Бартел – 7 сфер молитвы за детей

Книга Блейна Бартела «7 сфер молитвы за детей», вышедшая в русском переводе в Киеве в издательстве «Доброе Семя» в 2007 году, представляет собой небольшой по объему, но весьма показательный образец евангельской харизматической литературы о семье, воспитании и ходатайственной молитве. Оригинальное английское издание носило название 7 Absolutes to Pray Over Your Kids и было опубликовано в 2005 году; русский перевод выполнен О. Калайдой. Уже издательская аннотация достаточно точно определяет замысел автора: научить родителей молиться о мудрости, защите, благоволении, смелости, предназначении, будущем супруге ребенка и способности противостоять искушениям. Поэтому перед нами не систематическое богословие молитвы и не пособие по христианской педагогике в строгом смысле слова. Это пастырско-практический труд, построенный вокруг убеждения, что духовное будущее ребенка в значительной мере должно становиться предметом целенаправленного, основанного на Писании родительского ходатайства.

Историко-богословский контекст книги тесно связан с американским харизматическим евангеликализмом конца XX — начала XXI века, особенно с той его частью, которая соединяла молодежное служение, практическое наставничество, учение о действии Святого Духа, исповедание Божьих обетований и ожидание конкретных ответов на молитву. Сам Бартел пишет не как кабинетный богослов, а как практик: вместе с женой Кэти он более двадцати лет служил детям и подросткам и воспитывал троих сыновей. Во введении он утверждает, что молитва не является для их семьи особым ритуалом, но составляет «часть жизненного стиля нашей семьи», и именно из этой семейно-служительской практики выводит семь «абсолютных могущественных истин» о молитве за детей. Биографическая справка в конце книги подчеркивает его связь с масштабным молодежным служением Oneighty и вообще представляет автора прежде всего как молодежного пастора и стратега, ориентированного на формирование следующего поколения. Это важно для правильного чтения книги: Бартел стремится не столько решить теоретическую проблему соотношения божественного суверенитета, человеческой свободы и молитвы, сколько вооружить родителей простым и воспроизводимым языком ходатайства.

Главный вызов, на который отвечает автор, можно сформулировать следующим образом: как христианские родители могут влиять на духовную судьбу ребенка тогда, когда значительная часть его жизни неизбежно находится вне их непосредственного контроля? По мере взросления ребенка родители перестают видеть все его решения, окружение и искушения; поэтому Бартел переносит центр тяжести с контроля на молитву. Особенно отчетливо это появляется в последней главе, где он признает, что молитва не превращает детей в марионеток и не отменяет их свободной воли. Родитель не способен молитвой заставить ребенка всегда поступать правильно; Святой Дух воздействует на него, но не уничтожает его нравственную ответственность. В этом отношении книга содержит более зрелую мысль, чем можно было бы ожидать от некоторых ее подчеркнуто триумфалистских формулировок: Бартел понимает, что христианское воспитание состоит одновременно из молитвы, личного примера, дисциплины, обучения и доверия Божьему действию.

Метод аргументации автора достаточно устойчив от главы к главе. Сначала он берет конкретную библейскую тему или персонажа, затем делает из текста практический вывод для родителей, после чего расширяет его при помощи личных историй и завершает главу образцом молитвы. Именно поэтому книга читается легко: читателю не приходится выстраивать систему самостоятельно, поскольку каждая глава движется от Писания к применению. Однако этот же метод создает и главный герменевтический вопрос книги: далеко не всегда Бартел строго различает первоначальный смысл библейского текста, его каноническую функцию и возможное пастырское применение. Часто повествовательный текст непосредственно превращается в универсальный принцип или даже в обещание, которое современный христианин может требовать для своих детей. Это становится особенно заметно в главах о защите и благоволении, где отдельные ветхозаветные тексты приобретают у автора почти характер гарантированного механизма духовного действия.

Первая сфера — мудрость — задает тон всей книге. Бартел начинает с Притчей 4:7 и утверждает, что мудрость должна стать первейшим предметом молитвы о детях, потому что она определяет правильность всех последующих решений. Он противопоставляет мудрость простому накоплению информации: «Знание — это аккумуляция фактов и истин, но мудрость — это точное и правильное применение этих фактов и истин». Это, пожалуй, одна из наиболее сильных формулировок всего труда, поскольку она удачно соединяет библейскую антропологию с педагогической задачей родителей. Бартел справедливо напоминает, что дети и подростки принимают решения о друзьях, учебе, призвании, браке, церкви и образе жизни задолго до того, как родители готовы признать их самостоятельность, поэтому молитва о мудрости оказывается молитвой не просто об интеллектуальных способностях, но о способности воспринимать Божью реальность и действовать согласно ей.

Центральным библейским примером в этой главе становится Анна и Самуил. Бартел подробно пересказывает 1 Царств 1–2, противопоставляя молитвенную и деятельную верность Анны пассивности Илия в отношении собственных сыновей. Для автора молитва никогда не должна служить оправданием педагогического бездействия. Он прямо пишет, что родители не могут просто просить Бога изменить поведение ребенка, продолжая при этом отказываться от дисциплины, бесед и обучения Слову Божьему. Это исключительно важный баланс. Даже если некоторые последующие главы книги могут создать впечатление, будто правильно сформулированная молитва почти автоматически производит результат, здесь Бартел ясно говорит о синергии молитвы и ответственного воспитания. Его краткая формула «Стержень истории держится на молитвах родителей за своих детей!» выразительна и хорошо передает пафос всей книги. Хотя богословски она требует уточнения, как пастырский призыв она энергична и запоминаема.

Вторая сфера посвящена защите. Здесь богословская специфика автора становится особенно отчетливой. Бартел исходит из того, что современный мир представляет серьезную физическую, моральную и духовную опасность для ребенка, а потому родители должны конкретно молиться о Божьем покровительстве. Он использует Лк. 4:28–30 как пример сверхъестественной защиты Иисуса, 1 Тим. 2:1–2 — как основание для молитвы за всех людей и власти, а затем особенно подробно разбирает Псалом 90, превращая его образы в своеобразную карту возможных угроз ребенку. Сеть ловца понимается им как невидимая духовная ловушка, «гибельная язва» — как болезнь, «ужас в ночи» — как страхи и реальные ночные опасности, «стрела, летящая днем» — как вредоносное человеческое или идеологическое влияние, а «зараза, опустошающая в полдень» — как аварии и несчастные случаи.

В пастырском отношении этот материал способен сильно поддержать тревожных родителей: Бартел пытается перевести страх в молитву и вернуть ощущение доверия Богу. Особенно полезно его напоминание, что молитва не означает отсутствия испытаний. Он приводит кораблекрушение Павла и укус змеи в Деян. 27–28, чтобы показать, что Божья защита может состоять не в предотвращении кризиса, а в сохранении человека внутри кризиса. Отсюда следует одна из самых сбалансированных фраз книги: «Молитва не устраняет проблемы в жизни наших детей; молитва побуждает Бога избавлять их от проблем, возникающих в жизни». Правда, выражение о том, что молитва «побуждает Бога», само по себе богословски не вполне удачно, поскольку может создать впечатление изменения Божьей воли под воздействием человеческого ходатайства. Но в контексте автор стремится сказать, что Бог действительно действует в ответ на молитву, не обещая верующему жизни без скорбей.

Третья сфера — Божье благоволение. Бартел связывает благоволение с образом света, с благословением Аарона из Чис. 6:22–26 и с идеей того, что Бог обращает Свое лицо к человеку. Здесь особенно заметен язык харизматической культуры благословения: автор ожидает, что дети будут переживать необычное расположение людей, открытые двери и помощь свыше. Он говорит о благоволении почти как об окружающем верующего «щите», создающем особую поддержку для исполнения Божьей воли. Библейские примеры Иакова и Исава, Иисуса, ранней церкви и современная история Кейт Маквэй используются как свидетельства того, что Божье благоволение способно изменить жизненную траекторию человека.

Особенно характерна история Кейт, которую в школе считали неспособной к успеху и которая оказалась на грани самоубийства, но благодаря молитвам матери и двоюродной сестры обрела новое восприятие собственной личности, изменила учебу и впоследствии стала публичным христианским служителем. В педагогическом отношении этот фрагмент полезен тем, что обращает внимание на разрушительную силу ярлыков. Ребенок действительно может начать жить согласно тому образу, который постоянно навязывается ему окружающими. Бартел противопоставляет этому не психологическое самовнушение само по себе, а идентичность перед Богом. Однако здесь же проявляется опасность слишком быстрого перехода от библейского учения о благодати к языку гарантированного социального успеха. Благоволение Божье в Писании не означает, что верный человек неизбежно будет пользоваться расположением большинства: пророки, апостолы и Сам Христос зачастую именно по причине верности Богу сталкивались с отвержением. Поэтому эта глава нуждается в дополнении богословием креста.

Четвертая сфера — смелость — является наиболее отчетливо пятидесятническо-харизматической частью книги. Отталкиваясь от просьбы Павла о дерзновении в Еф. 6:17–20, Бартел призывает родителей молиться, чтобы дети смело свидетельствовали о Христе. Затем он непосредственно связывает такую смелость с крещением Святым Духом и молитвой на иных языках. Деян. 1–2, Иуд. 20, 1 Кор. 14 и Рим. 8 служат у него аргументами в пользу убеждения, что молитва на языках укрепляет веру и позволяет христианину оставаться исполненным Духом. Бартел даже призывает родителей быть примером постоянной молитвы на языках, чтобы дети переняли этот образ духовной жизни.

Именно здесь конфессиональная обусловленность книги требует от читателя наибольшей богословской внимательности. Для пятидесятнической аудитории такие выводы будут вполне естественными. Для баптистов, реформатов и многих других евангельских христиан отождествление крещения Духом с последующим переживанием и особое выделение языков окажется спорным. Даже внутри харизматического богословия вопрос о том, должны ли все верующие молиться на языках, решается не одинаково. С экзегетической точки зрения особенно спорно построение прямой причинной связи между молитвой на языках и способностью ребенка противостоять страху. Павлово учение о дарах в 1 Кор. 12–14 подчеркивает разнообразие даров, а Деян. 2 в первую очередь описывает уникальное событие Пятидесятницы и миссионерское свидетельство. Тем не менее более широкая идея главы — что дети нуждаются не только в правилах, но в реальном действии Святого Духа и внутреннем дерзновении жить верой — остается богословски значимой.

Очень удачно Бартел завершает размышление о смелости темой любви. Обращаясь к 1 Ин. 4:17–18, он показывает, что подлинная христианская смелость возникает не из агрессивности, темперамента или самоуверенности, но из знания Божьей любви. «Любовь увеличивает смелость», — резюмирует он. Здесь практическая психология и богословие благодати удачно встречаются: ребенок, знающий, что его любят Бог и родители, действительно получает более устойчивое основание для нравственного мужества. Особенно ценен рассказ о сыне автора Диллане, который в детстве был крайне застенчив, но со временем, по свидетельству Бартела, стал открытым и общительным молодым человеком. Автор не просто требует от детей смелости, а показывает, что родители могут молиться о постепенном формировании характера.

Пятая сфера касается предназначения. Бартел убежден, что каждый ребенок обладает уникальными дарами и что родители должны не навязывать ему собственный сценарий будущего, а помогать распознавать Божье призвание. Основным библейским примером становится Иеремия: Бог знает его еще прежде рождения, определяет его к пророческому служению и не принимает юность пророка как основание для отказа от призвания. Автор переносит эту мысль на воспитание современных детей, настаивая, что разговор о призвании не следует откладывать до взрослого возраста.

Это одна из наиболее педагогически ценных глав книги. Бартел подчеркивает, что родители должны наблюдать способности ребенка, разговаривать с ним о дарах, молиться вместе с ним о будущем и помогать соединять природные склонности с сознанием Божьего призвания. Особенно удачна его формула «мотивация, а не давление»: заметив увлечения и способности детей, родители должны вдохновлять, задавать вопросы, создавать возможности для развития, но не подавлять их собственными ожиданиями. В эпоху, когда родительские амбиции нередко маскируются духовной терминологией, это очень важный принцип. Правда, богословие «предназначения» у Бартела временами звучит несколько современно-индивидуалистически: создается впечатление, будто каждому человеку заранее соответствует почти полностью детализированный жизненный проект, который необходимо обнаружить. Библейское понятие призвания шире и прежде всего включает призвание ко Христу, святости, любви, служению и верности, а уже внутри него конкретные профессии и формы служения могут быть различными.

Шестая сфера — будущий спутник жизни. Автор считает выбор супруга вторым по значимости решением после обращения к Христу и предлагает родителям молиться о будущей семье ребенка задолго до его взросления. Здесь Бартел противопоставляет Самсона, игнорировавшего духовную несовместимость, Акиле и Прискилле как примеру супружеского партнерства в служении. Его главный педагогический тезис состоит в том, что дети должны рано увидеть положительное библейское понимание брака, особенно потому, что массовая культура часто представляет семью как источник ограничений, конфликтов или комического раздражения.

Богословие брака автора имеет отчетливо комплементарный характер. Он толкует 1 Кор. 11:3 и Еф. 5 в рамках структуры главенства и подчинения, одновременно подчеркивая равную ценность мужчины и женщины перед Богом. Муж должен любить жену жертвенной любовью Христа, жена — уважать мужа и признавать его ответственность; оба должны становиться партнерами в исполнении Божьего призвания. При этом Бартел специально предостерегает от унизительного или жесткого мужского господства и говорит о необходимости молиться, чтобы будущий муж дочери любил, уважал и берег ее. Поэтому его модель нельзя сводить к примитивному патриархализму: он стремится соединить структурное различие ролей с взаимной любовью и ответственностью.

Лучшей частью главы становится обращение к 1 Кор. 13. Автор предлагает родителям молиться, чтобы характер ребенка и его будущего супруга формировался в соответствии с Павловым определением любви: терпением, добротой, отсутствием зависти, эгоизма, раздражительности и злопамятства. Именно здесь тема выбора «правильного человека» приобретает необходимую коррекцию: важно не просто найти подходящего супруга, но самому стать человеком, способным к заветной любви. В этом заключается один из лучших практических принципов книги. Родительская молитва о будущем браке ребенка не должна превращаться в ожидание почти магически предназначенного единственного человека; она должна включать молитву о созревании самого ребенка для верности, ответственности и жертвенной любви.

Последняя глава посвящена способности противостоять искушениям и фактически подводит итог всей книге. Бартел начинает с истории сына Кеннета и Глории Коупленд, который прошел через наркотическую зависимость, и использует Иер. 31:16–17 как основание надежды для родителей отступивших детей. Здесь сильнее всего звучит пастырская направленность книги к тем, кто уже потерял непосредственное влияние на сына или дочь. Автор не предлагает смириться с духовным поражением ребенка, но призывает продолжать молиться, не отождествляя нынешнее состояние человека с окончательным итогом его жизни.

Особенно ценно, что далее Бартел проводит границу между влиянием и контролем. Он пишет: «Мы не можем изменить волю наших детей, мы можем только влиять на них». Это утверждение должно было бы стать одним из ключевых герменевтических принципов всей книги. Оно защищает молитву от превращения в духовную технологию принуждения. Родители могут наставлять, дисциплинировать, показывать пример и ходатайствовать, но ребенок остается нравственно ответственным перед Богом. Чем старше дети, тем меньше становится административная власть родителей и тем важнее оказываются доверие, молитва и личное свидетельство.

В конце Бартел связывает сопротивление искушению с двумя темами — познанием Божьей любви и действием благодати. На основании Еф. 3:14–19 он утверждает, что глубоко укорененный в любви Христовой ребенок получает внутреннюю силу отвергать грех; затем Тит. 2:11–12 используется для доказательства того, что благодать не только прощает, но и «научает» благочестивой жизни. Это богословски весьма сильная точка завершения книги. Благодать здесь предстает не как снисходительность к греху, а как преобразующее влияние Бога. Хотя дальнейшая этимологическая связь «харис» и «харизма» используется автором довольно свободно и не может сама по себе нести догматическую нагрузку, основная мысль соответствует новозаветному учению: победа над искушением достигается не исключительно силой человеческой воли, но действием Божьей благодати в обновленном человеке.

К сильным сторонам книги прежде всего следует отнести ее постоянное стремление вернуть молитву в центр семейной жизни. Бартел не рассматривает ее как аварийную меру, к которой обращаются после возникновения кризиса. Он призывает молиться еще до появления проблем: о мудрости прежде неправильных решений, о будущем браке прежде романтических отношений, о призвании прежде выбора профессии, о стойкости прежде встречи с искушением. Такое проактивное понимание духовного воспитания заслуживает высокой оценки. Не менее важна мысль, что молиться можно не только за собственных детей. Уже во введении Бартел расширяет круг ответственности до племянников, внуков, соседских детей, подростков церкви и вообще молодого поколения. Для церковного сообщества это весьма плодотворная перспектива: воспитание следующего поколения является не исключительно частным семейным делом, но задачей всей общины.

Другим достоинством служит постоянное соединение молитвы с действием. Книга могла бы легко превратиться в руководство по духовной пассивности, но автор неоднократно этому противится. Он требует разговаривать с детьми, дисциплинировать их, учить Писанию, наблюдать за дарами, обсуждать призвание, показывать пример благочестивого брака и самим жить той жизнью, к которой родители призывают ребенка. Особенно выразительно его замечание: «Ваши поступки всегда будут кричать громче ваших слов!» В этом отношении Бартел стоит в лучшей традиции евангельской педагогики: духовное формирование происходит не только через правильные формулировки, но через воплощенную веру родителей.

Положительно следует оценить и эмоциональный тон книги. Автор пишет не из позиции страха перед поколением молодежи, хотя хорошо осознает опасности современной культуры. Его доминирующая категория — надежда. Даже когда ребенок бунтует, страдает зависимостью или оказывается далеко от церкви, Бартел не считает историю законченной. Такая настойчивость особенно важна для родителей взрослых детей, которые уже не могут контролировать их решения. В pastoralной практике именно чувство бессилия нередко становится причиной отчаяния; книга предлагает вместо отчаяния дисциплину ходатайства.

Вместе с тем серьезный богословский обзор должен отметить и существенные слабости. Наиболее важная из них — недостаточно строгая экзегеза. Автор часто берет библейский текст, написанный в определенной исторической и заветной ситуации, и непосредственно превращает его в универсальное обещание конкретного результата. Особенно это заметно при толковании Псалма 90. Утверждение, что определенные несчастья «не произойдут с вашими детьми, потому что они родились в Царстве Божьем», богословски чрезмерно. Новый Завет нигде не обещает христианам физической неприкосновенности; напротив, ученики Христа могут заболеть, страдать, попасть в катастрофу, подвергнуться гонению и умереть. Провидение Божье действительно хранит Его детей, но это хранение подчинено Его мудрой суверенной воле, а не гарантии отсутствия трагедии. Сам Бартел позднее частично корректирует собственную мысль примером Павла, однако систематически примирить эти две линии ему не удается.

Вторым спорным моментом является язык гарантированного результата молитвы. Бартел говорит, что, молясь Словом Божьим, он знает, что молится согласно совершенной воле Бога, а потому знает, что молитвы будут отвечены. В определенном смысле это соответствует 1 Ин. 5:14, но только при условии правильного понимания Божьей воли. Не каждое библейское обещание адресовано каждому верующему в одинаковой форме, и молитва словами Писания не превращает текст в контракт. Классическое христианское богословие молитвы сохраняет одновременно дерзновение и смирение: Бог слышит, Бог способен, Бог благ, но конкретная форма ответа остается в Его мудрости. Без такого уточнения книга способна невольно возложить дополнительную тяжесть на родителей, переживших трагедию: если обещанная защита не проявилась ожидаемым образом, человек может решить, что он недостаточно молился или недостаточно верил.

Третья область критики связана с харизматической пневматологией. Бартел пишет так, словно его понимание крещения Святым Духом и молитвы на языках является самоочевидным для всех христиан. Для конфессионально разнообразной евангельской аудитории это не так. Обязанность родителей учить детей молиться на языках не может быть выведена из приведенных текстов без серьезной дополнительной аргументации. Особенно требуется взаимодействие с 1 Кор. 12:29–30, где риторические вопросы Павла естественно предполагают, что не все обладают одинаковыми дарами. Поэтому баптистскому читателю полезно отделить фундаментальный призыв автора молиться о полноте Духа, смелости и силе свидетельства от более специфических пятидесятнических выводов.

Четвертая проблема касается богословия успеха и благоволения. Бартел нередко использует лексику «успеха», «продвижения», особого расположения людей и сверхъестественной защиты. В контексте американской харизматической культуры эта лексика понятна, однако она нуждается в явном уравновешивании богословием страдания, ученичества и креста. Божье благоволение к Стефану не избавило его от побиения камнями, благоволение к Павлу не избавило его от тюрем, а совершенное благоволение Отца к Сыну не исключило Голгофы. Поэтому зрелая молитва за ребенка должна звучать не только как просьба об успехе и открытых дверях, но и как просьба о верности, когда двери закрываются, о стойкости в страдании, способности прощать гонителей и готовности предпочесть послушание Богу земному благополучию.

Наконец, книге несколько недостает христологической и церковной глубины. Христос присутствует во многих молитвах, спасение упоминается постоянно, а принадлежность Телу Христову считается основой духовной безопасности, но структура книги все же преимущественно антропоцентрична: что Бог даст ребенку, как Он защитит, направит, благословит, устроит брак и поможет реализовать предназначение. Было бы полезно сильнее поставить вопрос не только о том, каким станет ребенок благодаря молитвам родителей, но о том, как через его жизнь будет прославлен Христос, даже если жизненный путь окажется внешне неуспешным. Аналогично, роль поместной церкви присутствует, но почти не раскрывается как пространство совместного ученичества, дисциплины, таинств/установлений, наставничества поколений и формирования богословского мировоззрения.

Наибольшую пользу книга принесет родителям детей и подростков, служителям воскресной школы, молодежным руководителям, пастырям, работающим с семьями, и бабушкам с дедушками, которые переживают о духовном состоянии следующего поколения. Особенно ценна она будет тем, кто говорит: «Я не знаю, о чем именно молиться за ребенка». Семь сфер дают простую рамку, которую легко запомнить и использовать регулярно. Полезна книга и для родителей уже взрослых или духовно отдалившихся детей, поскольку Бартел настойчиво противостоит отчаянию. Однако студентам богословия, пасторам и подготовленным читателям ее желательно читать критически, сверяя экзегезу автора с непосредственным контекстом библейских текстов и отличая общеевангельские истины от специфически харизматических доктринальных предпосылок.

В конечном счете «7 сфер молитвы за детей» сильнее всего там, где Бартел перестает обещать родителю контроль над будущим и возвращает его к верности в настоящем. Человек не способен прожить жизнь за своего ребенка, заранее устранить все искушения, подобрать каждый жизненный поворот или обеспечить безошибочный выбор. Он может любить, наставлять, дисциплинировать, показывать пример, молиться и постепенно отдавать выросшего ребенка в руки Бога. Именно в этом смысле книга заслуживает внимательного чтения. Ее экзегетическая неровность, конфессионально обусловленная пневматология и временами чрезмерно триумфалистский язык требуют богословской коррекции, но центральный призыв остается глубоко библейским: дети должны быть не только объектом родительских планов и забот, но постоянным предметом ходатайства перед Богом. Самая удачная мысль труда находится уже во введении: «Самый величайший вклад, который вы можете передать следующему поколению — это молиться за них». Если прочитать эту фразу не как обещание управлять судьбой ребенка посредством молитвы, а как призыв смиренно и настойчиво вверять его мудрости, благодати и суверенному водительству Бога, она вполне способна стать плодотворным итогом всей книги.