Батлер-Боудон - 50 великих книг по психологии

Том Батлер-Боудон. «50 великих книг по психологии». Пер. с англ. В. Соколовой. М.: Эксмо, 2014. 608 с. Английский оригинал «50 Psychology Classics» впервые вышел в 2007 году; русское издание представляет собой перевод книги, задуманной как панорамное введение в наиболее известные труды по психологии, от Уильяма Джеймса, Фрейда, Адлера, Юнга и Павлова до Гоулмана, Селигмана, Гладуэлла и Пинкера. Само издательское описание совершенно точно передает замысел Батлера-Боудона: основной акцент сделан не на специальной академической литературе, а на книгах, способных познакомить широкого читателя с важнейшими психологическими идеями. В этом отношении название книги несколько обманчиво: перед нами не история пятидесяти «величайших» строго научных трудов и не систематическое введение в психологию как университетскую дисциплину. Скорее это тщательно составленная интеллектуальная карта, позволяющая за относительно короткое время увидеть, каким образом на протяжении примерно столетия менялись представления западной культуры о личности, сознании, бессознательном, мотивации, отношениях, счастье, свободе, характере и человеческом мозге.

Исторический момент появления книги чрезвычайно важен для понимания ее характера. Батлер-Боудон пишет уже после когнитивной революции, бурного развития нейронаук, становления позитивной психологии и беспрецедентного роста популярной психологической литературы. Он сам называет предшествующие пятнадцать лет своеобразной «золотой эрой» популярной психологии, связывая ее с именами Гоулмана, Пинкера, Селигмана и Чиксентмихайи. Одновременно автор понимает, что психология остается молодой и внутренне раздробленной наукой. Он цитирует знаменитое замечание Эббингауза о том, что «у психологии есть огромное прошлое, и лишь короткая история», имея в виду контраст между тысячелетними размышлениями человека о собственной душе и сравнительно недавним появлением экспериментальной психологии. Именно эта промежуточность между философией, естествознанием, медициной и практикой самопознания определяет всю книгу. Батлер-Боудон не пытается устранить противоречия между школами. Он предоставляет слово тем, кто объясняет человека через бессознательное, обучение, биологию, социальную среду, стремление к смыслу, самоактуализацию или работу мозга, тем самым фактически предлагая читателю проследить столетний спор о том, что же в конечном счете представляет собой человек.

Метод автора предельно демократичен и сознательно популяризаторский. Каждая глава посвящена одной книге и обычно строится по повторяющейся схеме: несколько характерных цитат, краткая формула «в двух словах», рассказ об авторе и обстоятельствах создания труда, изложение основных тезисов, практические следствия, заключительная оценка и биографическая справка. Сам Батлер-Боудон специально предупреждает: «Книга “50 великих книг по психологии” не представляет собой полный и завершенный список»; его задача — не исчерпать психологию, а познакомить читателя «с основными взглядами на наиболее интригующие вопросы психологии». Не менее принципиально и другое его признание: книга «не акцентирует внимание на анализе проблем, а отражает общие мысли и взгляды на то, почему люди думают и поступают именно так». Это важнейший ключ и к достоинствам, и к ограничениям труда: автор великолепен как проводник, но не претендует на роль арбитра, который окончательно установит, какая теория человеческой природы истинна.

Первые главы сразу демонстрируют широту избранного диапазона. Рассматривая «Понять природу человека» Альфреда Адлера, Батлер-Боудон противопоставляет адлеровское понимание личности фрейдовскому: если Фрейд видел определяющую силу в подавленных желаниях и прошлом, Адлер обращал внимание на чувство неполноценности, компенсацию, социальную включенность и цели, к которым человек движется. Его мысль автор сводит к формуле: именно ощущение того, чего нам недостает, во многом формирует направление нашей жизни. Уже здесь обнаруживается сильная сторона всей антологии: Батлер-Боудон не только объясняет термин «комплекс неполноценности», но показывает его место в целостном представлении Адлера о человеке как целеустремленном и социальном существе. В то же время он способен дистанцироваться от своего героя: книга Адлера, замечает он, нередко больше напоминает философское произведение, чем эмпирическую психологию, а недостаток научно обоснованных доказательств остается одной из ее главных слабостей.

Резкий переход к «Дару страха» Гэвина де Беккера показывает, насколько свободно составитель понимает слово «психология». Де Беккер не академический психолог, а специалист по оценке угроз, однако его практическое исследование насилия становится для Батлера-Боудона важным свидетельством о человеческой интуиции. Центральная мысль главы состоит в том, что настоящий страх не обязательно является болезненным состоянием: иногда он представляет собой тонкий механизм распознавания опасности, который человек подавляет из-за условностей, вежливости или чрезмерной веры в технические средства безопасности. Книга оказывается психологией самосохранения и одновременно исследованием того, как насилие формируется как процесс, а не как внезапный изолированный акт. Сам Батлер-Боудон, однако, признает американскую обусловленность книги и возможность того, что в иной культурной среде ее тон покажется чрезмерно тревожным.

Следующий поворот ведет к Эрику Берну и знаменитым «Играм, в которые играют люди». Здесь центральной становится идея трансакций, трех состояний Я — Родителя, Взрослого и Ребенка — и социальных «игр», посредством которых люди получают эмоциональную выгоду, одновременно уклоняясь от подлинной близости. Формула главы предельно выразительна: игры замещают настоящие отношения и продолжаются именно потому, что даже неприятная игра дает участникам определенный выигрыш. Батлер-Боудон вновь сохраняет критическую дистанцию: он упоминает обвинения в популярности и поверхностности трансактного анализа, но считает вклад Берна значительным именно потому, что тот дал массовому читателю язык для распознавания скрытых сценариев межличностного поведения.

Роберт Болтон в «Навыках людей» переводит проблему отношений из области скрытых игр в область обучаемых навыков: умения слушать, ясно выражать собственную позицию и разрешать конфликт. Батлер-Боудон высоко ценит практичность этого труда: хорошая коммуникация здесь не врожденный талант, а дисциплина, которой можно учиться. За ним Эдвард де Боно показывает другую сторону человеческой изменяемости — способность тренировать мышление. «Латеральное мышление» учит сознательно разрушать привычные шаблоны и создавать альтернативные способы постановки проблемы; автор обзора особенно подчеркивает мысль де Боно, что эффективность мышления не сводится к способности доказать собственную правоту. Натаниэль Бранден в «Психологии самоуважения» связывает психическое благополучие с верностью собственным убеждениям и рационально избранным ценностям. Его концепция, находящаяся под значительным влиянием философии Айн Рэнд, представляет самоуважение не как приятное самоощущение, а как результат внутренней целостности. Батлер-Боудон отмечает и силу этого подхода, и его философскую тяжеловесность.

Седьмая глава посвящена Изабель Бриггс Майерс и популярному типологическому подходу MBTI. Его привлекательность Батлер-Боудон усматривает в возможности увидеть различия между людьми не как дефекты, а как устойчивые предпочтения восприятия и принятия решений. При этом он честно сообщает, что профессиональные психологи не приняли Майерс безоговорочно, ставя под вопрос как ее интерпретацию Юнга, так и степень точности типологических описаний. Восьмая глава о «Женском мозге» Луанн Брайзендайн вводит мощную биологическую линию: гормональные процессы рассматриваются как существенный фактор различий в эмоциональном и социальном поведении мужчин и женщин. Важно, что сама изложенная Батлером-Боудоном позиция не является абсолютным биологическим детерминизмом: «биологические процессы в огромной степени влияют на нас, но не ограждают нас от реальности», то есть знание о биологическом влиянии предполагает и возможность сознательно на него отвечать.

Дэвид Бернс в «Хорошем самочувствии» представляет когнитивный принцип, который станет одной из сквозных тем книги: чувства не тождественны фактам, а изменение ошибочных моделей мышления способно изменить эмоциональное состояние. Роберт Чалдини, напротив, обращает внимание на то, насколько легко наше поведение управляется социальными механизмами влияния, и знание этих механизмов оказывается средством сопротивления манипуляции. Михай Чиксентмихайи в «Креативности» разрушает романтический миф о творчестве как внезапном озарении: подлинная новизна требует долгого освоения традиции и профессионального поля; чтобы сделать новое, необходимо сначала хорошо научиться делать старое. Альберт Эллис и Роберт Харпер развивают рационально-эмотивную линию: значительная часть отрицательных переживаний возникает не непосредственно из обстоятельств, а из нерациональных убеждений, которыми человек эти обстоятельства истолковывает.

В книге Сиднея Розена о Милтоне Эриксоне Батлер-Боудон вновь возвращается к бессознательному, но уже не в фрейдовском ключе репрессированных желаний, а как к резерву скрытых ресурсов личности. Характерная фраза Эриксона — «Поистине удивительно, на что способны люди. Жаль, что они не знают, что способны на это» — хорошо выражает оптимистическую антропологию этой главы. Совершенно иной характер имеет «Молодой Лютер» Эрика Эриксона. Реформация интерпретируется здесь посредством психоистории, а богословский кризис Лютера — как кризис идентичности, необходимый для формирования более сильного Я. Для богословского читателя эта глава особенно интересна и одновременно проблематична: психологическое исследование религиозной биографии может раскрывать реальные человеческие мотивы, но оно легко превращается в редукцию, когда богословские убеждения, совесть, опыт веры и исторические вопросы истины интерпретируются исключительно как производные детско-родительских конфликтов.

Ганс Айзенк в «Измерениях личности» ведет читателя к психометрике и биологически обусловленным измерениям характера. Сюзан Форуард в «Эмоциональном шантаже» показывает, как чувство вины, страха и долга становится средством контроля, и связывает психическое здоровье со способностью проводить границы. Виктор Франкл в «Воле к смыслу» представляет радикально иную картину человека: даже страдание и судьба могут быть внутренне преобразованы посредством принятой ответственности и найденного смысла. Среди всех пятидесяти книг именно Франкл особенно близко подходит к вопросам, которые для христианской антропологии являются фундаментальными: человек не исчерпывается удовольствием, адаптацией или самосохранением; он способен жить ради того, что превосходит его самого. Однако и здесь христианский читатель должен сделать дополнительный шаг: смысл в логотерапии принципиально не тождествен библейскому учению о цели творения, примирении с Богом и призвании человека.

Анна Фрейд в «Психологии Я и защитных механизмах» исследует способы, которыми эго ограждает себя от болезненной реальности, причем защита сама способна превратиться в препятствие зрелости. За ней идет центральная работа ее отца — «Толкование сновидений», где сон понимается как путь к желаниям бессознательного. Говард Гарднер расширяет понятие интеллекта далеко за пределы традиционного IQ и предлагает говорить о множестве форм человеческой способности. Дениэл Гилберт в «Спотыкаясь о счастье» показывает несовершенство нашего эмоционального прогнозирования: человек умеет воображать будущее, но систематически ошибается в представлениях о том, что именно сделает его счастливым. Малкольм Гладуэлл в «Озарении» затем защищает ограниченную ценность мгновенного суждения: опытный разум способен считывать конфигурации признаков быстрее, чем сознание формулирует рациональное объяснение.

Дениэл Гоулман переносит понятие эмоционального интеллекта в профессиональную жизнь, доказывая важность саморегуляции, адаптивности и социальных навыков наряду с аналитическими способностями. Джон Готтман в «Карте любви» предлагает эмпирическое исследование брака, наблюдая реальные взаимодействия супругов и пытаясь выявить не популярные советы, а устойчивые признаки здоровья и разрушения отношений. Гарри Харлоу через знаменитые эксперименты с приматами подчеркивает незаменимость телесной близости и привязанности для нормального развития. Томас Харрис в «Я — о’кей, ты — о’кей» популяризирует трансактный анализ и призывает человека осознавать автоматические сценарии, чтобы обрести большую свободу поведения.

Эрик Хоффер в «Истинноверующем» исследует совершенно другой масштаб — массовые движения. Его тезис состоит в том, что погружение в коллективное дело иногда позволяет человеку бежать от ответственности за собственную жизнь, неудовлетворенности и внутренней пустоты. Это одна из наиболее плодотворных глав для пастырского и церковно-исторического чтения книги, хотя применять Хоффера к религиозным движениям следует осторожно. Социопсихологический механизм групповой идентичности существует, но он сам по себе ничего не доказывает об истинности или ложности убеждений группы. Карен Хорни в «Наших внутренних конфликтах» возвращается к внутренней раздвоенности личности и показывает, как стратегии, возникшие в детстве ради психологического выживания, становятся во взрослом возрасте препятствиями развитию.

Уильям Джеймс с его «Принципами психологии» занимает в антологии особое место как один из основателей дисциплины. Батлер-Боудон следует его классической формуле: психология есть исследование психической жизни и, в этом смысле, исследование самого человека. Карл Юнг затем углубляет картину бессознательного посредством архетипов и коллективного бессознательного, интерпретируя миф, образ и символ как язык глубинных слоев психики. Альфред Кинси переносит внимание на сексуальное поведение и подчеркивает расхождение между фактически наблюдаемой сексуальной практикой и общественными, в том числе религиозными, нормами. Именно здесь особенно необходим богословский герменевтический контроль: статистическая распространенность поведения отвечает на вопрос «что люди делают», но не может сама по себе отвечать на нравственный вопрос «что человеку должно делать». Переход от описания к норме требует уже не психологического, а этического и мировоззренческого основания.

Мелани Кляйн усматривает истоки зависти, благодарности и некоторых глубинных особенностей личности в самых ранних отношениях младенца с матерью; Батлер-Боудон передает ее основной тезис как утверждение о долговременном влиянии способов переживания боли и удовольствия в младенчестве. Р. Д. Лэнг в «Расколотом Я» показывает трагедию утраты устойчивого чувства собственного существования: способность переживать себя как единое Я становится заметной именно тогда, когда она нарушается. Абрахам Маслоу расширяет психологию от изучения патологий к изучению наиболее зрелых и реализованных человеческих возможностей. Через Маслоу книга выходит к гуманистической психологии, где нормой становится не просто отсутствие болезни, но раскрытие потенциала. Это важный корректирующий шаг по отношению к психологии, сосредоточенной исключительно на расстройствах, хотя христианскому богословию придется поставить более радикальный вопрос: является ли «реализация потенциала» окончательной целью человека или даже лучшие природные возможности нуждаются в нравственном преображении и ориентации на Бога и ближнего.

Стэнли Милгрэм в «Подчинении авторитету» исследует тревожную готовность обычного человека выполнять распоряжения, идущие против его собственного нравственного чувства. Батлер-Боудон видит практический итог опыта Милгрэма в осознании самой этой склонности: понимание механизма послушания способно сделать человека менее уязвимым перед слепым авторитетом. Энн Мойр и Дэвид Джессел вновь поднимают вопрос биологических различий между мужчинами и женщинами, настаивая на их раннем формировании. Павлов демонстрирует силу условных рефлексов и зависимость поведения от образующихся связей. Фриц Перлз, напротив, стремится вывести человека из абстрактного самоанализа в непосредственное переживание настоящего, телесности и контакта с реальностью. Жан Пиаже показывает, что ребенок не просто знает меньше взрослого, но мыслит качественно иначе, проходя определенные стадии когнитивного развития.

Стивен Пинкер в «Чистом листе» атакует крайние версии представления о человеке как исключительно продукте социализации и возвращает в центр разговора наследственность и эволюционно обусловленную человеческую природу. В. С. Рамачандран через неврологические аномалии показывает, насколько сложным является само ощущение единства личности: патологический случай становится окном в нормальную работу мозга. Карл Роджерс в «Становлении личности» противопоставляет этому клиническому взгляду терапевтические отношения, основанные на принятии, подлинности и эмпатии; человек меняется, когда отношения дают ему пространство увидеть собственные возможности. Оливер Сакс, подобно Рамачандрану, через истории неврологических пациентов исследует удивительную способность мозга поддерживать чувство собственного Я даже в условиях тяжелого нарушения.

Барри Шварц в «Парадоксе выбора» подвергает сомнению современную аксиому о том, что максимальное количество возможностей непременно увеличивает человеческое благополучие: избыток вариантов способен усиливать неудовлетворенность, а ограниченный выбор иногда делает человека счастливее. Мартин Селигман переводит психологию счастья в разговор о характере и сильных сторонах личности: удовлетворенная жизнь не сводится к накоплению удовольствий. Гейл Шихи в «Возрастных кризисах» интерпретирует многие переживаемые человеком перемены не как случайные катастрофы характера, а как переходы между этапами жизненного цикла. Б. Ф. Скиннер в «По ту сторону свободы и достоинства» доводит бихевиористскую логику почти до антропологического предела: человек в огромной мере создается окружающей средой, хотя способен также сознательно конструировать новые условия. Именно здесь конфликт с христианской концепцией морального субъекта становится особенно отчетливым. Признание огромного влияния среды вполне совместимо с библейским реализмом относительно воспитания, привычек и общества; сведение же человеческого решения к системе подкреплений делает проблематичными категории ответственности, вины, покаяния и нравственного выбора.

Предпоследние главы особенно практичны. Дуглас Стоун, Брюс Пэттон и Шейла Хин в «Трудных разговорах» предлагают отказаться от навязчивой задачи доказать собственную правоту и попытаться понять мотивы, восприятие и переживания другого человека. Именно такая перемена, по изложению Батлера-Боудона, превращает конфликт в возможность углубления отношений. Уильям Стайрон в «Зримой тьме» говорит уже не как психолог-теоретик, а как человек, прошедший через тяжелую депрессию; ценность главы состоит в признании того, что депрессия может постигнуть любого и что ее причины не всегда доступны простому рациональному объяснению. Наконец, Роберт Тайер в «Источнике повседневного настроения» исследует связь настроения с энергией, напряжением и телесным состоянием, напоминая, насколько наше восприятие мира проходит через эмоционально-физиологический фильтр. После пятидесяти основных очерков Батлер-Боудон добавляет еще пятьдесят рекомендуемых книг, хронологический список и библиографию, тем самым превращая свой труд не только в обзор, но и в маршрут дальнейшего чтения.

Если попытаться определить главную интеллектуальную ось всей книги, ею окажется вопрос о природе человеческой свободы. Одни авторы объясняют нас бессознательными желаниями, другие — детским опытом, третьи — подкреплением и средой, четвертые — гормонами и генами, пятые — мозговыми механизмами, шестые — социальными сценариями. И рядом с ними стоят Франкл, Маслоу, Роджерс, Селигман и другие, стремящиеся вернуть человеку способность выбирать направление, смысл и качество собственной жизни. Батлер-Боудон формулирует исходное убеждение всего проекта почти афористически: «Пока что мы все нуждаемся в своей личной теории о том, чем мотивированы поступки человека». Это, пожалуй, наиболее важная фраза книги. Психология никогда не остается только набором нейтральных наблюдений. Рано или поздно данные складываются в антропологию, а антропология начинает отвечать на вопросы о нормальном человеке, добре, счастье, свободе, смысле и цели.

Именно поэтому для богословского читателя этот сборник представляет особый интерес. В нем можно почти лабораторно наблюдать разнообразие секулярных антропологий XX и начала XXI века. При этом христианину не следует отвергать психологию только потому, что многие ее школы исходят не из библейского откровения. Наблюдение за поведением, памятью, привязанностью, когнитивными искажениями, коммуникацией, групповым давлением или влиянием среды способно сообщить множество истинных сведений о человеке. Традиционное христианское учение о творении позволяет рассматривать подобное знание как исследование реального, сотворенного Богом мира. Но эмпирическое описание должно быть отличено от окончательной интерпретации. Эксперимент Милгрэма способен показать склонность человека подчиняться авторитету, но не способен сам определить нравственную природу послушания; Готтман может выявлять поведенческие признаки устойчивого брака, но не устанавливает богословскую сущность брачного завета; Кинси может фиксировать сексуальное поведение, но частота поведения не создает этической нормы; нейробиология может исследовать корреляты сознания, но из них еще не следует метафизический вывод о том, что человеческое Я исчерпывается нервной деятельностью.

Здесь обнаруживается наиболее серьезная мировоззренческая проблема книги. Батлер-Боудон сочувственно относится к перспективе все более полного нейробиологического объяснения человека. Он пишет, что психология, вероятно, будет все сильнее опираться на знание мозга, и даже допускает возможность того, что такие понятия, как разум и Я, могут оказаться иллюзией, произведенной чрезвычайно сложной нервной структурой. Это уже не просто эмпирическая психология, а философская интерпретация ее результатов. С христианской точки зрения здесь необходимо провести принципиальное различение между зависимостью земной психической жизни от мозга и редукцией личности к мозгу. Библейская антропология утверждает телесность человека гораздо серьезнее, чем иногда признает популярная религиозность, но одновременно понимает человека как образ Божий, нравственно ответственное существо, вступающее в отношения с Творцом и продолжающее иметь личностную идентичность, не сводимую к описанию нейронных процессов. Поэтому нейропсихология чрезвычайно важна для понимания того, как функционирует воплощенная человеческая личность, но сама по себе не может решить вопрос о том, что личность представляет собой в конечном онтологическом смысле.

Подобная осторожность нужна и при чтении психоаналитической линии. Фрейд, Юнг, Кляйн, Хорни, Анна Фрейд, Берн и Эриксон предлагают множество проницательных наблюдений о самообмане, защитах, скрытых мотивах и влиянии прошлого. Библейское учение о сердце также далеко от наивного предположения, будто человек полностью прозрачен самому себе: «лукаво сердце человеческое более всего» (Иер. 17:9), а Давид молится о том, чтобы Бог испытал его и открыл скрытые пути сердца (Пс. 138:23–24). Однако сходство проблематики не означает тождества объяснений. Бессознательное в психоаналитическом смысле не является библейским «сердцем», архетипы Юнга не тождественны откровению, а наличие психологического мотива не отменяет сознательной веры или истинности исповедуемого убеждения. Особенно важно помнить об этом при чтении психоистории Лютера: даже если психологические факторы действительно участвовали в формировании его характера, из этого невозможно вывести богословскую истинность или ложность Реформации.

Гуманистическая и позитивная психология вызывают иной тип богословского вопроса. Маслоу, Роджерс, Бранден и Селигман убедительно протестуют против представления, согласно которому психическое здоровье означает всего лишь отсутствие болезни. Они обращаются к зрелости, характеру, взаимоотношениям, творчеству и раскрытию возможностей. Это важный вклад. Однако понятия самоактуализации и самоуважения становятся неоднозначными, когда «я» превращается в последнюю инстанцию человеческой жизни. Новый Завет понимает зрелость не как максимальное развертывание автономного Я, а как преображение человека в образ Христа, где самореализация парадоксальным образом проходит через самоотдачу, любовь и служение. Поэтому некоторые практические наблюдения этих школ могут быть чрезвычайно полезны, тогда как их фундаментальная антропология нуждается в богословском переосмыслении.

Одной из сильнейших сторон Батлера-Боудона является отсутствие простодушного преклонения перед всеми включенными авторами. Он достаточно часто указывает на слабости рассматриваемых книг, сообщает о возражениях специалистов, признает отсутствие эмпирической базы у некоторых концепций и замечает историческую ограниченность определенных моделей. Тем самым «50 великих книг по психологии» выгодно отличается от многих популярных сборников, где сложные школы превращаются в набор оптимистических лозунгов. Автор также умеет необычайно ясно выделять центральную интуицию книги. Для читателя, который никогда не открывал Айзенка, Перлза, Хорни, Кляйн или Рамачандрана, нескольких страниц нередко достаточно, чтобы понять, какую проблему ставил автор, почему его книга стала известной и с какими другими идеями она связана. Перекрестные указания «в схожем ключе» дополнительно создают сеть интеллектуальных связей: Франкл сопоставляется с Маслоу, Берн с Харрисом и Хорни, Гарднер с Гоулманом, Гилберт со Шварцем и Селигманом, Милгрэм с Чалдини и Хоффером.

Одновременно именно эта популяризаторская сила становится главным ограничением сборника. Название «50 великих книг» объединяет произведения совершенно разного научного статуса, жанра и исторического веса: рядом стоят фундаментальные труды Джеймса и Павлова, психоаналитические классики, популярные руководства по общению, журналистские бестселлеры и сравнительно недавние работы, которые на момент составления книги еще трудно было оценить в длительной исторической перспективе. Сам Батлер-Боудон фактически признает принцип такого отбора, объясняя, что предпочитает книги, доступные непрофессиональному читателю. Поэтому сборник нельзя использовать как замену учебнику истории психологии или обзору эмпирических исследований. Это карта культурного влияния психологических идей, а не строгий канон научной дисциплины.

Второе ограничение связано со временем написания. Оригинал вышел в 2007 году. Следовательно, даже там, где автор говорит о «самых последних» исследованиях, речь идет о научном состоянии уже почти двадцатилетней давности. Это особенно существенно для нейробиологии, генетики поведения, исследования половых различий, психометрии и позитивной психологии. Сам формат книги дополнительно усиливает риск: читатель получает не первичный труд, а интерпретацию Батлера-Боудона, который, в свою очередь, суммирует аргументы автора этого труда. Поэтому наиболее спорные выводы — особенно широкие утверждения о мозге, поле, врожденности, бессознательном или неизменности типов личности — следует воспринимать как приглашение обратиться к первоисточнику, а не как окончательно установленные положения.

Третья проблема особенно заметна богослову: книга превосходно показывает конкурирующие объяснения поведения, но почти не располагает метаязыком, позволяющим решить, что такое человек в целом. Биология, среда, бессознательное, интеллект, эмоции, отношения, смысл и культура присутствуют рядом, однако вопрос об их иерархии остается открытым. В этом смысле антология невольно демонстрирует потребность психологии в философской и богословской антропологии. Эмпирическая наука может все точнее описывать механизмы человеческого функционирования, но вопросы о том, почему человеческая личность обладает достоинством, в чем состоит добро, к какой цели направлена свобода, что следует считать здоровым употреблением сексуальности или почему любовь имеет нравственную ценность, не выводятся непосредственно из экспериментальных данных. Именно здесь для христианского читателя начинается наиболее плодотворный диалог с книгой.

Наибольшую пользу «50 великих книг по психологии» принесет читателю, который хочет получить ориентиры перед систематическим изучением психологии. Студенту она поможет увидеть имена, школы и основные вопросы; пастору и душепопечителю — расширить язык, посредством которого можно замечать защитные механизмы, когнитивные искажения, проблемы привязанности, манипуляции и коммуникации; учителю и школьному администратору особенно полезны главы Пиаже, Гарднера, Гоулмана, Болтона и исследования мотивации; семейному служителю — Готтман, Роджерс, Форуард и авторы «Трудных разговоров». Для богослова книга интересна прежде всего как панорама современных конкурирующих учений о человеке. Специалисту-психологу она даст значительно меньше нового содержания, поскольку ее предназначение именно обзорное.

В конечном счете Батлер-Боудон создал не энциклопедию психологии и не набор окончательных ответов, а превосходно организованную библиотечную прихожую: через пятьдесят дверей читатель видит различные комнаты огромного дома исследований человека. Некоторые из этих комнат сегодня покажутся гораздо убедительнее других, некоторые содержат идеи, нуждающиеся в серьезной проверке, а некоторые особенно интересны как документы интеллектуальной истории. Но главное достоинство книги состоит в том, что она заставляет увидеть масштаб вопроса. Человек одновременно телесен и социальен, способен к самообману и самопознанию, формируется прошлым и ориентируется на будущее, поддается влиянию и сопротивляется ему, нуждается в привязанности и смысле, способен к разрушительному подчинению и к ответственному выбору. Для христианского читателя эта сложность не должна быть угрозой. Напротив, она напоминает, насколько недостаточно любое одномерное учение о человеке. Психология дает множество точных наблюдений о функционировании человеческой личности; богословие ставит эти наблюдения в более широкий рассказ о творении, грехопадении, искуплении, освящении и конечном предназначении человека. Прочитанная именно в таком диалоге, книга Батлера-Боудона оказывается не просто справочником по знаменитым психологическим произведениям, а полезным введением в один из главных интеллектуальных вопросов современности: что означает быть человеком.