Монография Н. В. Башнина, И. А. Устиновой и И. Н. Шаминой «Высшее духовенство в начале церковной реформы Петра I: правовой статус и имущественное положение», изданная в 2022 году Институтом российской истории РАН, принадлежит к тому типу исторических исследований, значение которых далеко выходит за пределы заявленной хронологии и даже непосредственного предмета. Перед нами не просто специальная работа о нескольких годах церковной политики Петра I и не очередной рассказ о ликвидации патриаршества, создании Монастырского приказа или экономическом наступлении государства на церковную собственность. Авторы пытаются реконструировать момент, когда привычная для Московской Руси система отношений между царской властью и высшей церковной иерархией начинает преобразовываться в принципиально иную модель, в которой архиерей все менее мыслится как самостоятельный носитель сакральной и административной власти и все более оказывается включенным в государственный механизм. Именно поэтому книга представляет интерес не только для историка Петровской эпохи, но и для богослова: за юридической терминологией, финансовыми переписями, формулами хиротонийных обещаний и настольных грамот здесь обнаруживается глубокий экклезиологический вопрос — что происходит с природой церковной власти, когда государство начинает не просто ограничивать церковные привилегии, но определять саму форму существования и служения высшего духовенства. Уже издательская аннотация предельно точно формулирует масштаб исследования: в 1696–1703 годах преобразования затронули имущественную, административную и властную стороны церковной жизни, причем авторы сознательно соединяют исторический анализ с научной публикацией большого корпуса первичных источников.
Принципиально важно, что авторы отказываются автоматически начинать церковную реформу с 1700 или 1701 года. Традиционная схема связывает решительный поворот со смертью патриарха Адриана, поражением русской армии под Нарвой, отказом Петра от избрания нового патриарха и восстановлением Монастырского приказа. Башнин, Устинова и Шамина не отрицают исключительного значения этих событий, но настаивают, что к ним уже вел целый ряд мер середины и второй половины 1690-х годов. Поэтому для описания процессов 1696–1703 годов ими вводится рабочее понятие «начальный период церковной реформы Петра I», а целью исследования становится создание целостной картины изменений именно на экономическом и правовом уровнях. Чрезвычайно характерна краткая авторская формула: «Концепция книги — исследование и публикация источников». Она выражает методологический характер всего труда: исследовательская интерпретация не отделяется от введения в оборот документов, причем читателю предоставляется возможность проверить построения авторов на опубликованном ими же материале. В этом отношении монография выгодно отличается от книг, в которых крупные схемы государственно-церковных отношений строятся преимущественно на давно известных законодательных актах. Здесь политический и церковный процесс рассматривается снизу, через движение бумаг, инвентаризацию вещей, изменение формулировок присяг, деятельность переписчиков, распоряжение архиерейской казной и столкновение центральных указов с местными условиями.
Первая глава выполняет значительно более важную функцию, чем обычный историографический обзор. Авторы показывают, насколько идеологически и методологически нагруженной была сама история изучения петровской церковной реформы. На протяжении трех столетий исследователи описывали ее как освобождение государства от церковной опеки, как подчинение Церкви абсолютистской монархии, как секуляризацию, как проявление западного или протестантского влияния, как создание «государственной церкви», как часть более широкого процесса конфессионализации или, наконец, как элемент «дисциплинарной революции». Общее направление многих историографических построений авторы выражают формулой «огосударствление Церкви». Но содержание главы как раз показывает недостаточность одной такой формулы. Если считать до-Петровскую Церковь полностью автономной, а Петровскую — полностью подчиненной, исчезает длинная предыстория государственного контроля над церковным землевладением, судебными правами, налоговыми привилегиями и хозяйственными структурами. Если же видеть в действиях Петра только продолжение прежней политики московских государей, невозможно объяснить качественную новизну удара по самому институту патриаршей власти. Поэтому первая глава подготавливает центральный тезис книги: между Московским царством XVII века и Петровским государством существует одновременно преемственность инструментов и разрыв в масштабах, направлениях и конечной логике их применения.
Особенно продуктивно привлечение авторами концепта дисциплинирования. В их прочтении речь идет не просто о конфискации имущества или перераспределении доходов. Государство постепенно начинает формировать нормативный образ духовного лица, определять допустимые формы монашеской жизни, регламентировать хозяйственное поведение монастырей и архиерейских домов и даже вмешиваться в тексты документов, произносимых при поставлении епископов. Авторы при этом хорошо понимают ограничения широких западноевропейских теорий конфессионализации применительно к Русской церкви и не превращают концепт в универсальный ключ, автоматически объясняющий все происходящее. Именно поэтому историографическая глава заканчивается указанием на конкретный пробел: недостаточно исследованы истоки реформы, ее реальная хронологическая динамика, региональные механизмы и практическое взаимодействие центральных и местных — светских, церковных и земских — институтов. Тем самым историография превращается в постановку проблемы, а не в обязательный академический пролог.
Вторая глава является концептуальным центром всей книги, поскольку переводит разговор с уровня имущества на уровень самой природы и репрезентации церковной власти. Первоначально И. А. Устинова подробно анализирует хиротонийные обещания и настольные грамоты как особый вид источника. Хиротонийное обещание было одновременно исповеданием веры, публичной присягой поставляемого епископа и письменным документом, остававшимся в патриаршем архиве. Именно поэтому его текст не являлся неподвижным литургическим памятником: он изменялся вместе с церковно-политической ситуацией. В редакциях последней трети XVII века отражались полемика вокруг церковной реформы Никона, отношение к латинскому и протестантскому влиянию, борьба с расколом, вопросы евхаристического учения и дисциплины рукоположений. Такая работа с текстами особенно важна для богословского читателя, потому что демонстрирует: церковное самосознание эпохи фиксировалось не только в трактатах и соборных постановлениях, но и в формулярах, которые на первый взгляд могут показаться чисто канцелярскими.
Далее авторы реконструируют эволюцию власти патриарха на протяжении XVII века по его настольным грамотам. Получается картина, прямо противоположная тому, что произойдет при Петре. В ранних документах обязанности патриарха и паствы описывались сравнительно кратко: патриарх должен «исправлять» Церковь, а верующие и духовенство — оказывать ему повиновение. После реформ середины века формулы становятся богословски и юридически насыщеннее, подробнее очерчиваются обязанности главы Церкви, усиливается представление о божественном происхождении церковной власти, появляются санкции за неповиновение, а духовное сословие все отчетливее осознается как особая корпорация. Авторы приходят к выводу, что вторая половина XVII века была временем укрепления высокого статуса патриарха и его власти над епископатом. В этом состоит один из наиболее важных результатов исследования: Петровская реформа пришлась не на эпоху естественного угасания патриаршего института, а на момент, когда его идеологическое и правовое выражение в определенных отношениях, напротив, становилось сильнее. Поэтому отказ от нового патриарха после 1700 года предстает не административной корректировкой, а резкой сменой направления развития.
Большое место занимает фигура Стефана Яворского. Авторы существенно уточняют привычный образ «местоблюстителя патриаршего престола». Они обращают внимание, что сам официальный указ 1700 года не содержит того полного титула «экзарха, блюстителя и администратора патриаршего престола», который позднее прочно вошел в историческую литературу. Более того, обстоятельства поставления Стефана в Рязанские митрополиты позволяют увидеть степень его зависимости от царской воли: будущий руководитель текущих церковных дел фактически был удержан в Москве и поставлен на кафедру вопреки первоначальному сопротивлению. Авторы замечают, что такая модель отношений с Петром затем воспроизводилась на протяжении двух десятилетий. Еще важнее то, насколько новым оказалось само содержание его власти. В прежние периоды межпатриаршества временный глава Церкви получал значительную долю патриарших хозяйственных и административных полномочий. Стефан же был от этих сфер систематически отстранен: имуществом, вотчинами, судами и финансами распоряжались государственные учреждения. В приводимом авторами выражении В. М. Живова он превращался в «своего рода порученца царя по сакраментальным делам». Авторы видят именно здесь принципиальное отличие начала XVIII века от предыдущих ограничений церковной власти: впервые удар был столь непосредственно направлен на те полномочия патриарха, которые прежде оставались относительно защищенными.
Реформа патриарших приказов делает эту перемену институционально осязаемой. Патриарший Разрядный приказ был закрыт, его функции разделены между несколькими учреждениями, а за Патриаршим Духовным приказом осталась преимущественно та область, где требовалась собственно духовная компетенция. Судебные, имущественные, административные и финансовые вопросы уходили к светским структурам. Даже такие повседневные стороны церковного управления, как завещания, учет родившихся и умерших или оформление документов на гербовой бумаге, включались в общегосударственную систему бюрократического контроля. Указ 11 марта 1701 года запрещал приобретение и обмен церковных земель, передавал ряд хозяйственных функций Монастырскому приказу и требовал замены монашествующих посельских старцев светскими приказчиками, что вступало в напряжение с предшествующей церковной практикой. В итоге книга показывает, что государство не просто отбирало у Церкви определенное количество денег: оно постепенно разделяло духовную и хозяйственно-юридическую стороны архиерейской власти, оставляя иерарху первую и переводя вторую в сферу государственной администрации.
Заключительная часть второй главы переносит тот же анализ на уровень епископата. Если XVII век характеризовался укреплением патриаршей власти, то положение епархиального архиерея уже тогда претерпевало процесс ограничения и дисциплинирования. После смерти Адриана изменения становятся еще более заметными. При поставлении Димитрия Туптало на Сибирскую кафедру в марте 1701 года в тексте обещания исчезает непосредственная присяга действующему Московскому патриарху: вместо этого появляется обращение ко вселенским патриархам и российскому архиерейскому собору. Эта формула сохранялась вплоть до учреждения Синода. В 1715–1716 годах в процесс редакции вмешался лично Петр I, причем новые требования должны были распространяться не только на будущих, но и на уже поставленных архиереев. Это один из наиболее богословски насыщенных эпизодов монографии. Изменение присяги свидетельствует о том, что вопрос о том, кому отвечает епископ, что именно составляет содержание его обязанности и кто вправе определять это содержание, из области только церковного предания все заметнее переходит в область публичного права.
Третья глава возвращается от текстов церковной власти к материальным предпосылкам реформы. Авторы последовательно показывают, что середина 1690-х годов уже несла признаки нового курса: ограничения приобретения и обмена церковной земли, запреты на отдельные виды хозяйственной деятельности, изъятие денег, хлеба и ценностей, рекрутские и корабельные повинности, усиление отчетности. Особенно важным становится 1696/97 год, когда перепись Устюжской епархии демонстрирует стремление государства не только потребовать чрезвычайного взноса, но получить систематизированное знание о ресурсах Церкви. Авторы не отрицают влияния военной необходимости — Азовские походы, строительство флота, а затем Северная война действительно требовали огромных средств. Однако их аргумент тоньше простой фискальной модели. Военная нагрузка ускорила процесс, но сама возможность столь глубокого вмешательства была подготовлена предшествующей эволюцией государственно-церковных отношений, а масштабы реформы вскоре значительно превысили непосредственную задачу финансирования армии.
Особенно показателен анализ архиерейских домов как хозяйственных организмов. К началу XVIII века в России существовало около двадцати архиерейских кафедр и более семисот монастырей, причем имущественное положение кафедр различалось очень существенно: только Ростовскому дому по данным переписи 1678 года принадлежало 4376 крестьянских дворов, тогда как менее богатые кафедры располагали во много раз меньшими ресурсами. Эти цифры нужны авторам не ради статистической полноты. Они помогают понять, почему государственный интерес к Церкви был одновременно фискальным, административным и политическим. Архиерейский дом являлся не просто резиденцией епископа: он включал вотчины, работников, казну, архив, храмовые комплексы, хозяйственные постройки и собственную административную инфраструктуру. Контроль над ним поэтому означал контроль над существенным элементом региональной общественной организации.
Четвертая глава особенно ценна тем, что показывает расстояние между указом и его реальным исполнением. Указы 24 и 31 января 1701 года сформировали новую институциональную основу: церковные дела передавались Монастырскому приказу, которому предоставлялись широкие права управления вотчинами и предписывалась перепись патриарших, архиерейских и монастырских владений. Весной на места отправились стольники и дворяне. Им выдавались наказы, определявшие, что именно следует описывать, как вести тетради, как разделять материалы разных монастырей и кафедр, как взаимодействовать с местной администрацией; специально запрещались взятки и «поноровки». Но один из интереснейших выводов главы состоит в том, что единой, окончательно разработанной программы у правительства не было. Требования различались, уточнялись уже по ходу работы, а сходство конечных описей объяснялось скорее общими царскими указами и устойчивой канцелярской традицией, чем существованием единого детального образца. Авторы поэтому одновременно соглашаются с исследователями, говорившими о непроработанности реформы, и с теми, кто замечал сходную структуру сохранившихся описаний.
Именно здесь особенно отчетливо видна двойственность Петровского преобразования. Оно было системным по направлению, но далеко не всегда систематичным в исполнении. Государство достаточно ясно знало, чего оно хочет в отношении имущества, но значительно хуже представляло, как реализовать все заявленные социальные и монастырские нововведения. Попытки жестко регулировать состав монастырской братии, перемещения монахов и внутренний уклад обителей осуществлялись неравномерно. Зато там, где речь шла о казне, землях, доходах, движимом имуществе и документации, Монастырский приказ действовал значительно последовательнее. Поэтому итог четвертой главы формулируется предельно определенно: «практическая часть церковной реформы Петра I» в 1701–1703 годах в значительной степени «свелась к тому, чтобы подчинить государству управление имуществом духовных корпораций». Эта формулировка важна еще и потому, что авторы говорят не просто об изъятии собственности. Предметом реформы становится управление собственностью, то есть само право церковной организации самостоятельно принимать хозяйственные решения.
Пятая глава представляет собой чрезвычайно насыщенное сравнительное исследование сохранившихся описей архиерейских домов. Авторы сопоставляют материалы Ростовской, Суздальской, Вологодской, Тверской, Белгородской, Вятской, Тамбовской, Коломенской и Сибирской кафедр, одновременно отмечая лакуны источниковой базы: например, описание крупнейшего Новгородского дома до настоящего времени не обнаружено. Анализируются не только сами перечни вещей, но заглавия рукописей, преамбулы, подписи и скрепы, порядок передачи документов в Москву, описание храмов, строений, архивов, людей и вотчин. Благодаря этому глава превращается в исследование бюрократической технологии контроля. Видно, как отдельные части вотчин описывались разными лицами, доставлялись в столицу и затем объединялись по принципу владельческой принадлежности; подписи государственных чиновников и представителей архиерейской администрации позволяют восстановить зоны ответственности центральных и местных исполнителей.
Одновременно эта глава существенно обогащает наше представление о повседневной жизни церковных институтов. Описи показывают устройство кафедральных соборов и архиерейских дворов, наличие каменных и деревянных построек, состав архивов, принципы хранения грамот и хозяйственных книг, персонал архиерейских домов. Авторы отмечают, что сама программа описания строений в значительной мере продолжала практику XVI–XVII веков, а не была создана заново Петром. Даже в описании архивов многое зависело от местного казначея или дьяка: единого порядка расположения актов не существовало, и документы могли записываться в той последовательности, в какой их извлекали из казенного сундука. Именно такие наблюдения не позволяют свести книгу к простой истории государственного насилия над Церковью. Петровское государство использовало значительную часть уже существовавшей документальной культуры, но поставило ее на службу намного более масштабному и централизованному проекту контроля. В этом сочетании старых административных приемов и новой политической цели и состоит одна из сильнейших сторон аргументации авторов.
Не менее важен второй раздел книги, занимающий более половины ее объема. Его нельзя воспринимать как второстепенное приложение к исследовательской части. Сначала публикуются хиротонийные обещания русских архиереев, в том числе Адриана, Тихона, Димитрия Туптало и Павла Вологодского, затем настольные и ставленые грамоты архиереев, архимандритов и других представителей высшей церковной иерархии. Далее следует крупный корпус переписных книг Коломенского архиерейского дома и его вотчин, после него — материалы дела 1701 года об описании имущества и переписи людей Тобольского архиерейского дома Св. Софии, включая указы, описи имущества, документы о служащих и их денежном, хлебном и соляном содержании. Завершается источниковый блок комплексом документов по начальному этапу реформы, среди которых распоряжения о корабельных нуждах, подводах, гербовой бумаге, церковных доходах, переписных работах, подсудности духовенства и многочисленные материалы Вологодской епархии. Тем самым исследовательская часть книги получает собственное документальное основание буквально в том же томе, что представляет большую ценность для дальнейшей научной работы.
Именно заключение позволяет увидеть, насколько далеко авторы уходят от традиционной схемы, в которой 1701 год объясняется почти исключительно необходимостью найти средства после поражения под Нарвой. Они признают Северную войну важнейшей движущей силой мобилизации ресурсов, но подчеркивают: плотность и масштаб правительственных решений свидетельствуют о более широкой трансформации. Между 1696/97 и 1703 годами почти одновременно перестраиваются высшее управление, имущественная система, суд, финансы и идеологическое положение церковной иерархии. После смерти Адриана Петр не только не проводит выборов нового патриарха, но создает механизм, позволяющий длительно обходиться без него. Авторы поэтому говорят, что основной «удар» был направлен на сакральную фигуру патриарха и его власть. При этом особенно выразительно показано различие между временным успехом имущественной политики и долговременным успехом административно-правовой трансформации: государство не смогло полностью и эффективно заменить прежних собственников в управлении всеми церковными ресурсами и спустя время вынуждено было частично возвращаться к прежним формам, но процесс изменения статуса высшего духовенства уже не повернул назад.
С богословской точки зрения именно здесь возникает наиболее серьезный материал для размышления. Авторы сами не пишут систематической экклезиологии и не пытаются решить вопрос о канонической легитимности Петровской модели. Но собранные ими документы позволяют увидеть, как изменение государственного устройства затрагивает само понимание епископства. В традиционном церковном сознании епископ является прежде всего носителем апостольского служения, предстоятелем местной церкви, учителем веры, совершителем таинств и пастырем, чья административная власть вторична по отношению к церковному призванию. В исследованных же документах начала XVIII века постепенно усиливается иная логика: обязанности архиерея перечисляются все подробнее, государство определяет границы его хозяйственной и судебной компетенции, а сам текст его публичной присяги оказывается объектом царского редактирования. Поэтому одно из самых сильных предложений книги звучит так: русский архиерей «начал превращаться в своеобразное должностное лицо», обязанности которого подробно фиксировались в публично-правовом акте. Это не означает исчезновения сакраментальной природы епископского служения, но означает радикальное изменение внешней формы его общественного существования. Государство оставляет архиерею таинство и пастырство, одновременно стремясь сделать хозяйство, суд, кадры, имущество и публично-правовое положение частью собственной административной системы.
Здесь особенно ясно, почему имущественная тема книги не является для богослова чем-то второстепенным. Церковная собственность сама по себе не составляет сущности Церкви, но возможность самостоятельно распоряжаться средствами непосредственно связана со способностью осуществлять служение. Авторы показывают, что в период наиболее жесткого контроля даже расходы на поездку архиерея по вызову государя могли требовать разрешения Монастырского приказа, а изъятие из-под архиерейского контроля традиционных церковных доходов могло препятствовать исполнению церковных обязанностей. Государство учло, опечатало и поставило под контроль деньги и документы, существенно парализовав самостоятельную хозяйственную деятельность кафедр и монастырей. Поэтому вопрос о собственности перерастает в вопрос об институциональной свободе. Можно не идеализировать огромные вотчины и феодальные привилегии русского духовенства и одновременно признать, что лишение церковного института самостоятельного управления собственными ресурсами создает реальную зависимость пастырского служения от светской бюрократии.
Для евангельского читателя эта проблема особенно интересна потому, что книга препятствует слишком легкому конфессиональному противопоставлению «православной государственной церкви» и будто бы совершенно свободной от подобных вопросов протестантской экклезиологии. История Петровской реформы заставляет шире поставить вопрос о границах государственной компетенции в отношении церковных институтов вообще. Если светская власть определяет содержание церковной присяги, порядок назначения руководителей, использование пожертвованных Церкви средств и административные условия пастырского служения, то проблема уже не сводится к конкретной православной форме патриаршества. Она касается фундаментального различения между тем, что государство вправе регулировать как публичную и имущественную реальность, и тем, что принадлежит внутреннему устройству христианской общины и ее верности собственному исповеданию. В этом отношении книга способна стать очень хорошей основой для обсуждения христианского учения о Церкви, светской власти, церковной автономии и природе духовного служения, хотя сами авторы эти богословские выводы намеренно не развивают.
Наибольшую пользу труд принесет профессиональным историкам Русской церкви и Петровской эпохи, исследователям церковного права и государственно-церковных отношений, поскольку значительная часть его научной ценности заключается именно в источниковедческой работе и публикации документов. Студентам богословия и семинаристам книга будет особенно полезна как прививка от упрощенной церковно-исторической схемы: она показывает, насколько опасно описывать реформу одной датой, одним указом или одним мотивом Петра. Пастырям и образованным мирянам труд может дать более зрелое понимание того, почему канонические и имущественные вопросы иногда имеют глубокие духовные последствия. Однако неподготовленному читателю книга будет трудна. Ее повествование насыщено архивными шифрами, вариантами документов, административной терминологией, именами приказных служащих и деталями описей; это сознательно академическая монография, а не популярная история. Зато читатель, готовый пройти через эту плотность материала, получает чрезвычайно редкую возможность наблюдать реформу почти документ за документом.
Сильнейшей стороной книги следует признать соединение микроистории и крупного исторического вывода. Авторы не начинают с тезиса о «порабощении Церкви государством», чтобы затем подобрать к нему иллюстрации. Они последовательно показывают, как меняются формулы церковных документов, кто ставит подписи под описями, кто распоряжается казной, какие функции исчезают из патриарших приказов, какие появляются у светских учреждений и каким образом один и тот же указ по-разному реализуется в отдельных епархиях. Благодаря этому крупная концепция вырастает из материала. Не менее важна их способность удерживать одновременно преемственность и новизну. Государственный контроль над церковным имуществом существовал задолго до Петра; переписи, налоги, ограничения землевладения и вмешательство монархии в церковные дела также не были изобретением XVIII века. Но Петровская новизна состояла в иной степени системности, в бескомпенсационном изъятии ресурсов, в устранении церковных властей от хозяйственного управления и прежде всего в распространении государственного контроля на патриаршую власть, которая прежде сохраняла исключительное положение.
Очень убедителен и вывод о различной судьбе экономической и правовой составляющих реформы. Экономическое наступление оказалось в некоторых отношениях чрезмерно амбициозным: государство собрало огромный объем сведений, ограничило самостоятельность собственников, но не имело достаточного административного аппарата для долговременного управления всей этой системой. Поэтому часть прежних форм позднее была восстановлена. Иначе развивалось положение архиерея. Здесь изменения могли идти медленнее и менее заметно, но они оказались намного устойчивее. Последняя фраза исследовательской части поэтому звучит почти как итог всей эпохи: «высшее духовенство последовательно лишалось властных привилегий и превращалось в еще одну группу лиц на службе государству». Для истории русской экклезиологии эта мысль имеет значение, превосходящее рамки 1696–1703 годов, потому что именно из такого изменения постепенно вырастает синодальная модель XVIII–XIX веков.
Вместе с тем монография имеет и ограничения, которые особенно заметны при чтении ее как богословского труда. Понятия «власть», «правовой статус», «дисциплинирование», «административные функции» и «имущественное положение» прекрасно подходят для историко-юридического исследования, но не исчерпывают церковной природы описываемых институтов. Патриарх и епископ в книге неизбежно предстают прежде всего как носители полномочий. Гораздо меньше говорится о том, как сами участники событий богословски осмысляли соборность, апостольское преемство, пастырскую ответственность и каноническую границу между царским попечением о Церкви и вмешательством в ее внутреннее устройство. Это нельзя поставить авторам в вину как невыполнение собственной задачи: они писали историческое, а не догматическое исследование. Но именно здесь находится пространство для следующей работы. Собранные ими материалы настоятельно требуют богословского прочтения, которое сопоставило бы административную трансформацию с православным учением об епископате и соборности и задало вопрос, какие элементы Петровской модели представляли нормальное внешнее регулирование, а какие изменяли внутреннюю логику церковного устройства.
Некоторая осторожность нужна и в отношении причинной связи между болезнью патриарха Адриана и началом активных действий Петра. Авторы приводят убедительную хронологию: тяжелые приступы болезни патриарха совпадают с периодами, когда царь получает фактически большую свободу действий, а масштабные меры 1696 года начинаются вскоре после возвращения Петра из Азовского похода. Однако сама идея, что болезнь Адриана стала одной из причин нового наступления на церковные структуры, остается реконструкцией вероятности, а не фактом, прямо сформулированным в источнике. В этом случае достойно похвалы то, что авторы обычно обозначают степень гипотетичности выражениями «как представляется», «можно предположить», не выдавая интерпретацию за документально доказанное намерение царя. Тем не менее читателю следует различать здесь твердо установленные административные решения и реконструируемую психологию их возникновения.
Можно также пожелать более полного исследования восприятия преобразований снизу. Архивная база книги позволяет превосходно увидеть государство, архиерейские дома, монастыри и высшее духовенство, но значительно меньше говорит о том, что перемены означали для рядового приходского священника и мирянина. Между тем превращение церковного управления в объект государственной регламентации неизбежно должно было отражаться на приходской жизни, пастырстве, отношении населения к духовной власти и восприятии легитимности самой реформы. Отдельные конфликты — например, сопротивление митрополита Исайи, протестовавшего против изъятия церковных доходов, — ярко показывают напряжение эпохи, но такие эпизоды скорее открывают перспективу дальнейшего исследования, чем образуют самостоятельную историю церковной реакции.
В конечном счете труд Башнина, Устиновой и Шаминой ценен именно тем, что делает историю Петровской церковной реформы менее удобной для простых идеологических формул. Петр не был первым русским государем, ограничивавшим церковную собственность; до него существовали налоги, переписи, государственный суд и вмешательство в церковные дела. Но первые годы XVIII века принесли качественно иной уровень контроля, при котором объектом преобразования стало уже не только то, чем Церковь владела, но и то, каким образом она управлялась и каким образом ее высшие служители должны были понимать свое место в общественной системе. Одновременно авторы показывают, что реформаторское государство было далеко не всесильным: оно могло составить опись, запечатать сундук и запретить расход средств, но не всегда умело эффективно заменить сложившиеся формы хозяйственной жизни. Именно поэтому перед нами история не мгновенного «подчинения Церкви», а сложного перехода, в котором старые практики соседствуют с новыми принципами и административный эксперимент постепенно становится новой нормой.
Для богословского клуба эта книга особенно ценна тем, что возвращает историческую конкретность часто абстрактному разговору о соотношении Церкви и государства. Она заставляет спрашивать не только, обладала ли Церковь «свободой» в теории, но кто распоряжался ее казной, кто назначал и контролировал ее служителей, кому приносил обещание епископ, кто определял содержание этого обещания, кто судил духовных лиц и насколько пастырь мог исполнить свое служение без разрешения светской администрации. В этом отношении перед нами образцовый пример того, как источниковедческая работа приобретает богословское значение без необходимости превращаться в богословский трактат. Авторы оставляют читателю большой объем неинтерпретированного материала и тем самым делают книгу не только завершенным исследованием, но и основанием для дальнейшей дискуссии. После ее прочтения церковная реформа Петра I уже трудно воспринимается просто как указ об упразднении патриаршества или как побочный продукт военной модернизации. Она предстает длительным и многослойным изменением самого места церковной иерархии в государстве — изменением, начавшимся раньше привычной даты 1701 года, оказавшимся неравномерным в хозяйственной сфере, но чрезвычайно последовательным в превращении высшего духовенства из относительно самостоятельного носителя церковной власти в элемент регулируемого государством порядка. Именно эта документально доказанная трансформация и составляет главный научный и одновременно богословский нерв книги.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!