божьей славе.

Прошение о хлебе дает один из лучших примеров социальной конкретности Бартова богословия. «Хлеб» обозначает прежде всего самое необходимое для телесной жизни. Барт поддерживает широкое лютеровское истолкование, включающее жилье, здоровье, семью, труд, общественный порядок и другие условия человеческого существования, но специально предостерегает от растворения первоначальной простоты слова. Хлеб — это именно пища, граница между жизнью и голодом. Молитва тем самым разоблачает иллюзию самодостаточности даже богатого общества: завтрашний день не гарантирован собственностью или трудом. Человек работает, но работа не отменяет зависимости от дарующего Бога. В этом контексте Барт произносит уже не абстрактно-богословское, а социально острое суждение: «Что за позор представляет собой наша социальная несправедливость!» Мир полон Божьих даров, но люди продолжают умирать от голода; следовательно, молитва о «нашем» хлебе содержит ответственность того, у кого хлеб есть, перед тем, у кого его нет.

Одновременно хлеб имеет эсхатологическое измерение. Библейская пища в пустыне и трапеза становятся знаком будущего пира и вечной жизни. Барт не противопоставляет материальное духовному: именно реальный хлеб способен быть знаком грядущей полноты. Здесь его реформатская сакраментальная сдержанность сочетается с неожиданно сильным евхаристическим мотивом. Телесная жизнь не является низшей областью, которую духовность должна преодолеть; она освящена обещанием вечной жизни.

В прошении о прощении вновь действует структура предшествующей благодати. Человек приходит как должник, не способный выплатить собственный долг Богу. Но прощение не возникает в ответ на удачно сформулированную просьбу: во Христе оно уже дано. Молиться «прости нам» означает жить из совершившегося примирения и позволять ему определять настоящее. Поэтому человеческое прощение ближнего не является ценой Божьего прощения. Оно представляет собой необходимое следствие опыта милости. Человек, действительно знающий себя прощенным, не может сделать чужой долг абсолютным. Здесь Барт тонко избегает морализма: прощение не духовная медаль и не геройское усилие «христианского рыцаря», а свобода, рождающаяся из того, что собственный долг уже оказался предметом Божьего милосердия.

Последнее прошение Барт трактует особенно драматично. Он различает обычные испытания, способные укреплять человека, и «великое», эсхатологическое искушение — разрушительное вторжение зла. Здесь появляется характерное для его поздней догматики представление о зле как о реальности, не принадлежащей благому творению Бога, но действительно угрожающей ему. Барт не заинтересован в подробной демонологии и прямо дистанцируется от любопытства к демоническому. Достаточно знать о враге, чтобы искать защиты у Бога. «Избавь нас» для него означает почти физическое «вырви нас» из пасти того, против чего человек неспособен устоять самостоятельно. И вновь последнее слово принадлежит уже совершенной победе Христа: молитва о спасении от зла возможна потому, что во Христе решающая борьба уже состоялась.

Славословие Барт исторически честно признает поздней литургической добавкой к первоначальному тексту Евангелия. Однако текстологическая вторичность не делает его богословски ненужным. Оно собирает молитву обратно в Бога: царство, сила и слава принадлежат Ему, а не молитвенному достижению человека или Церкви. Завершающее «аминь» концентрирует всю концепцию. «Самое достоверное в нашей молитве не то, что мы желаем, а то, что приходит от Бога: Его слышание». Именно эта уверенность, а не психологическая сила желания, образует для Барта сердцевину молитвы.

Вторая половина книги, «Пятьдесят молитв», чрезвычайно важна для правильного понимания первой. В предисловии Барт с самоиронией рассказывает о своей прежней неприязни к культовой торжественности и неуклюжести в литургической практике. Однако постепенно его стала беспокоить разорванность между проповедью и готовыми молитвенными формулами. Поэтому он начал писать молитвы специально в связи со своими проповедями. За этим стоит вполне определенная экклезиология: «богослужение как центр всей жизни общины — это единое целое, смысл которого состоит в призывании милосердного Бога». Проповедь не должна существовать отдельно от молитвы, а молитва — быть декоративным обрамлением проповеди. Слово Писания, его возвещение, ответ общины, ходатайство за мир, пение, евхаристия и благословение образуют единое движение.

Молитвы расположены по церковному году и пастырским ситуациям, хотя Барт специально уточняет, что подобная редакционная систематизация и заголовки принадлежат не ему. Рождественские тексты разворачивают богословие воплощения как Божьего дара людям, которым нечего предложить Ему, кроме собственного беспорядка. Именно такие люди получают во Христе «новое небо и новую землю, новые сердца и новые стремления». При этом Рождество никогда не замыкается в семейной или сентиментальной атмосфере. Молитва немедленно выходит к бедным, заключенным, больным, государственным деятелям, судьям, учителям, журналистам и народам, живущим под угрозой войны. Христологическая конкретность рождает общественное ходатайство.

Молитвы конца года соединяют покаяние с эсхатологическим движением вперед. Прошлое не романтизируется: год содержит человеческие ошибки, неверность и потерянное время. Но Бог не подчинен смене лет, и потому переход к будущему определяется не календарным оптимизмом, а верностью Божьего Слова. Богоявленские молитвы продолжают тему пробуждения: Церковь просит избавления от лицемерия, скуки и рассеянности, чтобы старое действительно уступало новому, уже явленному во Христе.

Тексты периода Страстей и Страстной пятницы дают концентрированное выражение заместительной христологии Барта. Христос оказывается связан, чтобы человек стал свободным; обвинен, чтобы человек был оправдан; предан страданию и смерти, чтобы человек получил радость и жизнь. Но крест не превращается в замкнутую индивидуальную сотериологию. Именно перед крестом вспоминаются тирания, угнетенные народы, государственная власть, рабочие и руководители, ученики и учителя, авторы газет и их читатели. Примирение с Богом становится критерием человеческих отношений.

Пасхальные молитвы меняют тональность: доминируют свет, жизнь, свобода и надежда. Но и здесь Барт не склонен скрывать слабость самой Церкви. Он позволяет молящимся признать себя «плохими христианами», способными лишь к малой благодарности, робкой вере и несовершенному послушанию. Уверенность основана не в качестве веры, а в воскресении. Далее Вознесение переводит эту надежду в триаду веры, любви и надежды; Пятидесятница сосредоточена на Святом Духе как Утешителе, Учителе и силе, отворачивающей человека от упования на самого себя; молитвы Дня Святой Троицы показывают общину как народ, существующий не благодаря собственной духовной состоятельности, а благодаря призыву Отца, делу Сына и действию Духа.

Поздние разделы сборника более свободны от календаря, но продолжают ту же структуру. «Да будет день!» соединяет благодарность за обычный день с ожиданием воскресения всей плоти. «Твое благое и строгое Слово» подчеркивает двойственность Божьего обращения — утешение не исключает суда. «На работе» разрушает противопоставление воскресного богослужения и будничного труда: человек отдыхает от своей работы, чтобы позволить Богу действовать, а затем возвращается к работе уже из услышанного Слова. «Научи нас» сосредоточена на вере, открывающей людей друг другу. «Ибо это Ты» практически сводит молитвенную логику Барта к одной формуле: надежда основывается не на том, каковы люди, а на том, каков Бог.

Вечерние молитвы возвращают труд и отдых в пространство Божьей верности. Молитвы «У могилы» показывают характерную для Барта эсхатологическую трезвость. Смерть не приукрашивается, но и не получает последнего слова: жизнь скрывается в тайне смерти до ее будущего явления. Одна из этих молитв прямо обозначена как составленная «по Кальвину», что еще раз показывает глубину реформатского основания сборника. Финальное «У Тебя — полнота» собирает многочисленные мотивы книги в широкое ходатайство: за разделенную Церковь, Израиль, язычников и неверующих, правительства, науку и образование, семьи, голодающих, преследуемых, бездомных, заключенных, больных и одиноких. Теология молитвы завершается не интроспекцией, а миром перед Богом.

Именно это следует считать одной из важнейших сильных сторон книги. Молитва у Барта не превращается в технику внутреннего успокоения. Она радикально теоцентрична и одновременно удивительно открыта миру. Чем сильнее молитва направлена к Богу, тем шире становится круг тех, кого она включает. Политики, общественное мнение, суд, школа, университет, медицина, заключенные, беженцы, бедные и голодающие появляются в этих текстах постоянно. Тем самым практически реализуется известный принцип Барта о богослове, обращенном одновременно к Библии и современному миру. Газета не становится источником откровения, но человек, услышавший Евангелие, уже не может молиться так, словно общественная история его не касается.

Второе большое достоинство состоит в исключительной христологической последовательности. Молитва не обосновывается универсальной религиозной способностью человека. Она возникает из участия в молитве Христа. Это защищает духовную жизнь от самонаблюдения и от мучительного измерения качества собственной веры. Человек может молиться именно с пустыми руками. Такая позиция имеет серьезное пастырское значение: центр внимания переносится с психологического состояния молящегося на верность Бога.

Столь же плодотворно соединение дара и действия. Барт не позволяет превращать благодать в пассивность. Если возможность молиться дана, человек должен молиться. Если хлеб принимается как Божий дар, это не устраняет труд, а освобождает труд от тревожной самодостаточности. Если прощение уже совершено, оно требует реального прощения ближнего. Если Царство уже пришло во Христе, его ожидание не делает Церковь безразличной к миру, а побуждает свидетельствовать о справедливости, свободе и мире.

Однако книга имеет и ограничения, которые необходимо учитывать. Первое связано с самим происхождением трактата об «Отче наш». Это реконструированный семинарский текст, прошедший несколько стадий передачи и перевода. Поэтому отдельные резкие формулировки нельзя автоматически воспринимать как окончательные тщательно выверенные определения Барта. Кроме того, его обращение к Лютеру, Кальвину и Гейдельбергскому катехизису носит конструктивный, а не историко-критический характер. Исследователь истории Реформации справедливо потребует более точного различения контекстов и конфессиональных расхождений.

С библеистической точки зрения толкование Господней молитвы также не является полноценным экзегетическим комментарием. Барт знает текстологические вопросы, отмечает вторичность доксологии и вариант прошения о Святом Духе, обсуждает значение epiousios и rhysai, однако историко-филологическая реконструкция не составляет главной задачи. Матфей и Лука почти не рассматриваются в их самостоятельном повествовательном контексте. Для Барта текст становится прежде всего частью догматической структуры откровения, примирения и эсхатологии. Это дает богословскую глубину, но не заменяет современной научной экзегезы молитвы Господней.

Наиболее спорным пастырским тезисом выглядит чрезвычайно сильная уверенность в услышанности всякой истинной молитвы. Барт вместе с Кальвином способен сказать, что сомнение в слышании Бога ставит под вопрос саму молитву. Внутри его христологической системы эта позиция понятна: слышание зависит от Христа, а не от внутреннего состояния молящегося. Но реальный религиозный опыт содержит плач, молчание Бога, переживание оставленности и молитву, которая именно через сомнение продолжает искать Бога. Псалмы и даже молитва Христа в Гефсимании дают больше пространства для такой напряженности, чем некоторые категорические формулы Барта. Для пастырского применения здесь требуется осторожность, чтобы уверенность в Божьей верности не превратилась в новый норматив, осуждающий человека за неспособность чувствовать уверенность.

Некоторые полемические высказывания также заметно принадлежат своей эпохе. Резкие реплики о Сартре и Хайдеггере, психологах или «смехотворном изобретении» атеизма обладают риторической силой, но не могут считаться серьезным философским опровержением соответствующих позиций. Они лучше раскрывают темперамент устного Барта, чем дают аргумент для академической дискуссии. Подобные места разумнее воспринимать исторически, не превращая их в обязательную часть его богословского наследия.

Отдельного внимания требует отношение к Израилю. С одной стороны, молитвы Барта неоднократно называют Израиль Божьим народом и сохраняют представление о его особом месте в истории спасения. С другой стороны, встречающаяся формулировка о его «слепоте» к спасению, пришедшему прежде всего к нему и от него, сохраняет традиционную христианскую миссионерскую схему. В свете последующего развития иудео-христианского диалога такая риторика требует критического уточнения, особенно учитывая исторический контекст Европы после Холокоста. Здесь важно одновременно признать реальное значение Израиля в богословии Барта и не скрывать ограничений некоторых его формулировок.

Литургическая концепция Барта тоже сознательно конфессиональна. Он сам допускает, что она может показаться «слишком реформатской». Богослужение организовано преимущественно вокруг Слова, проповеди, ответной молитвы и ходатайства, тогда как символическая, сакраментальная и ритуальная структура литургии раскрыта гораздо слабее. Для православного или католического читателя это будет очевидным ограничением. Тем не менее именно такой читатель может особенно ясно увидеть внутреннюю силу реформатской традиции: серьезность Слова не исключает молитвенности, а догматика не обязана быть сухой интеллектуальной дисциплиной.

Наибольшую пользу книга принесет нескольким группам читателей. Для студентов богословия она представляет компактное введение в Бартову концепцию благодати, откровения, христологии, Святого Духа и эсхатологии через один конкретный предмет. Для пасторов и проповедников особенно важна вторая часть: это не столько сборник готовых формул, сколько школа церковной молитвы, в которой проповедь естественно переходит в ходатайство. Для людей, ответственных за богослужение, ценно требование смыслового единства всей службы. Мирянам книга может помочь выйти из представления о молитве как о способе вызвать определенное духовное состояние. Наконец, исследователю Барта она дает возможность проверить его догматику на практике: здесь становится видно, как формулы о Божьей свободе, предшествующей благодати и совершенном во Христе примирении звучат, когда обращаются не к аудитории, а к Богу.

В целом «Молитва» — значительно более содержательная книга, чем может предположить ее небольшой объем и практическое название. Первая часть показывает, что для Барта молитва представляет собой концентрированную форму всей христианской жизни: Бог говорит прежде человека, благодать предшествует послушанию, Христос открывает доступ к Отцу, Святой Дух делает человеческий ответ возможным, а человек именно поэтому получает свободу просить. Вторая часть демонстрирует, что такая молитва не замыкает верующего в собственной душе. Чем ближе Барт подходит к Богу, тем чаще в молитвах появляются Церковь, государство, война, справедливость, журналистика, образование, заключенные, бедные, больные и умирающие. Его молитва одновременно догматична и общественна, лична и церковна, эсхатологична и предельно конкретна.

Поэтому главным достижением книги является не новая техника молитвы, а освобождение молитвы от техники вообще. Человеку не предлагается научиться производить религиозное состояние, повышать интенсивность чувств или убеждать Бога. Ему предлагается занять то место, которое уже открыто для него во Христе. Здесь соединяются смирение и дерзновение, просьба и благодарность, человеческая бедность и Божья полнота. Молитва начинается и заканчивается не человеком. Она начинается с Божьего обращения и заканчивается уверенностью в Его слышании. Именно этим принципом определяется и теоретическое толкование «Отче наш», и пятьдесят конкретных молитв, в которых одна и та же догматическая структура превращается в живую речь общины. Для понимания Карла Барта как не только систематического богослова, но пастора и человека молитвы этот сборник имеет исключительную ценность.