Башкиров - На пути к Богу

Книга протоиерея Владимира Башкирова «На пути к Богу: Слава Тебе, показавшему нам свет!..», вышедшая в Минске в издательстве Белорусского Экзархата Московского Патриархата в 2013 году, представляет собой объемный цикл из двадцати пяти бесед, расположенных в соответствии с движением церковного календаря от Нового года через Рождество, Крещение, подготовительные недели и Великий пост к Страстной седмице, смерти и Воскресению Христову. Издание насчитывает 439 страниц, снабжено именным и предметным указателями и библиографией. Автор книги — не только приходской священник и проповедник, но и профессиональный богослов: после обучения в Московской духовной академии он преподавал богословие, был профессором Минской духовной академии и заведующим кафедрой богословия в Институте теологии Белорусского государственного университета; в 2006 году им была защищена докторская диссертация «На пути к Богу: богословско-методологический опыт построения системы христианского вероучения и этики». Эта академическая биография весьма ощутимо присутствует в книге: Башкиров говорит как пастырь, но постоянно стремится подкрепить пастырское увещание историей, патристикой, литургикой, филологией, археологией и ссылками на специальную литературу.

Культурный и церковный контекст книги не менее важен, чем ее непосредственное содержание. Башкиров сознательно помещает собственный труд в многовековую традицию христианского просвещения. Во введении он вспоминает православные братские школы Беларуси, дореволюционную русскую катехизическую и проповедническую литературу, «Троицкие листки», труды Платона Левшина, Филарета Московского, Феофана Затворника, Иоанна Кронштадтского и Григория Дьяченко, а затем отмечает разрыв этой традиции после 1917 года и сохранение ее в эмиграции в трудах Сергия Булгакова, Александра Шмемана, Иоанна Мейендорфа, Антония Сурожского и Александра Меня. Поэтому «На пути к Богу» целесообразно читать как один из продуктов постсоветского восстановления катехизации. Перед автором стоит не столько задача сформулировать новую богословскую концепцию, сколько задача заново научить современного, зачастую религиозно малообразованного человека понимать то, что он видит в храме, слышит на богослужении и встречает в церковном календаре. Основной вопрос Башкирова можно сформулировать так: каким образом неизменное содержание христианской веры может снова стать осмысленным содержанием повседневной жизни человека, живущего в совершенно ином культурном мире?

Именно поэтому метод книги отличается от метода систематического богословского трактата. Автор почти никогда не начинает с отвлеченного догматического тезиса. Он берет знакомый повод — наступление Нового года, праздник, имя святого, икону, великопостное богослужение, обычай держать в руках вербу, вопрос ребенка о распятом Христе — и от него постепенно движется к Писанию, истории, Преданию и нравственному приложению. В этом отношении замечательно его определение праздника: «Христианский праздник — не просто одно из торжеств… Это скорее созерцание и пища для ума и сердца». Эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всей книге. Праздник для Башкирова — не церковная годовщина, а педагогический инструмент, посредством которого Церковь вводит человека в события истории спасения. Прошлое должно стать настоящим: верующий не просто вспоминает Рождество, Крещение или Вход в Иерусалим, но оказывается перед необходимостью определить свое отношение ко Христу здесь и сейчас.

Первая беседа, посвященная Новому году, задает именно эту перспективу. Гражданская дата становится поводом поставить вопрос о времени, прожитой жизни и ответственности человека перед Богом. Вместо обычного новогоднего оптимизма перед читателем возникает библейское восприятие времени как дара, который невозможно вернуть и за употребление которого придется отвечать. Подобный переход от календарного события к испытанию совести характерен для Башкирова на протяжении всей книги. Вторая беседа, о святом праведном Иоанне Кронштадтском и Божественной литургии, переносит внимание от времени к центру церковного богослужения. Здесь фигура Иоанна важна не столько биографически, сколько как пример человека, для которого Евхаристия стала сердцем духовной жизни. Литургия тем самым раскрывается не как один из религиозных обрядов, но как действительное участие Церкви во Христе. Для читателя, особенно мало знакомого с православной евхаристической духовностью, эта беседа выполняет одновременно историческую, богословскую и воспитательную функцию: образ святого должен не просто вызвать уважение, а пробудить вопрос о собственном отношении к богослужению.

Третья беседа посвящена Рождеству Христову. Башкиров стремится вернуть празднику его христологическую глубину, не позволяя растворить его в сентиментальной рождественской атмосфере. Воплощение понимается как действительное вступление Сына Божия в человеческую историю, а рождественские образы получают смысл лишь в свете тайны соединения божественного и человеческого. Автор постоянно связывает догматику с историей праздника и богослужением, поэтому учение о Воплощении предстает не как отвлеченная формула Халкидонского собора, а как основание христианского понимания человека, мира и спасения. В четвертой беседе фигура Василия Великого становится следующим шагом: читатель встречается уже с тем поколением Церкви, которое должно было богословски выразить веру в Троицу и одновременно воплотить ее в практической жизни. Василий появляется и как догматист, и как пастырь, и как учитель христианского воздержания и милосердия. Благодаря этому житийный материал у Башкирова редко является просто назидательной биографией: биография святого служит носителем определенной богословской идеи.

Пятая беседа, о Крещении Господнем, возвращает читателя к евангельскому событию на Иордане. Для автора существенны одновременно христологическое и тринитарное измерения праздника: Христос принимает крещение не потому, что Сам нуждается в очищении, но входит в положение грешного человечества, тогда как глас Отца и сошествие Духа открывают троичную структуру христианского откровения. Отсюда естественно развивается тема освящения воды и материального мира вообще. Православное богословие здесь предстает подчеркнуто сакраментальным: благодать не отрывает человека от творения, а возвращает творение к его назначению. Шестая беседа, о Сретении, строится вокруг образа встречи. Башкиров начинает с самого слова, поясняя, что «Сретение» означает именно «встречу», и затем показывает, как встреча младенца Христа с Симеоном и Анной символизирует исполнение ветхозаветного ожидания. Старец держит на руках не просто ребенка, но исполнение обещания; старый Завет встречает новый этап истории спасения. Одновременно Сретение превращается в вопрос к читателю: вся христианская жизнь определяется тем, состоялась ли личная встреча человека со Христом.

Седьмая и восьмая беседы резко изменяют эмоциональный регистр книги: Башкиров переходит к Страшному суду и антихристу. Их расположение соответствует преддверию Великого поста и потому имеет прежде всего нравственную, а не спекулятивно-эсхатологическую функцию. Тема суда напоминает человеку, что история имеет конец и что нравственные поступки обладают вечной значимостью. Это важная особенность всей книги: эсхатология у Башкирова не должна удовлетворять любопытство относительно будущего, а должна пробуждать трезвение в настоящем. Беседа об антихристе продолжает эту линию и помещает традиционное церковное учение о последнем противостоянии Христу в контекст необходимости духовного различения. В современном христианстве подобные темы легко становятся почвой для сенсаций, политических идентификаций и вычисления сроков; сильной стороной общего подхода Башкирова является возвращение эсхатологических образов к их аскетической функции: главная опасность для человека состоит не в том, что он не сумеет разгадать историческую загадку, а в том, что его сердце уже сейчас может оказаться неподготовленным ко встрече с Господом.

Девятая беседа, о Прощеном воскресенье, делает переход от эсхатологии к конкретной духовной практике. Невозможно начать пост с одним только изменением пищи; вход в Великий пост требует примирения. Христианская аскеза таким образом с самого начала получает межличностный характер. Человек не может стремиться к Богу, сохраняя сознательно культивируемую вражду с ближним. Десятая беседа, «Из истории Великого поста», принадлежит к наиболее характерным для метода Башкирова. Автор начинает с определения: «Поститься означает временно воздерживаться от некоторых видов пищи для углубленной работы над собой, самоиспытания, укрепления воли и нравственных сил». Затем читатель проходит от ветхозаветного понимания поста как «смирения души» к сорокадневному посту Христа, практике древней Церкви, оглашению готовящихся ко крещению и постепенному формированию Четыредесятницы. Особенно ценна здесь историческая конкретность: Башкиров не изображает современную постную дисциплину как систему, однажды в готовом виде сошедшую в апостольскую эпоху, но показывает ее развитие и разнообразие ранних практик. Он отмечает, что даже в IV веке формы поста отличались в зависимости от местных традиций. Тем самым Предание предстает живым историческим организмом, а не неподвижным каталогом правил.

Одиннадцатая беседа о телесном воздержании и назначении поста и двенадцатая о нравственных побуждениях к посту развивают принцип, намеченный историческим очерком. Телесная дисциплина необходима, но инструментальна. Ее смысл состоит в освобождении человека для покаяния, молитвы, милосердия и борьбы со страстями. Ветхозаветное выражение «смирять душу» особенно хорошо передает логику Башкирова: пищевое ограничение, не преобразующее отношения человека к Богу и ближним, теряет свое назначение. Тринадцатая беседа вводит в разговор Феофана Затворника, одного из наиболее значимых для русской аскетической традиции XIX века авторов. Через его наставления Башкиров показывает внутреннюю взаимосвязь телесного и духовного человека. Аскетическая практика не основана на презрении к телу; скорее тело включается в единое движение личности к Богу. Поэтому пост является школой свободы: человек учится не автоматически следовать собственным желаниям, а управлять ими ради высшей цели.

Четырнадцатая беседа, посвященная явлению иконы Божией Матери «Державная», вводит в книгу сложный пласт русской церковной памяти XX века. Сам факт обращения к иконе, связанной в православной традиции с драматическими событиями 1917 года, показывает стремление Башкирова читать национальную историю не только политически, но и духовно. Здесь особенно заметна конфессиональная природа книги: читатель предполагается знакомым с православным пониманием иконы, почитания Богородицы и промыслительного измерения истории. Пятнадцатая беседа, «Торжество Православия», предоставляет догматический фундамент подобной иконной духовности. Историческая победа иконопочитания понимается не просто как завершение византийского церковного конфликта, но как следствие учения о Воплощении. Если Сын Божий действительно стал видимым человеком, изображение Христа не является отрицанием Его Божества; напротив, оно свидетельствует о реальности принятой Им человеческой природы. Поэтому спор об иконе оказывается у Башкирова спором о том, насколько серьезно Церковь принимает слова «Слово стало плотью».

Шестнадцатая беседа о Григории Паламе продолжает линию православного богословия опыта. В личности и учении Паламы автор встречается с вопросом о возможности действительного общения человека с Богом. Палами́тское различение божественной сущности и энергий позволяет восточной традиции говорить о реальном причастии благодати, не утверждая, что человек становится причастником непостижимой Божией сущности. В других своих текстах Башкиров подчеркивает понимание Паламой света Преображения как нетварного проявления Божественной славы. Помещение этой темы внутрь великопостного движения также не случайно: богословие здесь должно завершаться преображением личности. Следующая, семнадцатая беседа, о Крестопоклонной неделе, переносит центр тяжести к Кресту. В середине постного пути перед верующим ставится не собственный аскетический успех, а Христос распятый. Это необходимая богословская коррекция любой духовной дисциплины: христианин спасается не достижением аскетического совершенства как такового, а Христом; подвиг приобретает смысл лишь как ответ на Его благодать и участие в Его пути.

Восемнадцатая беседа посвящена Благовещению. Башкиров начинает с текста Лк. 1:26–38 и показывает, что Благовещение является не второстепенным эпизодом рождественской истории, а началом тайны Воплощения. Характерна приводимая им патристическая антитеза падения и спасения: «Через уши диавол льстиво вкрался в Еву… Через уши Сын Божий вселился в Марию». За древней риторической формой стоит существенная богословская мысль о новой Еве: человеческое непослушание встречается с послушанием, а история падения начинает разворачиваться в обратную сторону. В православной перспективе согласие Марии приобретает поэтому огромное сотериологическое значение. Девятнадцатая беседа о преподобном Иоанне Лествичнике переводит тот же вопрос в сферу духовной жизни. Образ лестницы становится метафорой постепенного преображения: грех не преодолевается одним мгновенным эмоциональным переживанием, а добродетель формируется через длительную борьбу, самопознание, молитву и смирение. Для современной культуры немедленного результата подобная аскетическая антропология звучит особенно контрастно.

Двадцатая беседа, посвященная Похвале Пресвятой Богородице и Субботе Акафиста, вновь объединяет историю богослужения, гимнографию и мариологию. Читатель должен не только узнать происхождение определенной службы, но и научиться слышать ее богословский язык. Для православной традиции богослужебная поэзия является одним из способов сохранения и передачи догмата, поэтому акафист рассматривается не как эстетическое дополнение к вере, а как богословие, превращенное в молитву. Для протестантского читателя именно эта беседа, вероятно, станет одной из точек наибольшего конфессионального напряжения: высокая степень богородичной образности требует отделять общую христологическую истину о Воплощении от тех форм почитания Марии, которые различные христианские традиции оценивают по-разному. Однако именно поэтому книга полезна и за пределами собственно православной аудитории: она позволяет увидеть православную мариологию изнутри, в ее литургической, а не только полемической форме.

Двадцать первая беседа о Марии Египетской представляет один из наиболее сильных аскетических образов всего цикла. Ее житие становится радикальным свидетельством о возможности покаяния. Башкирова интересует не романтизация пустынного подвига, а контраст между глубиной падения и глубиной преображения. Человек не сводится к своему прошлому. Вместе с тем покаяние не изображается легким психологическим избавлением от чувства вины: оно требует долгого обращения всей жизни к Богу. Рассказ о Марии Египетской тем самым удерживает вместе две истины, которые христианская проповедь нередко разводит: благодать действительно принимает грешника, каким бы разрушительным ни было его прошлое, но эта же благодать призывает его к реальному изменению.

Двадцать вторая беседа о Входе Господнем в Иерусалим особенно хорошо показывает способность Башкирова соединять историческую деталь с духовным приложением. Он объясняет значение осленка, одежд, пальмовых ветвей и возгласа «Осанна», показывает мессианские и царские коннотации происходящего, а затем подчеркивает страшный контраст между ликованием толпы и приближающимся распятием. «Народ радовался и ликовал, а Господь скорбел», — пишет Башкиров, потому что Христос знает изменчивость человеческого энтузиазма. Но автор не оставляет эту непостоянность в первом веке: праздник становится зеркалом каждого верующего. Его итоговая формула очень характерна: «Мы призываемся следовать за Христом и прославлять Его образом своей жизни». Именно здесь видна основная герменевтика всей книги: историческое событие не отменяется аллегорией, но через богослужебную память превращается в нравственный вопрос, обращенный к современному человеку.

Последние три беседы образуют своего рода страстно-пасхальный финал книги. Двадцать третья, «Кто был Понтий Пилат?», стремится восстановить исторический фон евангельского рассказа и показать римского наместника не как абстрактный символ трусости, а как реальную фигуру имперской администрации. Такой интерес к историческому контексту полезен: Евангелие не происходит в мифическом пространстве, а рассказывает о событиях, связанных с конкретными политическими и религиозными структурами первого века. Двадцать четвертая беседа «Великая Пятница. За что судили Христа?» развивает историко-правовой анализ еще подробнее. Ее исходной точкой становится простой вопрос ребенка: почему Того, Кто делал добро, распяли? Башкиров рассматривает обвинения против Иисуса, статус синедриона, нормы иудейского судопроизводства, проблему свидетелей, обвинение в богохульстве и перенос дела к римской власти. При этом он знакомит читателя и с мнением исследователей, сомневающихся, что Иисуса судил полный официальный синедрион, допуская участие более узкого круга храмовой аристократии. Исторический материал служит здесь духовной цели: «Эти факты… помогают нам еще глубже и живее ощутить весь трагизм… той страшной ночи».

Двадцать пятая беседа о смерти и Воскресении Христовом завершает движение книги там, куда оно было направлено с самого начала. После Нового года, памяти святых, поста, покаяния, Креста и Страстей последним словом становится не смерть, а Пасха. Для богословия Башкирова чрезвычайно существенна победа Христа над смертью: Воскресение — не приложение к искуплению и не чудесное доказательство истинности проповеди Иисуса, а начало нового состояния человеческой природы и основание будущего воскресения мертвых. В других исследованиях автор настойчиво связывает Павлово учение о всеобщем воскресении с Воскресением Христа и говорит о победе жизни над смертью как о центре христианской надежды. Поэтому композиционно книга построена весьма продуманно: читатель проходит через разговор о быстротечности времени и необходимости покаяния к провозглашению того, что время и смерть не обладают последним словом. Христианский путь к Богу оказывается пасхальным путем.

Наибольшую пользу книга способна принести нескольким категориям читателей одновременно. Для мирянина, особенно недавно пришедшего к церковной жизни, она может стать своеобразным путеводителем по первой половине богослужебного года: человек начинает понимать, почему Церковь вспоминает того или иного святого, зачем постится, почему поклоняется Кресту, что означает определенный гимн или литургический жест. Для пастыря и проповедника ценность книги заключается в богатстве исторических и патристических материалов: почти каждая беседа дает отправную точку для проповеди или катехизического занятия. Для студентов богословия она интересна как пример популяризации сложных тем — от тринитарного богословия до паламизма и истории постной дисциплины. Наконец, для евангельского протестантского читателя труд Башкирова может оказаться особенно полезным при изучении православия не через учебник сравнительного богословия, а через внутренний ритм православной церковной жизни. Здесь становятся понятнее не только отдельные доктрины, но и то, каким образом Писание, отцы, календарь, жития, иконы и богослужение складываются для православного сознания в единое целое.

Главное достоинство книги заключается именно в способности создавать это целое. Башкиров избегает противопоставления интеллектуального и духовного. Он убежден, что церковный человек должен знать историю своей веры, понимать значение слов и обрядов и в то же время позволить этому знанию изменить собственную жизнь. Его эрудиция впечатляет широтой: рядом с Писанием встречаются Иоанн Златоуст и Григорий Палама, Феофан Затворник и Иоанн Кронштадтский, древние канонические источники, этимологические словари, археологические сведения, еврейские материалы и современные исследователи. Особенно удачна его привычка объяснять давно ставшие непонятными церковные слова. Благодаря этому историко-филологическая деталь перестает быть украшением и становится средством катехизации. Очень сильна также композиция всего тома: темы не просто поставлены рядом, но образуют духовную дорогу к Пасхе. Даже житийные беседы расположены так, чтобы каждая из них освещала определенный этап этой дороги.

Сильной стороной является и пастырская интонация Башкирова. Он не пишет свысока и не предполагает, что читатель уже владеет церковным языком. Его объяснение часто начинается с элементарного вопроса, но почти никогда этим уровнем не заканчивается. За простым вопросом о том, что означает слово «Сретение», может открыться богословие исполнения Ветхого Завета; за вопросом о правилах поста — христианская антропология; за вербной веточкой — мессианская символика, Крест и воскресение. Для катехизации это исключительно плодотворный метод. Ценность имеет также обилие ссылок и примечаний. Популярное изложение не означает для Башкирова отказа от источников, и читатель при желании может двигаться дальше. Именно сочетание доступности с серьезностью отличает книгу от многих современных сборников духовных размышлений.

Однако достоинства книги связаны и с некоторыми ее ограничениями. Наиболее заметна методологическая неоднородность используемых источников. Патристическое толкование, литургическая символика, историческая реконструкция, поздняя проповедническая традиция и современное исследование нередко оказываются в одном повествовательном ряду без достаточно четкого обозначения их различного эпистемологического статуса. Для пастырской беседы это естественно, но для читателя с академической подготовкой иногда возникает вопрос: где автор утверждает исторически вероятный факт, где передает благочестивую традицию, а где использует духовную аллегорию. Особенно это заметно в толковании литургических символов. Богатство такого символизма несомненно помогает духовному чтению праздника, но далеко не всякий поздний символический смысл следует воспринимать как первоначальное историческое значение обряда.

Определенной осторожности требует и историко-правовая реконструкция суда над Иисусом. Башкиров заслуживает признания за то, что не ограничивается примитивным противопоставлением «Христос против иудеев» и упоминает альтернативное мнение о роли саддукейской храмовой верхушки и возможном отсутствии полноценного заседания всего синедриона. Но сопоставление евангельских повествований с позднейшими нормами Мишны нельзя автоматически превращать в доказательство юридической процедуры начала I века. Между описываемыми событиями и письменной фиксацией значительной части раввинской традиции существует историческая дистанция; кроме того, современная наука гораздо внимательнее различает фарисейские, саддукейские, храмовые и позднейшие раввинские институты. Здесь книга выигрывала бы от более последовательного использования новейших исследований по иудаизму Второго храма и римской Иудее. Это особенно важно и пастырски: рассказ о Страстях должен исключать возможность переноса ответственности конкретных участников событий на еврейский народ как таковой.

Другой вопрос возникает из самой конфессиональной цельности книги. Башкиров пишет внутри православной традиции и для православного читателя, поэтому такие темы, как почитание икон, обращения к Богородице, акафист, паламитское учение об энергиях и некоторые формы литургической символики, зачастую не доказываются из первых оснований, а предполагаются как уже принятая церковная реальность. Для собственно православной катехизации это вполне закономерно, однако межконфессиональному читателю приходится самостоятельно различать то, что принадлежит общему никейско-халкидонскому наследию христианства, и то, что является специфически восточно-православным развитием этого наследия. Для евангельского богословского клуба это не недостаток, делающий книгу менее ценной, а скорее важное условие ее правильного чтения: особенно плодотворно сравнивать аргументацию Башкирова с непосредственным библейским текстом и спрашивать, где поздняя церковная практика действительно вытекает из христологического основания, а где связь устанавливается посредством более позднего Предания.

Можно указать также на некоторую перегруженность отдельных бесед справочным материалом. Башкиров любит примечания, исторические отступления, этимологии и длинные патристические выдержки. Для заинтересованного читателя это сокровище, но временами основная линия мысли оказывается скрыта за обилием материала. Книга могла бы выиграть от более строгого различения главного тезиса и вспомогательной документации. Впрочем, этот недостаток одновременно объясняет ее долговечность: перед нами не книга, которую читают только один раз от первой страницы до последней, а своего рода пастырско-катехизическая библиотека, к которой можно возвращаться в соответствующее время церковного года.

В итоге «На пути к Богу: Слава Тебе, показавшему нам свет!..» представляет собой значительный образец современной православной катехизической прозы, возникшей на пересечении академического богословия и приходской проповеди. Ее подлинная тема шире отдельных праздников и святых. Башкиров пытается показать, что христианство является не совокупностью разрозненных религиозных сведений, а путем, на котором время, Писание, богослужение, память Церкви, аскетика и нравственная жизнь получают единый центр во Христе. От Нового года до Пасхи читателю снова и снова предлагается один и тот же вопрос в разных формах: становится ли вспоминаемая истина частью моей собственной жизни? В этом заключается главное достижение книги. Даже там, где читатель не разделяет всех конфессиональных предпосылок автора или считает отдельные исторические аргументы нуждающимися в уточнении, Башкиров не позволяет относиться к богословию как к отвлеченной интеллектуальной дисциплине. Его богословие стремится стать духовным упражнением, а церковный календарь — картой движения человека к Богу. Именно поэтому книга сохраняет ценность не только как сборник бесед к определенным дням церковного года, но и как продуманное свидетельство о том, каким образом древняя христианская традиция пытается говорить с современным человеком, не отказываясь ни от интеллектуальной серьезности, ни от пастырской цели привести его от знания о Боге к жизни перед Богом.