Басинский - Святой против Льва

Книга Павла Басинского «Лев Толстой: Свободный человек», вышедшая в 2017 году в серии «Жизнь замечательных людей», представляет собой не просто еще одну биографию Толстого, а итог многолетней работы автора над одной из центральных фигур русской духовной и литературной истории. Сам Басинский предваряет книгу напоминанием о трех своих предыдущих трудах: «Лев Толстой: Бегство из рая», посвященном последнему уходу писателя из Ясной Поляны и смерти в Астапове, «Святой против Льва», исследующем конфликт Толстого с Православной церковью, и книге «Лев в тени Льва» об отношениях писателя с детьми. Поэтому «Свободный человек» следует воспринимать как синтетическое произведение, в котором накопленный материал сводится в цельное истолкование личности Толстого. Ключ к этому истолкованию Басинский дает уже в предисловии короткой, но чрезвычайно емкой формулой: «Сам Толстой — произведение». Жизнь писателя интересует биографа не как совокупность фактов, а как сознательно и мучительно создаваемое жизненное целое, не менее значительное, чем «Война и мир» или «Анна Каренина». В этом смысле перед нами книга не только литературоведческая, но и глубоко религиозно-антропологическая: Басинского интересует, каким образом человек превращает собственное существование в нравственный эксперимент и что происходит, когда требования этого эксперимента вступают в конфликт с семьей, обществом, государством, церковным преданием и, наконец, с самим человеком.

Именно поэтому автор сознательно отказывается от обычной модели писательской биографии, в которой последовательность жизненных фактов перемежается анализом литературных произведений. Его задача, по собственному определению, состоит в том, чтобы понять «жизненный замысел и методы его воплощения в реальность» и показать, как Толстой «создавал свою жизнь». Этот метод определяет и композицию всей книги. Пять ее больших частей названы не нейтрально-хронологически, а смысловыми формулами: «Воспитание чувств», «Беглец», «Семейное счастье», «Переворот», «Уход и смерть». Внутри них биография расчленена на тематические главы — от «Жизни как насилия» и «Сам себе шпион» до «Отречения от Церкви», «Отказа от собственности», «Завещания», «Оптиной пустыни» и «Астапова». Таким образом, жизнь Толстого предстает не плавным развитием одной личности, а чередой попыток обрести свободу посредством отказа от очередной формы зависимости. Сначала это зависимость ребенка от власти взрослых, затем молодого человека от мнения света и собственных страстей, писателя от литературной славы, помещика от собственности, мужа от привычного семейного уклада, христианина от церковного авторитета и, наконец, старого человека от собственного дома. Уже здесь обнаруживается внутренняя трагедия книги: каждый новый акт освобождения одновременно открывает Толстому пространство нравственной самостоятельности и разрушает нечто, что связывает его с другими людьми.

Первая часть, «Воспитание чувств», охватывающая 1828–1847 годы, выстраивает духовную археологию будущего Толстого. Глава «Жизнь как насилие» начинается с его самых ранних детских воспоминаний: младенец связан пеленками и не понимает, почему взрослые не освобождают его; затем ребенок испытывает такое же чувство несвободы, когда его насильно удерживают на коленях. Эти почти доречевые впечатления Басинский связывает с позднейшим отвращением Толстого ко всякому насилию. Особенно важен эпизод с гувернером Сен-Тома, который принуждает мальчика становиться на колени и угрожает розгами. Для биографа здесь уже намечен нерв всей будущей толстовской этики: цивилизация постоянно утверждает, что насилие «нужно», тогда как внутреннее нравственное чувство Толстого восстает против этого оправдания. Басинский фактически прочерчивает прямую линию от детского возмущения унижением до поздней доктрины непротивления злу насилием. Это, конечно, не доказательство причинной зависимости, но литературно и психологически ход весьма убедителен: неприятие внешнего принуждения становится первым опытом той свободы, которая позднее будет возведена в принцип.

Главы «Волконские» и «Толстые» раскрывают две линии наследства. По материнской стороне Толстой получает аристократическое чувство достоинства, независимость суждения, эстетизм и определенный религиозный рационализм. Басинский обращает внимание на религиозную прохладность деда Николая Волконского, его возможную близость к масонству и характерное для просвещенной аристократии стремление подчинить религиозное сознание требованиям разума. Вместе с тем образ матери, Марии Николаевны, которую Толстой почти не помнил, приобретает в его внутреннем мире почти сакральное значение. В старости он обращается к давно умершей матери как к идеалу чистой, теплой, земной любви. Тем самым уже в ранней семейной истории Басинский обнаруживает двойственность будущей религии Толстого: с одной стороны, недоверие к тому, что превышает рациональное постижение, с другой — почти мистическую жажду совершенной любви, которую невозможно исчерпать рациональной схемой. Отцовская линия дает иной материал: военное прошлое, дворянский уклад, хозяйственную ответственность, раннюю смерть отца и первое сознательное столкновение мальчика с тайной смерти. Басинский особенно подчеркивает, что смерть Николая Ильича впервые породила в Толстом «религиозный ужас» и почти детское неверие в окончательность смерти. Впоследствии вопрос смерти станет едва ли не главным испытанием всей толстовской системы.

В главах «Тетеньки» и «Братья» Басинский показывает, что характер Толстого формировался не столько прямым воспитанием, сколько жизнью среди чрезвычайно ярких нравственных образцов. Центральное место занимает Татьяна Александровна Ёргольская. Именно здесь книга становится особенно интересной для богословского читателя. Басинский видит в ней источник того религиозного идеала, к которому Толстой будет возвращаться даже тогда, когда окончательно разойдется с Православной церковью. Толстой вспоминал: «Она делала внутреннее дело любви», не рассуждала о своей вере, не проповедовала, не наставляла окружающих словами, но вся ее жизнь была тихой и незаметной любовью. Басинский идет дальше и утверждает, что никакой совершенно особой «религии Толстого» как внезапного позднего изобретения не существовало: важнейшие основания его религиозного сознания были заложены именно такими людьми. Такое объяснение существенно корректирует распространенный образ Толстого как чистого рационалиста. Его поздняя этика действительно рационализирована, но эмоциональное ядро этой этики — любовь, сострадание, неприятие унижения — возникает раньше любых теоретических построений. Главы о братьях завершают первую часть еще одним важным мотивом: юный Лев постоянно кому-то подражает — Сергею, Николаю, Дмитрию. Следовательно, путь к свободе должен стать также освобождением от подражания и выработкой собственного внутреннего закона.

Вторая часть, «Беглец», переносит читателя в 1847–1862 годы и показывает, как этот внутренний закон начинает создаваться практически. «Утро помещика» связано с наследованием Ясной Поляны, уходом из Казанского университета и первой попыткой преобразовать жизнь крестьян. «Пустяшный малый» демонстрирует разрыв между грандиозностью внутренних притязаний и внешней неопределенностью молодого Толстого: он не получил законченного университетского образования, не избрал стабильной карьеры, метался между деревней, Москвой и Петербургом и производил на окружающих впечатление человека одновременно самоуверенного и неустроенного. «Сам себе шпион» раскрывает важнейший инструмент будущего Толстого — дневник. Он наблюдает за собой почти с беспощадностью следователя, регистрирует желания, провалы, похоть, тщеславие, лень, планы самоусовершенствования. Свобода здесь понимается как способность вывести собственную жизнь из-под власти случайных внешних воздействий и подчинить ее сознательно избранным правилам. Но уже здесь заметна опасность: нравственное самонаблюдение легко превращается в непрерывный суд над собой, а стремление к целостности — в неспособность принять человеческую ограниченность.

«Кавказский пленник» показывает первый великий побег Толстого — не только из привычной социальной среды, но и от прежнего себя. Кавказ становится для него пространством природы, риска, войны и неожиданной внутренней собранности. Позднее Софья Андреевна вспоминала, что лучшие воспоминания его жизни относились именно к Кавказу; из этого опыта вырастут «Казаки», «Кавказский пленник» и «Хаджи-Мурат». В «Подпоручике Севастопольском» Басинский продолжает исследовать встречу Толстого с организованным насилием. Кавказская война и особенно Севастополь превращают отвлеченный нравственный вопрос в опыт близкой смерти, телесного страдания и бессмысленного уничтожения людей. Одновременно именно на войне Толстой становится известным писателем. Этот парадокс важен для всей книги: литература рождается внутри реальности, которую будущий религиозный моралист позднее отвергнет. Толстой не становится человеком, удалившимся от мира прежде, чем осудил его; напротив, он проходит через военную службу, карточную игру, светское общество, сексуальные падения, литературную славу и только потом начинает отказываться от всего этого.

Главы «Тургенев и другие» и «Толстой за границей» показывают, что и литературная среда не смогла стать для него домом. Он входит в круг «Современника», но не растворяется в нем, быстро расходится с Тургеневым, позднее отдаляется от Некрасова и отказывается подчиняться коллективной идеологии литературного поколения. Европейские путешествия также не производят ожидаемого примирения с современной цивилизацией. Публичная казнь в Париже становится для него потрясением, европейское образование вызывает одновременно интерес и недоверие, а собственная жизнь продолжает колебаться между высокими нравственными проектами и такими прозаическими поражениями, как азартная игра. Басинский удачно показывает, что «бегство» Толстого не является географической привычкой. Он бежит от всякой системы, которая пытается окончательно определить его: университет не удержал его, помещичья роль оказалась тесной, армия не стала призванием, литературный круг не превратился в корпорацию единомышленников, Европа не стала интеллектуальной родиной. К началу 1860-х годов он уже знаменит, но проблема свободы остается нерешенной.

Третья часть, «Семейное счастье», посвящена 1862–1877 годам, когда Толстой, казалось бы, наконец находит устойчивую форму жизни. Глава «Подколесин» с очевидной отсылкой к гоголевской «Женитьбе» описывает его долгие колебания перед браком. В «Дьяволе» Басинский рассматривает сексуальное прошлое Толстого и опровергает фольклорный образ постоянного разврата после брака: по материалу книги, женившись на Софье Андреевне, Толстой оставался ей верен, тогда как до брака борьба с похотью занимала огромное место в его дневниках и самоосуждении. Глава «Берс» вводит семью будущей жены и показывает, как Толстой постепенно выбирает не старшую Лизу, а восемнадцатилетнюю Софью. Здесь особенно ясно видно, что будущий семейный союз для него означает больше, чем романтическую любовь: это попытка восстановить утраченный в детстве мир родителей, создать в Ясной Поляне собственный «рай» и тем самым победить опыт раннего сиротства.

Именно поэтому глава «Роковая ошибка» приобретает столь большое значение. Накануне свадьбы Толстой дает молодой невесте читать свои прежние дневники, в которых подробно зафиксированы его сексуальные связи и нравственные падения. Намерение кажется безупречно честным: он не хочет строить брак на сокрытии прошлого. Но Басинский точно замечает нравственную двусмысленность такой честности: Толстой требует правды прежде всего от себя, но расплачиваться за эту правду приходится также другому человеку. Софья Андреевна получает знание, которое не может забыть; прежние связи мужа, включая отношения с женщиной из Ясной Поляны, становятся постоянной частью ее эмоциональной реальности. Басинский считает это одной из роковых семейных ошибок: стремясь быть безусловно нравственным, Толстой не щадит чужой души. В этом эпизоде уже содержится модель будущих конфликтов: личная последовательность Толстого будет снова и снова требовать жертв от его близких. Его этика свободы оказывается не исключительно индивидуальной, поскольку решения великого моралиста неизбежно изменяют судьбы жены и детей.

Тем не менее главы «Неимоверное счастье», «Яш Поляновы» и «Солнце в зените» не позволяют превратить историю брака в ретроспективную хронику катастрофы. Басинский убедительно показывает, насколько счастлив Толстой в первые годы семейной жизни. В дневнике появляется почти ошеломленная запись: «Неимоверное счастье... Не может быть, чтобы это всё кончилось только жизнью». Семья быстро становится многодетной; Толстой хочет повторить и исправить мир собственного детства, и для детей Ясная Поляна действительно оказывается почти раем. Басинский связывает название «Яш Поляновы» с воспоминаниями сына Льва, где ребенок и усадьба словно сливаются в единый мир семьи, праздников, времен года, животных, игр и труда. «Солнце в зените» — точное название вершины толстовской жизни: создается «Война и мир», затем «Анна Каренина», появляется «Азбука», укрепляется мировая слава, а сама писательская работа совершается, по признанию Толстого, при лучших жизненных условиях. И именно поэтому последующий перелом выглядит не естественным результатом внешнего несчастья, а духовным землетрясением внутри внешне состоявшейся жизни.

Четвертая часть, «Переворот», — богословский центр книги. Главы «Еще не катастрофа», «Остановка жизни» и «Соблазн и безумие» показывают кризис конца 1870-х годов. Басинский задает главный вопрос: почему человек, обладающий практически всем, что принято считать условиями счастья, — семьей, детьми, имением, признанием, творческой силой, — внезапно обнаруживает бессмысленность всего достигнутого? Толстой позднее утверждал, что никакого мгновенного обращения не было: вопросы смысла существовали давно, но семья, творчество, хозяйство и страсти временно отодвигали их. Теперь прежнее здание жизни рушится. В «Исповеди» это выражено знаменитым повторением: «Зачем? Ну, а что потом?» Земля, лошади, воспитание детей, общественное благо, даже возможность стать славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира и Мольера разбиваются о конечность смерти. Итог Толстой формулирует страшно просто: «Жизнь моя остановилась». С богословской точки зрения здесь находится настоящий нерв толстовского кризиса: перед нами не просто депрессия успешного человека, а радикальный вопрос об эсхатологическом основании смысла. Если смерть уничтожает человека, то какое окончательное значение имеют любовь, творчество, семья и нравственность?

Особенно ценно, что в главе «Отречение от Церкви» Басинский разрушает слишком простую схему, согласно которой Толстой едва ли не с юности был сознательным врагом Православия. В начале кризиса происходит прямо противоположное: Толстой идет к Церкви. В 1877 году он посещает Оптину пустынь, беседует со старцем Амвросием и остается доволен встречей; некоторое время строго постится, посещает богослужения, молится, общается со священниками и пытается соединиться с верой народа и собственных предков. Басинский справедливо замечает, что позднейшее заявление Толстого о прежнем атеизме не соответствует его дневникам: он молился и на Кавказе, и в Севастополе, и в семейные годы. В кризисе он ищет не религию вообще, а «живое общение с Богом». Но здесь возникает фундаментальное противоречие: Толстой не способен признать авторитет откровения там, где его собственный разум не видит достаточного основания. Басинский формулирует это предельно точно: «Толстой был человеком предельно свободного ума». Поэтому в конечном счете Толстой и Церковь оказываются несовместимы.

Наиболее показательным оказывается вопрос Евхаристии. Толстой готов молиться, поститься, исповедоваться, переживать смирение перед простым сельским священником; более того, все это приносит ему радость. Но утверждение о реальности Тела и Крови Христовых становится для него границей, которую «интеллектуальная совесть», по смыслу рассказа Басинского, переступить не может. Толстой истолковывает причастие прежде всего как воспоминание о Христе, очищение от греха и принятие Его учения, тогда как церковное исповедание евхаристической реальности воспринимает как требование утверждать то, чего разум не способен подтвердить. Другой точкой разрыва становится церковная молитва за власть и воинство, поскольку Толстой не находит для нее основания в своем прочтении Евангелия и связывает государство с насилием. Эта часть книги особенно важна для богословского читателя, потому что показывает: конфликт Толстого с Церковью нельзя свести ни к личной обиде, ни к политическому протесту, ни даже к абстрактному рационализму. За ним стоит альтернативная герменевтика христианства, в которой нравственное учение Иисуса становится высшим критерием, а догмат, таинство и церковное предание должны оправдать себя перед нравственным разумом отдельного человека.

Дальнейшие главы — «Отречение от литературы», «Отречение от государства», «Отказ от собственности», «Отказ от литературных прав» — показывают, насколько тотален переворот. Толстой не желает ограничиться изменением религиозных взглядов: новая вера должна изменить экономическое, художественное и общественное существование. После «Анны Карениной» он почти перестает писать художественную прозу и начинает презрительно отзываться даже о собственных великих романах; Басинский замечает, что великий писатель все равно не способен существовать вне литературы, и приводит предсмертную просьбу Тургенева вернуться к художественному творчеству. Отрицание государства вытекает из неприятия институционализированного насилия; отказ от собственности — из осознания противоречия между христианской любовью к бедным и жизнью богатого помещика. В 1884 году Толстой проектирует новую семейную жизнь с резким сокращением потребностей, передачей доходов бедным, физическим трудом и минимальным числом слуг. Но семья воспринимает этот проект не как освобождение, а как разрушение мира, который сам Толстой двадцать лет создавал. Еще болезненнее оказывается отказ от авторских прав: Софья Андреевна к этому времени фактически ведет издательское дело мужа, и его нравственное решение непосредственно угрожает экономическому будущему семьи.

Главы «Чертков» и «Чертков и Софья Андреевна» превращают богословский кризис в семейно-историческую драму. Владимир Чертков становится для Толстого ближайшим единомышленником и организатором его позднего наследия, но для Софьи Андреевны — человеком, вторгающимся в семью и присваивающим себе духовное влияние на мужа. Басинский не изображает Черткова простым злодеем, однако показывает его односторонность и отличие от самого Толстого. Толстой пришел к своим убеждениям через сиротство, войны, литературу, смерть братьев и детей, семейную ответственность и многолетний внутренний кризис; вера Черткова формировалась совсем иначе. В результате возникает трагический треугольник: Софья Андреевна защищает семью и материальную историю совместной жизни; Чертков защищает позднее учение Толстого и его общественное достояние; сам Толстой хочет быть свободным от собственности и прав, но психологически неспособен полностью порвать ни с женой, ни с другом. В этом отношении название книги начинает звучать иронически: чем настойчивее Толстой стремится к абсолютной внутренней свободе, тем гуще становится сеть зависимостей вокруг него.

Пятая часть, «Уход и смерть», охватывает 1892–1910 годы и доводит все предыдущие линии до трагического завершения. В «Толстом в девяностые годы» перед нами уже всемирно известный нравственный авторитет, участвующий в помощи голодающим, продолжающий писать художественные и религиозно-нравственные произведения, осуждающий войну, смертную казнь и государственное насилие, но одновременно все более запутанный в семейных конфликтах. «Отлучение от Церкви» подробно восстанавливает историю синодального решения 1901 года. Особенно существенно, что Басинский не превращает ее в примитивную схему «злая Церковь против великого писателя». Он показывает многолетние колебания церковной власти, различие позиций отдельных иерархов и тот факт, что официальное определение говорило об отпадении Толстого от церковного общения и связывало возможность изменения положения с его покаянием. Сам Толстой, отвечая Синоду, понимал происходящее не как административную неприятность, а как вопрос истины перед лицом собственной смерти: изменить свои убеждения ради возвращения в церковное общение он считал нравственно невозможным. Именно поэтому конфликт оказывается трагическим в строгом смысле слова: обе стороны считают, что речь идет не о компромиссе, а об истине.

«Репетиция смерти» обращается к тяжелой болезни Толстого 1901–1902 годов, когда вопрос о смерти перестает быть философским и становится непосредственным телесным опытом. «Завещание» раскрывает мучительную историю литературного наследства и неоднократно переписываемых распоряжений. Здесь особенно отчетливо видно, что отказ от собственности оказывается гораздо сложнее, чем его нравственная формула: произведения Толстого имеют огромную финансовую стоимость, у него многочисленная семья, Софья Андреевна вложила десятилетия труда в издание текстов, Чертков видит себя хранителем свободного толстовского наследия, а дочери оказываются вовлечены в тайные решения отца. Нравственная простота «отдать всем» встречается с юридической, семейной и психологической сложностью реального мира. Не случайно история завещания становится непосредственной предпосылкой главы «Бегство»: уход 1910 года нельзя понять как красивый жест мудреца, просто отрекшегося от мирской суеты. Это исход из ситуации, в которой Толстой уже не способен жить в соответствии со своим учением, не причиняя страдания близким, и не способен сохранить прежнюю жизнь, не изменяя собственным убеждениям.

Главы «Оптина пустынь», «Шамордино и дальше» и «Астапово» придают финалу почти евангельско-паломническую структуру, хотя Басинский не позволяет романтизировать ее. Самый загадочный эпизод — поездка после ухода именно в Оптину. Автор прямо признает, что вопрос остается открытым: почему человек, находившийся вне церковного общения, первым значительным пунктом последнего пути делает православный монастырь? Хотел ли он увидеть старцев, приблизиться к примирению, проверить возможность возвращения или просто искал место духовного покоя? Басинский принципиально не превращает возможность в факт. Затем следует Шамордино, где находилась сестра-монахиня Мария, дальнейший путь и болезнь в Астапове. В последние дни частная смерть становится событием мирового масштаба: вокруг маленькой станции собираются журналисты, последователи, родственники, врачи. Это почти символическое завершение всей биографии: человек, всю жизнь стремившийся освободиться от чужого взгляда и внешнего давления, умирает в центре всеобщего внимания. Но Басинский не сводит эту сцену к парадоксу славы. Для него Астапово — последняя граница того жизненного произведения, которое Толстой начал создавать дневником юноши и закончил физическим уходом из собственного дома.

Эпилог возвращает читателя к вопросу, ради которого написана вся книга. Басинский замечает, что Толстой не любил вспоминать прошлое: слишком многое в собственной жизни казалось ему постыдным. Но одновременно выясняется, что конечной целью этого величайшего моралиста была не суровая аскеза как таковая, а радость. Толстой писал: «Жизнь должна и может быть неперестающей радостью». Басинский предлагает увидеть всю его шестидесятилетнюю работу над собой как попытку вернуть утраченную цельность детства, когда существование еще не было расчленено на долг, славу, собственность, общественную роль и страх смерти. Трагедия состоит в том, что последний уход из Ясной Поляны нарушал один из собственных принципов Толстого: не менять внешние обстоятельства, а изменять себя. Биограф потому и не дает легкого ответа на вопрос, «удалась» ли жизнь Толстого. В финальных строках он вспоминает свидетельство современника, чувствовавшего в каждом движении писателя осмысленность, и заключает, что Толстой словно прожил наряду с общей человеческой жизнью еще одну — ту, которую Басинский связывает с самой формулой книги, с жизнью свободного человека.

Для читателей богословского клуба книга особенно полезна потому, что она позволяет увидеть религиозную драму Толстого не в виде набора известных тезисов — отрицание церковных догматов, конфликт с Синодом, непротивление злу насилием, — а внутри его человеческой биографии. Пастырю она может быть полезна как исследование того, каким образом интеллектуально и нравственно серьезный человек постепенно оказывается за пределами церковной веры не вследствие равнодушия к Богу, а, напротив, вследствие неутолимой религиозной требовательности и неспособности довериться тому, чего он не может рационально удостоверить. Студенту богословия книга показывает, почему одной догматической квалификации учения Толстого недостаточно для понимания его духовной трагедии. Исследователю русской церковной истории она предлагает чрезвычайно живой материал о взаимоотношениях интеллигенции и Церкви конца XIX — начала XX века. Литературовед увидит, насколько поздняя религиозная мысль Толстого укоренена в мотивах ранней прозы, а образованный мирянин получит возможность понять, почему человек, отрицавший важнейшие положения исторического христианства, всю жизнь продолжал говорить о Боге, Христе, Евангелии, любви, смерти и вечности. При этом книга не заменяет чтения «Исповеди», «В чем моя вера?», «Царство Божие внутри вас» и синодальных документов, но прекрасно объясняет, почему эти тексты появились именно в такой жизни.

Сильнейшая сторона труда Басинского — отказ как от толстовской агиографии, так и от церковно-полемической карикатуры. Его Толстой не святой и не демонический разрушитель веры, а человек огромной нравственной силы и столь же огромной способности причинять страдание, когда личный нравственный абсолют сталкивается с конкретными обязанностями. Особенно убедительно показана связь между детским отвращением к насилию, взрослым стремлением к внутренней независимости и поздним неприятием войны и государства; между религиозным образом Ёргольской и мечтой о «внутреннем деле любви»; между сиротским опытом и семейным проектом; между опытом смерти и кризисом «Исповеди»; между отказом от собственности и разрушением прежнего семейного договора. Не менее существенно, что Басинский умеет сохранять неопределенность там, где источники не дают права на окончательный вывод. Он не утверждает, что последняя поездка в Оптину была покаянным возвращением, и не изображает церковное решение 1901 года одномерно. Благодаря этому книга при всей литературности сохраняет уважение к документу. Биография оказывается особенно сильной именно там, где автор позволяет противоречию остаться противоречием.

Другим достоинством является удивительная способность Басинского показывать богословские проблемы через бытовую конкретность. Отношение к Евхаристии раскрывается не отвлеченной схемой, а мучительным опытом причащения; вопрос собственности — не трактатом, а семейным бюджетом и правами на книги; идеал любви — не абстракцией, а характером тетушки; проблема церковного авторитета — поездками в Оптину и разговорами со священниками; проблема смерти — потерей родителей, братьев, детей и собственными болезнями. Именно эта укорененность идей в жизни делает книгу убедительной для современного читателя. Басинский показывает, что мировоззрение Толстого невозможно понять, отделив его от конкретного существования. Его религия — это не кабинетная философия, а попытка ответить на пережитое: почему умирает любимый человек, почему люди убивают друг друга, почему богатый живет за счет бедного, почему Церковь благословляет государство, почему человеческая любовь не побеждает смерть, почему нравственное сознание требует одного, а жизнь постоянно оказывается сложнее.

Однако с собственно богословской точки зрения именно здесь обнаруживается и главная ограниченность книги. Басинский блестяще реконструирует психологическую логику Толстого, но значительно меньше внимания уделяет внутренней логике того христианского вероучения, которое Толстой отвергает. Например, евхаристический конфликт передан преимущественно как столкновение интеллектуальной честности писателя с требованием принять непонятное утверждение. Для православного, католического или значительной части протестантского богословия вопрос ставится глубже: проблема заключается не просто в том, может ли человеческий разум принять чудо, а в том, кто обладает правом нормативно истолковывать личность Христа и апостольское свидетельство — отдельный нравственный разум или Церковь как историческое сообщество веры. Толстой не только устранял «непонятные» элементы, но создавал собственный канон внутри канона, собственную христологию и собственную сотериологию, в которой нравственное учение Иисуса фактически приобретало приоритет над Его личностью, крестом и воскресением. Басинский ясно показывает, как Толстой пришел к этому, но гораздо меньше анализирует богословскую цену такого шага.

Сходная проблема возникает и в красивом тезисе о Ёргольской как зерне будущей религиозности Толстого. Жизнь тихой любви действительно может быть мощнейшим свидетельством христианства, и Басинский справедливо противопоставляет ее пустому обряду и нравоучительству. Но любовь и догмат в историческом христианстве не являются конкурентами. Новозаветная любовь укоренена в определенном исповедании Бога, Христа, креста, воскресения, Духа и Церкви. Когда Басинский говорит о высшей «религиозной свободе», в которой человек верит так, как верится, а не так, как предписано, эта формула психологически привлекательна, но богословски требует гораздо более серьезного разбора. Христианская вера исторически понимает себя не только как внутреннюю искренность, но и как ответ на событие и откровение, истинность которых не создается индивидуальным сознанием. Именно этого различия в книге порой недостает. В результате Толстой предстает прежде всего как человек, слишком честный для внешнего авторитета, тогда как с церковной точки зрения его трагедия могла бы быть описана иначе: как неспособность допустить, что разум нуждается не в уничтожении, но в преображении доверием и что свобода может состоять не только в независимости от авторитета, но и в добровольном пребывании в истине, полученной от Другого.

Наконец, сама категория свободы, вынесенная в заглавие, одновременно является величайшей находкой и наиболее спорным тезисом Басинского. Она прекрасно объединяет разрозненную биографию: ребенок освобождается от насилия, юноша — от подражания, писатель — от литературной партии, мыслитель — от общественного мнения, религиозный искатель — от церковного авторитета, помещик — от собственности, всемирно известный старец — от собственного дома. Но книга сама же невольно демонстрирует, что абсолютная индивидуальная свобода Толстого нередко становилась несвободой других. Софья Андреевна должна была жить с последствиями его откровенности, дети — с последствиями его отказа от собственности, семья — с последствиями его борьбы за литературные права, а ближайшее окружение — внутри напряжения между женой и Чертковым. Поэтому самое плодотворное прочтение названия состоит не в том, чтобы признать Толстого состоявшимся образцом свободного человека, а в том, чтобы услышать в нем вопрос: что вообще значит быть свободным? Свободен ли человек, который не желает покоряться ничему внешнему, но остается пленником собственного требования последовательности? Можно ли освободиться от собственности, не переложив бремя этой свободы на близких? Может ли свобода веры означать право принять из христианства только то, что удостоверяет собственный разум? И не нуждается ли человеческая свобода в любви, смирении и принадлежности не меньше, чем в независимости?

Именно эта незавершенность делает книгу Басинского особенно ценной. Перед нами не житие Толстого и не обвинительное заключение против него, а тщательно выстроенная биография духовного эксперимента, продолжавшегося более шестидесяти лет. Толстой Басинского велик не потому, что нашел безошибочный ответ, и не потому, что его позднее религиозное учение следует признать нормативным, а потому, что он с почти пугающей последовательностью отказывался прикрывать вопрос смыслом, в который сам уже не верил. Для христианского читателя эта книга поэтому может оказаться одновременно притягательной и тревожной. Она заставляет серьезнее отнестись к вопросам, на которые Церковь отвечает привычными формулами, и одновременно увидеть, что искренность вопроса еще не гарантирует истинности ответа. Толстой хотел обрести жизнь, в которой совесть, разум, вера и поступок не противоречат друг другу; его величие обнаружилось в радикальности этого требования, а трагедия — в том, что осуществление абсолютной цельности оказалось недоступно даже ему. Басинский чрезвычайно убедительно показывает эту драму, оставляя читателя не столько с готовым портретом великого писателя, сколько с более трудным вопросом о собственной жизни: насколько наша вера является жизнью, насколько наша свобода соединена с любовью и насколько то, что мы исповедуем как истину, действительно выдерживает встречу со смертью.