Бартосик - Богородица в богослужении Востока и Запада

Книга Григория Бартосика OFMConv «Богородица в богослужении Востока и Запада», вышедшая в русском переводе в 2003 году, представляет собой не столько узкоспециальный трактат по мариологии, сколько богословско-литургическое введение в то, как разные христианские традиции молятся о Деве Марии, вспоминают Ее в Евхаристии, включают Ее образ в церковный год и выражают через Нее свое понимание тайны Воплощения. Уже само название точно указывает на замысел автора: речь идет не о Марии вообще, не о полемической защите отдельных догматов, не о систематическом изложении католического учения, а именно о Богородице в богослужении Востока и Запада. Русское издание указывает, что оригинальная книга Бартосика вышла по-польски в 1998 году, а перевод был выполнен Кириллом Войцелем под научной редакцией Петра Сахарова, что важно учитывать: перед нами труд польского францисканца, написанный изнутри католической, но явно экуменически ориентированной перспективы.

Историко-богословский контекст книги определяется сразу несколькими факторами. Во-первых, это католическое литургическое и экуменическое обновление после II Ватиканского Собора; во-вторых, усилившийся в XX веке интерес к восточно-христианским литургиям; в-третьих, стремление переосмыслить почитание Марии не как автономную область благочестия, а как часть христологии, экклезиологии и молитвенной жизни Церкви. Автор откровенно рассказывает, что его интерес к Востоку начался не с академического исследования, а с опыта исполнения древнего византийского Акафиста в семинарском хоре, где художественная красота постепенно открыла ему богословскую глубину молитвенного текста. Этот личный исток важен: Бартосик пишет не как холодный классификатор обрядов, а как человек, чье богословское внимание пробуждено литургией. Поэтому главная проблема книги заключается в том, чтобы показать: мариология Церкви живет не только в догматических определениях, соборных формулах и богословских трактатах, но и в молитве, песнопении, календаре, жесте, праздничном цикле, Евхаристической анафоре и народном благочестии.

Автор сам определяет характер своего труда очень честно: книга «скорее популярная, чем научная», она не ставит целью скрупулезно анализировать источники и взаимосвязи чинопоследований, но хочет в общих чертах показать многообразие почитания Богородицы в различных обрядах. Это признание задает правильный масштаб ожиданий. Бартосик не предлагает исчерпывающую историю мариологии, не вступает в детальную догматическую полемику и не реконструирует генезис каждого текста. Его метод сравнительно-описательный: каждая глава обычно начинается кратким историческим очерком соответствующей Церкви или обряда, затем следует описание литургического календаря, Евхаристии, Часов и иногда таинств, после чего автор завершает главу подборкой характерных богослужебных текстов. Такая структура видна уже в оглавлении, где последовательно представлены западно-сирийский, маронитский, византийский, восточно-сирийский, армянский, коптский, эфиопский, римский, амвросианский и мозарабский обряды.

Первая глава играет роль методологического предисловия. Бартосик начинает с утверждения, что современная Церковь должна стремиться к единству и что подлинный экуменизм требует знания не только доктрин, но также богослужения и форм благочестия других христиан. В этом месте особенно ясно проявляется главная интуиция книги: различие обрядов не является досадной исторической случайностью, а представляет собой богослужебное богатство, возникшее на стыке народов, языков, культур, богословских споров, политических катастроф и миссионерского распространения христианства. Для восточных традиций, по мысли автора, характерно то, что почитание Богородицы почти полностью связано с литургией: индивидуальное благочестие питается богослужением, а само богослужение черпает содержание из Писания и Отцов. Поэтому восточная мариология выражается прежде всего по принципу «закон молитвы — закон веры». На Западе, напротив, сильнее развито различение между богословием и богослужением: литургия остается источником богословия, но рядом с ней действуют Писание, символы веры, учительство Церкви и чувство веры народа Божия.

Вторая глава, посвященная западно-сирийскому богослужению, показывает, насколько глубоко мариология связана с христологическими спорами V века. Западно-Сирийская Церковь исторически связана с теми общинами Антиохийского патриархата, которые не приняли Халкидонский Собор, но автор сразу старается смягчить старую полемическую схему и отмечает, что современные исследования и экуменические диалоги внесли поправки в прежнее обвинение этих Церквей в монофизитстве. В богослужебном отношении западно-сирийская традиция предстает как поэтическая, насыщенная гимнами, анафорами и молитвой «седро»; она несет наследие Ефрема Сирина, Иакова Серугского и Севера Антиохийского. Почитание Марии здесь окрашено защитой имени Богородица перед несторианством. Автор подчеркивает, что синтезом и вершиной почитания Божией Матери является именно богослужение. Символически прекрасна приведенная им строка Иакова Серугского: «Мария есть утро»; в полном контексте образ утра и вечера раскрывает встречу Марии и Елисаветы как космическое событие, где Матерь Мессии несет миру Солнце правды.

Маронитская глава продолжает сирийскую тему, но вносит иной исторический тон. Маронитская Церковь описана как община антиохийско-сирийского происхождения, сохранившая своеобразный обряд и одновременно испытавшая сильное латинское влияние. Это особенно важно для общей логики книги: Бартосик показывает не «чистые» и неподвижные традиции, а живые исторические организмы, в которых сирийская поэзия, монашеское благочестие, ливанский национальный опыт и западные формы вроде Розария или молитвы «Ангел Господень» могут сосуществовать без полного растворения одного в другом. Маронитская мариология, согласно автору, строится на библейских образах, особенно ветхозаветных: Мария именуется землей, горой, ковчегом, брачным чертогом, Ковчегом Завета. В этом Бартосик видит две основные черты маронитского богослужения: насыщенность Писанием и постоянное обращение к заступничеству Марии.

Глава о византийском богослужении занимает в книге центральное место не только по объему, но и по богословской значимости для русскоязычного читателя. Автор рассматривает византийскую традицию через историю Константинополя, Православной Церкви и греко-католических общин, затем переходит к структуре богослужения, иконопочитанию, гимнографии, календарю и месту Марии в Литургии и Часах. Для Бартосика Византия — это мир, в котором богословие выражено не отвлеченно, а песнопением, иконой и календарем. Константинополь представлен как город Богородицы: автор приводит предание о посвящении столицы Марии и данные о том, что из 485 константинопольских церквей около 200 были посвящены Богоматери. Византийский календарь сам по себе становится мариологическим свидетельством: из двунадесятых праздников пять связаны с Марией, а год как бы обрамлен Рождеством Богородицы и Успением. При этом Бартосик тонко замечает христоцентричность византийского почитания: тропарь Рождества Богородицы говорит не о Марии в изоляции, а о том, что через Нее «радость возвестило всей вселенной», потому что из Нее воссиял Христос.

Особенно убедительно автор показывает, что в византийской традиции мариология не сводится к праздникам: она вплетена в ежедневный ритм молитвы. Песнь Богородицы поется на каждой утрени, во многих часах звучат краткие обращения к Богоматери, а гимнографическое богатство выражено в богородичных, крестобогородичных, кондаках, канонах и Акафисте. Здесь Бартосик, возможно, лучше всего достигает цели книги: читатель начинает видеть, что восточная мариология — это не набор тезисов, а молитвенное дыхание Церкви. Византийское заключение автора кратко, но содержательно: прежде всего почитается Богоматеринство, затем приснодевство и святость Марии, а также Ее заступничество; классические формулы «Пресвятая Богородица, спаси нас» и «Молитвами Богородицы, Спаситель, спаси нас» выражают эту веру в литургически концентрированной форме.

Восточно-сирийская глава особенно ценна тем, что нарушает упрощенную схему, будто отрицание титула Богородица автоматически уничтожает всякое почитание Марии. Бартосик показывает, что Церковь Селевкии-Ктесифона, Ассирийская или Персидская Церковь, после Эфесского Собора развивала мариологию в иной терминологической рамке, предпочитая титул Христородица, но не переставая почитать Матерь Христа. Автор справедливо связывает это с доэфесской христологией и многовековой изоляцией восточно-сирийских общин, благодаря которой их богослужение сохранило древний облик. Очень выразительно описана связь Марии и Евхаристии в земледельческих праздниках: семена, колосья и виноград становятся литургическими образами хлеба и вина, через которые Христос ежедневно «рождается» на престоле под евхаристическими видами. В этом разделе видно одно из главных достоинств книги: Бартосик не просто каталогизирует праздники, а показывает, как локальная аграрная культура преобразуется в богословскую символику.

Армянская глава раскрывает еще один вариант дохалкидонского христианства, где центральным становится верное принятие Эфесского Собора и защита титула Богородица, несмотря на последующее отвержение Халкидонского определения. Автор объясняет сложность армянской позиции историческими обстоятельствами, переводческими недоразумениями и влиянием сирийской полемики, а не сводит ее к простой ересиологической формуле. В богослужебном отношении Армянская Церковь представлена как традиция с собственным алфавитом, богатой гимнографией, своеобразной музыкой и Литургией, близкой к византийской, но сохраняющей собственные особенности, например употребление опресноков и причащение под одним видом. Мариологически армянская традиция подчеркивает Богоматеринство, приснодевство, святость Марии, Ее заступничество и особое место в судьбе народа. Показателен фрагмент Григора Нарекаци о том, что Мария была сохранена от греха, в котором автор видит древнее свидетельство армянской веры в Ее особую чистоту. В заключении главы Мария предстает не только как Богоматерь и Приснодева, но также как Владычица Церкви, Царица Армении, Царица вселенной, надежда и прибежище всех христиан.

Коптская глава особенно важна потому, что возвращает читателя к Александрии — городу Афанасия и Кирилла, монашества, александрийской школы и борьбы за исповедание воплощенного Слова. Автор напоминает, что именно Египет связан с древнейшим почитанием Марии: здесь Она была названа Богородицей, отсюда ведет происхождение древнейшая молитва «Под Твою милость», здесь Кирилл Александрийский защищал титул Феотокос против Нестория. Коптское богослужение Бартосик показывает как глубоко историчное: оно живет памятью Святого Семейства в Египте, эрой мучеников, постами, календарем, монашеским наследием и многочисленными праздниками. В Евхаристическом богослужении особенно выразителен образ из молитвы каждения: «Золотое Кадило есть Дева»; здесь Мария представлена как священный сосуд, но ее значение раскрывается только через Христа, Который есть благоухание спасения. Коптская мариология, по Бартосику, соединяет Богоматеринство, приснодевство, библейские титулы и заступничество, причем трудный опыт египетских христиан сделал обращение к Марии как Утешительнице и Помощнице особенно значимым.

Эфиопская глава, пожалуй, наиболее необычна для читателя, мало знакомого с восточно-африканским христианством. Бартосик показывает, что Эфиопская Церковь, хотя и восходит к александрийско-коптскому корню, создала уникальный литургический мир, где соединились коптские, сирийские и иудейские элементы, включая храмовую символику Святого Святых и кивота. Почитание Марии здесь имеет исключительное культурное и богословское значение: автор цитирует «Книгу чудес Марии», где говорится, что эфиопы любят Богородицу всей душой и непрестанно призывают Ее заступничество. Но именно здесь проявляется и напряжение, требующее критического богословского различения: эфиопское предание о «Завете Милосердия» утверждает особый договор между Христом и Марией о помощи грешникам, а некоторые формулировки могут звучать так, будто само призывание имени Марии спасает даже без заповедей и добрых дел. Бартосик описывает это как часть местного благочестия, но современный богословский читатель вправе ожидать более ясного различения между поэтической гиперболой, народным преданием и нормативной догматикой.

При этом именно эфиопский материал показывает широту замысла автора. В этой традиции, как отмечает Бартосик, существуют особые богородичные анафоры, что является исключительным явлением среди рассматриваемых обрядов; Евхаристия здесь прямо связывается с Воплощением, а Мария воспринимается как начало исторического явления Христа и, в определенном смысле, как начало евхаристического причастия. Эфиопская гимнография поражает количеством и образностью: «Веддасе Мариам», «Арфа Девы», «Песнь цветов», «Псалтирь Девы» и другие собрания превращают мариологию в целую поэтическую вселенную. Бартосик резюмирует основные идеи эфиопского богослужения как участие Марии в деле искупления, Ее заступничество, посредничество, материнство по отношению к верующим, царственное достоинство и образ нового Храма Божия.

После широкой восточной панорамы переход к римскому обряду особенно показателен. Автор не противопоставляет Восток и Запад как богатство и бедность, но признает, что латинская литургия внешне лаконичнее и проще, хотя богословски весьма насыщенна. Историю римского обряда Бартосик излагает через переход от греческого к латинскому языку, древние сакраментарии, реформы Григория Великого, Алкуина, Тридентского Собора, литургического движения и II Ватиканского Собора. Почитание Марии в Риме он выводит из ранних свидетельств, включая катакомбы Прискиллы и «Апостольское Предание», где Мария вспоминается как Матерь Спасителя, через Которую Сын Божий воспринял плоть. В римской Мессе Мария упоминается в покаянном обряде, Символе веры и Евхаристических молитвах; особенно характерна связь Евхаристии и Воплощения, выраженная в западном гимническом сознании формулой истинного Тела, рожденного от Девы.

Важнейшее богословское наблюдение римской главы состоит в том, что современная латинская литургия, особенно после II Ватиканского Собора, стремится представлять Марию в контексте тайны Христа и Церкви. Бартосик показывает это на примере префаций, вотивных Месс о Пресвятой Деве, Часослова, Magnificat на вечерне и завершающих богородичных антифонов. Внебогослужебные формы — «Ангел Господень», Розарий, Лоретанская литания, майское и октябрьское почитание, местные святыни и песни — автор рассматривает не как конкурентов литургии, а как формы благочестия, происходящие из литургической и библейской почвы. Особенно важно, что он ссылается на Marialis cultus Павла VI, где почитание Марии должно быть библейским, литургическим, теоцентрическим, христоцентрическим и открытым к учению о Святом Духе. В римском заключении Мария предстает как участница замысла Отца, Новая Ева рядом со Христом, соработница Святого Духа, образ странствующей Церкви и пример для христиан; богослужение дает верующему Матерь как «пример для себя и укрепление» в пути.

Амвросианская глава показывает, что даже внутри Запада не существует абсолютной литургической однородности. Миланский обряд, связанный с именем святого Амвросия, вобрал западные и восточные элементы, пережил собственную историю реформ и сохранил самостоятельное пение, календарь и структуру Часов. Мариологически эта глава особенно интересна тем, что Бартосик связывает богословие Марии с антиарианской христологией. Амвросий, по автору, первым на латинском Западе употребил титул Mater Dei, развивал учение о девственном материнстве, видел в Марии образ Церкви и пример для верующих. Поэтому центральная амвросианская идея — не просто почитание Марии как святой, а исповедание Христа как истинного Бога и истинного человека через тайну Девы-Матери. В литургических текстах это выражается особенно ярко в древних префациях, где противопоставление Евы и Марии служит раскрытию восстановления человеческой природы во Христе.

Последняя глава о мозарабском богослужении завершает книгу на испанско-западной ноте. Мозарабский обряд представлен как древнеиспанская литургическая форма, сложившаяся в вестготскую эпоху, позднее вытесненная римским обрядом, но сохраненная и возрожденная в Толедо. Почитание Марии здесь связано с несколькими ключевыми темами: Ева и Мария, Мария как Богоматерь, Мария как Приснодева, Мария и Церковь, Мария как Матерь верующих, Пречистая и Пресвятая, прославленная на небесах. Особое место занимает праздник 18 декабря, «день Матери Господа», один из древнейших богородичных праздников Запада, связанный с ожиданием Рождества Христова и, возможно, восходящий к более широким восточным влияниям. Мозарабская литургия особенно сильно соединяет Марию и Церковь: Христос рождается от Марии единожды, но через Церковь продолжает рождать верующих, что прекрасно выражено в рождественской префации, где Чадо Марии названо плодом Церкви.

Наибольшая сила книги Бартосика состоит в том, что она возвращает мариологию в ее естественную среду — богослужение. Для протестантского, особенно евангельского читателя это может быть одновременно трудным и полезным опытом. Трудным, потому что многие литургические обращения к Марии звучат для него чрезмерно, а иногда и богословски проблематично. Полезным, потому что книга заставляет увидеть: историческое почитание Марии почти всегда возникает не из желания отвлечь внимание от Христа, а из попытки исповедать тайну Воплощения, реальность человеческой природы Сына Божия, связь Христа с Церковью, победу благодати над падением и надежду народа Божия на окончательное прославление. Бартосик неоднократно показывает, что в наиболее здоровых литургических формах Мария никогда не является самостоятельным центром спасения: Ее значение раскрывается через Сына, Которого Она родила, через Церковь, образом которой Она является, и через молитвенное заступничество, которое предполагает конечное обращение к Богу.

Книга принесет наибольшую пользу нескольким группам читателей. Пастырям и проповедникам она поможет точнее говорить о Восточных Церквях, не сводя их к карикатурным схемам и не смешивая православных, дохалкидонских, восточно-католических и несторианских традиций. Студентам богословия она даст карту литургических обрядов и научит видеть, как догматические споры V века продолжают жить в молитвенном языке. Историкам Церкви она будет полезна как компактный путеводитель по взаимовлияниям Востока и Запада. Мирянам, интересующимся древним христианством, книга может открыть богатство молитвенной поэзии и показать, что литургия — это не украшение богословия, а один из способов хранения веры. Руководителям молитвенных групп она полезна еще и потому, что сам автор помещает в конце глав характерные богородичные молитвы, которые, по его словам, могут служить развитию благочестия и использоваться в молитвословиях.

В то же время критическая оценка должна учитывать ограничения, которые частично признает сам автор. Он прямо говорит, что многие цитируемые тексты переведены не с сирийского, коптского, армянского или геэза, а через уже существующие переводы; для популярной книги это допустимо, но для строгого академического исследования недостаточно. Кроме того, книга опирается на доступную автору литературу на польском, латинском, итальянском и французском языках, что делает ее обзорной, но не исчерпывающей. В некоторых местах чувствуется католическая перспектива, особенно когда история Восточных Церквей описывается через призму уний с Римом или экуменических контактов с папством. Это не делает книгу недостоверной, но требует от читателя помнить, что православный, дохалкидонский или ассирийский автор мог бы иначе расставить акценты, иначе рассказать о собственном предании и с большей осторожностью описать латинские влияния.

Наиболее существенная богословская слабость книги заключается в том, что Бартосик чаще описывает литургические тексты, чем оценивает их догматическую напряженность. Особенно это видно в эфиопском материале, где предание о «Завете Милосердия» нуждается в ясном различении между поэтической народной уверенностью в милости, литургической гиперболой и нормативным учением о единственном посредничестве Христа. Подобная проблема встречается и в других главах: автор иногда приводит выражения о Марии как посреднице, источнике милости или спасении верующих, но не всегда достаточно подробно объясняет, где проходит граница между допустимым языком заступничества и формулировками, которые могут быть поняты как конкурирующие с христологическим центром веры. Для католического читателя это, возможно, снимается общим контекстом церковного учения, но для православного, протестантского или академически нейтрального читателя требуется более явная герменевтика литургического языка.

Еще одно ограничение связано с тем, что книга иногда превращается в каталог праздников, текстов и обрядовых особенностей. Это неизбежно для обзорного труда, охватывающего одиннадцать традиций, но местами читателю хотелось бы большего сравнительного синтеза: например, отдельного анализа того, как мотив Новой Евы различается в сирийской, латинской, амвросианской и мозарабской традициях; как образ Марии-Церкви развивается от Амвросия до византийской и армянской гимнографии; как земледельческие образы хлеба, вина, семян и лозы богословски соединяются с Евхаристией в сирийских и восточно-сирийских обрядах. Тем не менее даже это ограничение имеет обратную сторону: книга сохраняет уважение к своеобразию каждой традиции и не спешит свести весь материал к одной жесткой схеме.

В целом труд Бартосика заслуживает высокой оценки как богословски насыщенный, экуменически доброжелательный и пастырски полезный путеводитель по богородичному измерению христианской литургии. Его главная ценность не в окончательности выводов, а в открытии перспективы: чтобы понять, как Церковь верила о Марии, надо слушать, как она молилась; чтобы понять, как она молилась о Марии, надо видеть, как она исповедовала Христа. При всех оговорках, книга учит важному богословскому навыку: различать традиции без презрения, сравнивать без упрощения, восхищаться красотой без потери догматической трезвости и видеть в литургическом многообразии не угрозу, а свидетельство о том, насколько глубоко тайна Воплощения вошла в языки, культуры, раны и надежды христианских народов.