Басовская - Загадочный восток

Книга Наталии Ивановны Басовской «Загадочный Восток», вышедшая в московском издательстве АСТ в 2022 году в серии «История с Наталией Басовской», представляет собой не систематическую историю Востока и тем более не специальное религиоведческое или богословское исследование, а цикл историко-биографических очерков. Автор проводит читателя через огромный временной диапазон — от библейского царя Давида и ахеменидского Ксеркса до Мухаммеда Али-паши XIX века, — соединяя историю Израиля и Персии, Карфагена и Иудеи, арабского халифата, монгольского мира, Османской империи, Крымского ханства, Египта и Китая. Структура книги построена вокруг тринадцати исторических фигур: Давида, Ксеркса I, Ганнибала, Бар-Кохбы, Абу Бакра, Абд ар-Рахмана, Хубилая, Баязида I, Хаджи I Гирея, Селима I, Девлет I Гирея, Мухаммеда Али-паши и Чжу Юаньчжана. Уже этот подбор показывает, что слово «Восток» понимается здесь предельно широко: не столько как географическая категория, сколько как иной по отношению к привычному европейскому историческому опыту цивилизационный мир. Издательская аннотация прямо связывает книгу с вопросами о Ксерксе, Ганнибале, Бар-Кохбе, Хубилае и Мухаммеде Али, то есть обещает объяснить Восток прежде всего через судьбы выдающихся людей.

Именно личность оказывается главным методологическим ключом Басовской. Она не пишет историю как последовательность безличных социальных процессов и не строит жесткой цивилизационной теории. Напротив, политические структуры, войны, религии и культурные перемены становятся понятными через характеры правителей, их страхи, амбиции, семейные связи, религиозные убеждения и драматические решения. В этом отношении книга продолжает традицию исторической биографии и одновременно несет отчетливый отпечаток лекционного стиля автора: Басовская постоянно разговаривает с читателем, задает риторические вопросы, проводит параллели с другими эпохами, вспоминает произведения литературы и искусства, иногда непосредственно сообщает, какие книги по данной теме стоит прочесть. Особенно важна ее постоянная попытка отделить историческое ядро от позднейшего предания. Формулу собственного подхода она почти программно высказывает в начале очерка о Давиде: «Личность Давида овеяна красивыми легендами, за которыми наука упорно ищет истину. И крупицы ее находит». Эта фраза относится не только к Давиду: примерно так устроена вся книга. Басовскую привлекает пограничная зона между фактом и памятью о факте, между документом и легендой, между реальным правителем и созданным веками культурным образом.

Для богословского читателя это одновременно достоинство и ограничение труда. Автор смотрит на религию как историк культуры. Вера для нее чрезвычайно важна, однако главным образом потому, что она образует мировоззрение народа, легитимирует власть, вдохновляет войско, формирует мессианские ожидания или становится знаменем политической мобилизации. Вопрос об истинности религиозных утверждений книга сознательно не ставит. Библия, хадисы, церковные авторы, мусульманские традиции, буддийские представления и конфуцианские нормы оказываются для Басовской прежде всего историческими свидетельствами. Поэтому читать «Загадочный Восток» как богословие было бы ошибкой; зато для богословского клуба книга полезна как пример того, каким образом библейские и религиозные сюжеты воспринимаются светской гуманитарной историографией. Наиболее плодотворное чтение здесь возникает именно в диалоге: историк показывает социально-политическую сторону веры, а богословский читатель способен заметить те измерения религиозного опыта, которые исторический метод автора неизбежно оставляет за кадром.

Первый очерк, «Царь Давид. Певец и воин», особенно важен в этом отношении. Басовская начинает с принципиального утверждения, что Давид — не «сугубо мифологическая» фигура, а реальный персонаж истории Израильско-Иудейского царства, и помещает его рядом с государствами Древнего Востока — Египтом, Финикией, Ассирией и Вавилоном. Затем библейское повествование становится основой биографии: помазание Самуилом, служение при Сауле, победа над Голиафом, преследование Саулом, бегство, образование собственного военного отряда, приход к власти, завоевание Иерусалима, объединение северных и южных племен. Автор прямо называет Библию главным источником для исследования Давида, но рядом ставит литературную традицию и современные ей научные исследования. Особенно выразительно показано превращение пастуха и певца в государственного строителя. Иерусалим для Басовской — не только священный город, но блестяще выбранная новая столица; перенесение ковчега Завета — не только акт благочестия, но средство укрепления авторитета царской власти; перепись, суд и регулярное войско — элементы централизации государства.

С богословской точки зрения именно здесь особенно хорошо видны возможности и пределы метода Басовской. Она не идеализирует Давида и внимательно говорит о Вирсавии, Урии, семейных трагедиях и нравственной неоднозначности царя, что вполне соответствует самой библейской манере изображения избранных Богом людей: Писание не превращает Давида в безгрешного героя. Но центральные богословские категории повествования о Давиде остаются почти неразвернутыми. Завет с Давидом, ожидание непреходящего царства, мессианская линия, значение Давида для Псалтири и новозаветной христологии практически уступают место проблемам политической централизации. Там, где библейский богослов увидит движение истории завета, Басовская чаще видит становление монархического государства. Это не обязательно ошибочно: политическое измерение несомненно существует. Но оно не исчерпывает библейского повествования, и потому богословскому читателю необходимо постоянно дополнять историческую реконструкцию автора каноническим прочтением текста.

Очерк о Ксерксе I меняет географию, но продолжает основную тему книги — разрушение привычных стереотипов. Басовская начинает с воспоминания о школьном представлении, будто в греко-персидских войнах «греки — хорошие, а персы — плохие», после чего задает ключевой вопрос: «А может быть, дело в том, что наши представления основываются исключительно на греческих источниках? К тому же в европейской исторической науке есть определенный европоцентризм». Это одна из сильнейших интеллектуальных интуиций книги. Автор предлагает посмотреть на войну глазами не только победившей европейской традиции, но и самой Ахеменидской державы, где Ксеркс создавал надписи, представлявшие его деятельность как победоносную. Далее биография строится через наследие Дария, вопросы легитимности, восстания в Египте и Вавилоне, поход 480 года до н. э., Фермопилы, сожжение Афин, Саламин и последующее поражение персов. Басовская умело разрушает несколько популярных мифов: напоминает, например, что при Фермопилах с Леонидом первоначально стояли не только триста спартанцев, но значительно большее греческое войско, и постоянно сопоставляет античные сообщения с возможностью преувеличения.

Однако глава о Ксерксе обнаруживает внутреннее напряжение всей концепции книги. Начав с критики европоцентризма, Басовская затем сама довольно легко возвращается к классической оппозиции свободного греческого гражданина и «восточного деспота». Объясняя персидское поражение, она вслед за Эсхилом подчеркивает, что греки «никому не служат», и связывает их военный дух с политической свободой. Такой контраст ярко работает в лекционном рассказе, но несколько упрощает как многообразие греческого мира, так и сложность Ахеменидской империи. Уже здесь проявляется характерная черта Басовской: она хочет избавить Восток от европейской карикатуры, но сама временами пользуется устоявшимся языком «восточного деспотизма». Это противоречие пройдет через многие последующие очерки.

Ганнибал занимает в книге промежуточное место между Востоком и Западом. Карфаген представлен как финикийское наследие в Северной Африке, ставшее великим средиземноморским соперником Рима. Особенно важно для автора то, что почти все рассказы о Ганнибале оставлены его врагами — римлянами, однако даже эти враги признавали величие противника. Повествование организовано вокруг знаменитой детской клятвы, перехода через Альпы, побед при Треббии, Тразименском озере и Каннах, неспособности превратить эти победы в окончательную победу над Римом, возвращения в Африку, поражения при Заме и многолетнего изгнания. Особенно интересно, что Басовская видит величие Ганнибала не только в военном таланте, но в редкой цельности характера: клятва, данная мальчиком, превращается в жизненную программу взрослого человека. Одновременно история Ганнибала становится у автора рассказом о способности Рима учиться у врага. Рим побеждает не потому, что Ганнибал посредственен, а потому, что политическая и военная система противника оказывается способной перенимать его уроки. Так биография проигравшего становится объяснением будущего величия победителя.

Глава о Бар-Кохбе, пожалуй, наиболее непосредственно значима для христианского читателя после главы о Давиде. Автор начинает с самого имени — «сын звезды» — и сразу показывает борьбу интерпретаций: для одних Симон Бар-Кохба становится мессианским вождем, для других — Бар-Козбой, «сыном лжи». Басовская обращает внимание на разнообразие источников: Диона Кассия, талмудическую традицию, документы Иудейской пустыни и сохранившиеся письма самого предводителя восстания. Восстание рассматривается на фоне разрушения Иерусалима, римской политики Адриана и ожидания восстановления Храма. Поддержка рабби Акивы становится важнейшей частью мессианской легитимации Бар-Кохбы: освобождение Иерусалима, восстановление Храма и возвращение правления потомков Давида и Соломона оказываются соединены в едином комплексе национально-религиозных надежд. Для христианского богословия особенно существенно и то, что Басовская отмечает последующий конфликт с христианами: они уже исповедовали Иисуса Мессией и потому не могли признать нового мессианского претендента, а христианские источники связывали Бар-Кохбу с преследованием тех, кто отказывался поддержать восстание.

Именно здесь книга могла бы пойти значительно глубже. Мессианизм Бар-Кохбы рассматривается прежде всего как политико-религиозная мобилизация, но почти не исследуется его библейская герменевтика: само имя «сын звезды» неизбежно вызывает вопрос о Чис. 24:17, об образе звезды от Иакова и о том, как этот текст воспринимался в иудейской мессианской традиции. Не раскрывается и огромная богословская дистанция между ранним иудаизмом и Церковью, проявившаяся именно в вопросе идентичности Мессии. Для специализированного исторического очерка такие ограничения понятны, однако для богословского читателя это важный сигнал: Басовская хорошо показывает историческую сцену, но богословскую драму на этой сцене приходится реконструировать самостоятельно.

С Абу Бакра начинается большой исламский блок книги. Басовская представляет его как первого праведного халифа, человека исключительной личной преданности Мухаммеду и одну из центральных фигур превращения первоначальной мусульманской общины в государство. Повествование охватывает торговую и религиозную среду Аравии, раннюю проповедь Мухаммеда, принятие ислама Абу Бакром, хиджру, отношения с дочерью Аишей, смерть Мухаммеда, избрание халифа и войны ридда. Особый интерес автора вызывает переход от харизматического лидерства основателя религии к институциональной власти его преемника. После смерти Мухаммеда именно Абу Бакр, по изложению Басовской, способен спокойно признать факт смерти Пророка и тем самым сохранить общину от распада; затем он решительно подавляет отпадение племен и санкционирует экспансию в направлениях Византии и Сасанидского Ирана.

Религиоведческая позиция автора здесь становится особенно явной. Басовская склонна видеть первоначальный этап великих религиозных движений как время высокой нравственной энергии, а последующую историю — как постепенное соединение первоначального идеала с властью, войной и институциональными интересами. Она формулирует это весьма характерно: «А начало всех подобных учений всегда возвышенное, человечное». Такая мысль привлекательна гуманистической широтой, но с богословской точки зрения слишком универсализирует качественно различные религиозные притязания. Христианство, ислам, буддизм или иные традиции нельзя просто привести к общему знаменателю «возвышенного начала», не спросив, что именно каждая из них утверждает о Боге, откровении, спасении, человеке и грехе. Кроме того, иногда популяризаторское стремление к доступности приводит к конкретным неточностям религиоведческого характера. Например, Кааба в тексте оказывается названа «пещерой», связанной с началом видений Мухаммеда, тогда как Кааба и пещера Хира — разные места исламской сакральной географии. Для научно-популярной книги подобные оговорки особенно нежелательны именно потому, что читатель обычно принимает ясное и уверенное изложение автора на доверии.

Абд ар-Рахман вводит читателя в историю арабской экспансии в Западную Европу и битвы при Пуатье. Здесь Басовская пытается соединить социально-экономическое и религиозное объяснение: арабское общество нуждается в новых территориях, а молодой ислам одновременно «сплачивал и вдохновлял» движение завоевателей. Сам Абд ар-Рахман изображен образованным и благочестивым военачальником, который сначала спасает войско после неудачи под Тулузой, затем получает власть в Андалусии, организует новый поход и погибает в решающем столкновении с Карлом Мартеллом. Басовская сохраняет свой излюбленный принцип исторического портрета: большое цивилизационное столкновение сжимается до судьбы одного человека. Битва при Пуатье описывается как столкновение разных военных систем и религиозно мотивированных обществ: христиане получают освященный хлеб, мусульмане молятся, обе стороны осознают значение боя, а гибель Абд ар-Рахмана становится моментом, после которого армия отступает.

Особенно интересен очерк о Хубилае, потому что здесь Басовская фактически преодолевает привычное противопоставление завоевателя и завоеванного народа. Хубилай, внук Чингисхана, воспитан в гораздо более сложной религиозной среде, чем можно было бы ожидать от монгольского правителя. Его мать Сорхахтани была христианкой кераитского происхождения; детям преподавали основы буддизма, несторианства и конфуцианства, что, по мысли автора, сформировало у Хубилая религиозную терпимость. Дальнейшая история превращается в рассказ о силе культуры над завоевателем. Басовская замечательно формулирует основной парадокс: «он покоряет Китай, а Китай покоряет его». Хубилай переносит политический центр в Китай, приглашает китайских советников, предпочитает капитуляцию городов их уничтожению, принимает буддизм, опирается на ученых, соединяет Ясу с китайской правовой традицией, перестраивает администрацию, развивает дороги, канал и денежную систему. Тем самым одна из лучших идей книги состоит в том, что цивилизационная победа не всегда совпадает с военной: побежденный Китай культурно преобразует победившего монгола.

Но именно в этой сильной главе находится пример богословского упрощения. Объясняя христианство матери Хубилая, Басовская называет несторианство, подобно арианству, «упрощенным толкованием христианства», более понятным варварским народам. Для читателя, знакомого с историей догмата, такая характеристика явно недостаточна. Арианский спор касается отношения Сына к Отцу и полноты божественности Логоса, тогда как несторианский конфликт связан с христологией, единством Личности Христа и способом говорить о соединении божественной и человеческой природ. Сводить эти различные споры к «упрощению» христианства значит почти полностью утратить их богословское содержание. Подобные места показывают, почему книга может быть хорошим поводом для богословского разговора, но не должна заменять историю догматов или серьезное исследование восточного христианства.

С Баязида I начинается концентрированная османская часть книги. Басовская изображает его как одного из строителей будущей мировой державы, человека, который резко расширил османские владения, приблизился к овладению Константинополем и разгромил крестоносцев при Никополе. История Никополя получает нравственное измерение: западноевропейское рыцарство недооценивает противника, а Фруассар объясняет поражение его гордыней и недисциплинированностью. Но победитель вскоре сталкивается с еще более мощным завоевателем — Тимуром. Поражение при Анкаре, плен и унижение Баязида превращают очерк почти в средневековую притчу о переменчивости судьбы. Басовская сознательно завершает его сравнением с Крезом и мыслью Солона о невозможности объявлять живого человека счастливым до завершения его пути. Здесь особенно очевидна литературная природа книги: историческое повествование превращается в нравственную драму о власти, самоуверенности и крахе.

Очерк о Хаджи I Гирее расширяет эту линию, показывая возникновение Крымского ханства как один из результатов распада Золотой Орды. Автор подчеркивает сложность его положения между ордынским наследием, Литвой, генуэзцами, Московией и растущей Османской державой. Хаджи Гирей возвращается из Литвы, получает поддержку местной знати, в 1441 году утверждается как независимый правитель и чеканит собственную монету, что Басовская рассматривает как особенно наглядный знак суверенитета. Характерно, что ее герой здесь привлекает не столько военными подвигами, сколько склонностью договариваться: автор отмечает его договоры с генуэзцами и Иваном III и стремление юридически закреплять отношения с соседями. При этом она показывает и трагическую ограниченность его перспективы: Хаджи Гирей сосредоточен на остатках Орды и не вполне понимает, какой силой становится Османская империя. Финальные страницы, обращенные к Пушкину и Бахчисараю, превращают историю Крымского ханства в размышление о преходящей славе и непрочности политического величия.

Селим I, напротив, становится воплощением стремительно усиливающейся империи. Басовская начинает его биографию почти нарочито резко — как рассказ «еще об одном злодее среди турецких султанов». Далее раскрываются династическая борьба, опора на янычар, устранение родственников, войны с Сефевидами, завоевание Сирии и Египта и переход под власть османов важнейших священных центров исламского мира. Особенно много внимания уделяется соединению религиозного фанатизма и государственной прагматики. По изложению Басовской, преследование шиитов одновременно является проявлением конфессиональной нетерпимости и способом запугать тыл перед большими завоевательными походами. После египетской кампании власть Селима представлена уже не только как политическая, но и как религиозно-символическая: Мекка и Медина входят в сферу османского господства, а Османская империя получает новый уровень идеологической легитимации. Для богословского читателя это полезное напоминание о том, насколько трудно в истории ислама, как и в истории христианского мира, отделить догматический спор от борьбы за власть и геополитического интереса. Вместе с тем представление о почти автоматическом переходе универсальной религиозной власти к османскому султану изложено слишком прямолинейно: история института халифата и османских притязаний на него сложнее, чем позволяет формат биографического очерка.

Девлет I Гирей завершает крымский сюжет рассказом о многолетней борьбе с Московским царством. Басовская проводит героя от борьбы за власть в Крыму через походы на русские земли к сожжению Москвы в 1571 году и последующей уверенности хана, что теперь ему удастся добиться еще большего. После московского пожара Девлет требует Казань и Астрахань и в следующем году идет в новый поход с декларативным намерением занять московский престол. Кульминацией становится битва при Молодях: численно уступавшее русское войско использует артиллерию, укрепления и маневрирование, а поражение Девлета подрывает его прежнее положение. Важнее конкретных сражений здесь вновь авторская композиция: после взлета обязательно следует предел. Басовская вообще любит биографии, в которых могущество достигает вершины, а затем историческая реальность напоминает правителю о границах его силы.

Мухаммед Али-паша переносит читателя уже в Новое время и потому заметно отличается от предыдущих героев. Его Басовская представляет одновременно завоевателем, реформатором и «основателем современного Египта», сравнивая в египетском контексте с Петром I и Наполеоном. Его путь от албанского офицера османского войска до правителя Египта разворачивается на фоне французского вторжения, соперничества европейских держав, ослабления османской власти и борьбы с мамлюками. Особое место занимает жестокая ликвидация мамлюкской политической силы, после которой начинаются реформы: государственная централизация, новая армия, флот, производство оружия, образование, светские учебные заведения и национальная библиотека. Но модернизация соединена с экспансией: Аравия, Судан, греческая война, Сирия и Палестина становятся частью попытки превратить Египет в самостоятельную региональную державу, пока европейские силы не останавливают этот проект.

В этой главе находится одна из самых характерных для всей книги оценок религии и власти. Пересказав свидетельство аль-Джабарти и кратко упомянув отношение правителя к христианам-коптам, Басовская пишет: «его личной религией была власть и все, что необходимо для ее укрепления». Это выразительная литературная формула, но одновременно пример того, как автор нередко переходит от документированной биографии к психологическому толкованию внутреннего мира героя. Подобные характеристики делают рассказ ярким, однако академически требуют большей осторожности. Историк может описывать поступки человека, формы его публичного благочестия и политическое использование религии; утверждение о том, что именно было его «личной религией», уже находится ближе к литературной интерпретации, чем к доказуемому историческому факту. Еще заметнее эта проблема в заключительных страницах очерка, где Басовская довольно уверенно рассуждает о психическом состоянии стареющего правителя. Для научно-популярной биографии драматизм понятен, но граница между источником, вероятной реконструкцией и эффектной догадкой должна была бы быть обозначена строже.

Заключительный очерк о Чжу Юаньчжане возвращает книгу к одной из ее основных тем — превращению человека из социальных низов в абсолютного правителя. Основатель Мин выходит из крестьянской семьи, переживает сиротство, оказывается в буддийском монастыре и присоединяется к восстанию Красных повязок, связанному с Обществом белого лотоса и ожиданием Майтрейи. В 1368 году он основывает династию Мин, восстанавливает китайские символические формы, проводит аграрные преобразования и сначала предстает энергичным восстановителем порядка. Затем, однако, централизация превращается в уничтожение противовесов власти, расширение тайной полиции и массовые репрессии. Басовская формулирует эту метаморфозу почти афористически: «Положение на вершине власти всегда тяжело влияет на человеческую натуру». Далее бывший народный вождь постепенно избавляется от старых соратников и все более сосредоточивает власть в собственных руках. Финал книги поэтому замыкает ее центральный мотив: Восток Басовской — это огромная лаборатория власти, где освободитель может сделаться деспотом, завоеватель — реформатором, побежденный — культурным победителем, а кажущееся незыблемым государство — исчезнуть.

Сильнейшая сторона «Загадочного Востока» заключается именно в способности автора оживлять историческое пространство. Басовская обладает редким даром рассказывать о сложных процессах через запоминающиеся человеческие судьбы. Читатель после нее помнит не просто даты греко-персидских войн, а Ксеркса перед морем; не только Вторую Пуническую войну, а Ганнибала, связанного клятвой собственного детства; не просто монгольское завоевание Китая, а Хубилая, которого преобразила покоренная культура; не только становление современного Египта, а неграмотного в юности военного, который в зрелые годы страстно заинтересовался образованием. Еще одно достоинство — постоянная демонстрация сложности источников. Басовская нередко говорит: мы не знаем точно; есть разные версии; хронисты преувеличивают; победитель пишет историю; поздняя легенда меняет исторического человека. Благодаря этому популярный рассказ приучает читателя хотя бы к элементарной источниковедческой осторожности.

Не менее ценно стремление автора выйти за пределы простой схемы «цивилизованный Запад — варварский Восток». Ксеркс показан не только глазами греков; о Ганнибале рассказывается через парадокс вражеского римского восхищения; Хубилай обнаруживает способность учиться у завоеванной цивилизации; жестокость династической борьбы на Востоке сопоставляется с поведением европейских монархов; крестоносцы под Никополем способны оказаться не менее самоуверенными и неразумными, чем их противники. Такая сравнительная перспектива особенно полезна для христианского читателя, потому что препятствует романтизации «христианской Европы» как пространства исключительно высокой нравственности. История в книге напоминает, что номинальная принадлежность к христианской или мусульманской цивилизации сама по себе не уничтожала жажду власти, жестокость, гордыню и политический расчет.

Наибольшую пользу книга принесет образованному неспециалисту, преподавателю истории, студенту богословия или церковной истории, пастору, которому необходимо расширить культурно-исторический фон, а также читателю, занимающемуся историей отношений христианства, иудаизма и ислама. Для проповедника особенно полезны некоторые большие исторические сюжеты: контекст царствования Давида, мессианское движение Бар-Кохбы, возникновение раннего халифата, судьба восточного христианства в монгольской среде, османское продвижение на христианские территории. Книга богата материалом для исторических иллюстраций, однако использовать такие иллюстрации с кафедры следует только после дополнительной проверки деталей. Студенту богословия она может послужить приглашением увидеть, насколько тесно религиозная история связана с историей государств, войн, миграций и политических институтов. Специалисту же книга будет интереснее не как источник нового знания, а как пример талантливой популяризации и как материал для обсуждения того, каким образом академическая история переводится на язык широкой аудитории.

Именно здесь начинаются и основные претензии. Источниковедческая осторожность Басовской применяется неравномерно. Она может замечательно предупредить читателя о легендарности одной подробности, а спустя несколько страниц весьма уверенно передать другую традицию или психологическую реконструкцию. Лекция любит яркость, тогда как монография требует постоянной градации надежности свидетельств; книга сохраняет скорее достоинства и слабости устной лекции. Авторские слова «вероятно», «похоже», «говорят», «по легенде» встречаются достаточно часто, но не всегда позволяют понять, где именно проходит граница между первичным источником, поздней хроникой, современной гипотезой и личной догадкой рассказчика. Отсюда появляются и фактические шероховатости, и чрезмерно уверенные психологические характеристики, и временами слишком большие цивилизационные обобщения.

С богословской точки зрения ограничение еще существеннее. Религия у Басовской чаще всего объясняет общественное действие, но редко исследуется изнутри. В главе о Давиде ковчег и Иерусалим прежде всего укрепляют монархию; у Бар-Кохбы мессианство прежде всего мобилизует сопротивление Риму; ранний ислам объединяет Аравию и создает энергию экспансии; суннитско-шиитское противостояние у Селима тесно связывается с имперской политикой; конфуцианство у Чжу Юаньчжана становится прежде всего языком порядка. Все это имеет историческую ценность, но религия не сводится к социальной функции. Для христианского богословия особенно недостаточно внимания уделяется откровению, завету, христологии, экклезиологии и внутренней логике религиозных верований. Поэтому полезнее всего читать Басовскую вместе с библейским текстом, серьезной историей Церкви и специализированным религиоведением, позволяя этим источникам корректировать друг друга.

Есть и более глубокая концептуальная проблема самого названия. Чем дальше продвигается книга, тем менее очевидным становится, что объединяет все описанные общества под категорией «Восток». Давидово царство, Ахеменидская Персия, пунический Карфаген, рабби Акива и Бар-Кохба, раннеисламская Аравия, монгольский Китай, Османская империя и Египет XIX века принадлежат к столь различным эпохам, языковым мирам и религиозным системам, что их объединение иногда оказывается скорее литературным, чем аналитическим. Сам автор чувствует проблему европоцентризма, но слово «Восток» все же временами производит обратный эффект: огромный массив цивилизаций выглядит как единый экзотический мир деспотизма, гаремов, завоевателей, жестоких наследственных конфликтов и необычных религиозных обычаев. Название «Загадочный Восток» хорошо работает как приглашение к чтению, но для академической оптики лучше было бы постоянно напоминать, что никакого единого исторического «Востока» в таком масштабе не существует.

И все же именно эта внутренняя неоднородность делает книгу интересной для серьезного обсуждения. В ней действует одна повторяющаяся антропологическая тема, которая выходит за пределы географии: человек получает власть, пытается превратить ее в нечто устойчивое, окружает ее религиозной или идеологической легитимацией, расширяет границы возможного — и рано или поздно сталкивается с пределом. Давид получает царство, но переживает нравственное падение и семейную трагедию; Ксеркс достигает Афин, но не покоряет Грецию; Ганнибал почти сокрушает Рим, однако проигрывает войну; Бар-Кохба создает кратковременную независимость и погибает; Хубилай покоряет Китай и сам меняется под воздействием Китая; Баязид переживает триумф при Никополе и катастрофу при Анкаре; Девлет Гирей сжигает Москву, но терпит поражение при Молодях; Мухаммед Али преобразует Египет, но не получает желанной империи; Чжу Юаньчжан освобождает страну от иноземной династии и сам создает жесткую систему личной власти. В этом смысле Басовская написала не только галерею «восточных» правителей, но и книгу о человеческой власти как таковой.

Для богословского клуба именно эта тема способна стать главным результатом чтения. Хотя автор не строит библейской антропологии, ее герои почти постоянно подтверждают то, что Писание говорит о человеческой ограниченности, соблазне самообожествления власти и невозможности превратить политический успех в окончательное спасение. При этом не следует превращать книгу в сборник назидательных примеров: ее ценность именно в сложности героев. Давид не только грешник, но и создатель царства; Хубилай не только завоеватель, но и человек, способный измениться под воздействием иной культуры; Мухаммед Али соединяет кровавое утверждение власти с модернизацией государства. История сопротивляется простому делению персонажей на праведников и злодеев. И в этом Басовская неожиданно оказывается близка библейскому реализму, который тоже редко предлагает читателю стерильных исторических героев.

Поэтому «Загадочный Восток» стоит воспринимать как яркую, интеллектуально стимулирующую научно-популярную книгу, а не как академический справочник и тем более не как богословское руководство. Ее несомненное достоинство — способность пробудить интерес к истории и заставить увидеть за названиями империй живых людей; ее слабость — склонность ради яркого рассказа иногда упрощать цивилизационные, религиозные и догматические вопросы и превращать вероятную интерпретацию в слишком уверенную характеристику. Для подготовленного христианского читателя это не уменьшает ценности труда, а определяет правильный способ его использования: читать внимательно, сопоставлять, проверять, возвращаться к первоисточникам и особенно отличать историческую функцию религии от содержания самой веры. При таком чтении книга Басовской выполняет свою лучшую задачу: «загадочный Восток» перестает быть декоративным и экзотическим фоном и превращается в многообразный мир людей, обществ и религиозных традиций, через который яснее видны как величие человеческой культуры, так и постоянная ограниченность человеческой власти.