Баттиани - Преодоление безразличия

Книга Александра Баттиани «Преодоление безразличия: Нахождение смысла во время перемен» принадлежит к той разновидности современной психологической литературы, которая по существу выходит далеко за пределы собственно психологии. Перед нами не руководство по самопомощи и не популярное изложение нескольких терапевтических приемов, а антропологический трактат о человеке, написанный в форме доступного научно-популярного эссе. Русское издание вышло в 2020 году в серии «Логотерапия и экзистенциальный анализ» Московского института психоанализа; сам Баттиани представлен в книге как директор венского Института Виктора Франкла, преподаватель Венского университета и продолжатель логотерапевтической традиции. Уже этот контекст многое объясняет: автора интересует не столько вопрос о том, как устранить тот или иной неприятный психологический симптом, сколько более фундаментальная проблема — каким представлением о человеке мы руководствуемся, когда пытаемся понять его счастье, страдание, свободу, ответственность и смысл существования. Сам Баттиани связывает свое научное становление с услышанной около четверти века назад лекцией Виктора Франкла и с последующим многолетним освоением логотерапии под влиянием прежде всего Элизабет Лукас.

Историко-интеллектуальный фон книги образует наследие европейской экзистенциальной мысли после катастроф XX века, однако непосредственным адресатом Баттиани является уже человек общества благосостояния. Именно здесь возникает центральный парадокс книги. Франкл формулировал свою антропологию смысла на фоне войны, концлагерей, разрушения прежнего порядка и массового опыта смерти; Баттиани обнаруживает сходную потерю ориентации в совершенно иных условиях — там, где человеку доступны безопасность, комфорт, развлечения, образование и беспрецедентная свобода выбора. Материальное обилие, по наблюдению автора, не устранило экзистенциального вакуума. Напротив, скука, ощущение бессмысленности, хроническое недовольство, равнодушие и потеря способности воодушевляться могут возникать именно тогда, когда борьба за элементарное выживание отступает на второй план. В предисловии к русскому изданию Баттиани формулирует тревогу особенно ясно: человек рискует привыкнуть к безответственности, сложить руки и утратить чувство ответственности за себя, окружающих и будущие поколения; противоядием этому автор считает активную, ориентированную на смысл жизнь.

Метод книги поэтому можно назвать одновременно феноменологическим, экзистенциально-психологическим и эмпирическим. Баттиани постоянно движется между наблюдением повседневного человеческого опыта, клиническими случаями, экспериментальной психологией, философской антропологией и текстами Франкла, Рудольфа Аллерса, Макса Шелера, Элизабет Лукас, Эриха Фромма и других авторов. Библиография книги действительно включает как классические работы логотерапевтической и экзистенциальной традиции, так и современные исследования агрессии, установки на свободу воли, благодарности, выгорания, мотивации и поведения. Однако определяющим остается не эксперимент, а антропологический вопрос: кем мы считаем человека? Баттиани убежден, что поведение невозможно понять изолированно от фундаментальных установок личности. То, как человек представляет себя, других и окружающий мир, определяет его ожидания, решения и в конечном счете весь образ жизни. Поэтому изменение поведения начинается не с техники самоконтроля, а с пересмотра картины человеческого существования. В этом отношении книга внутренне чрезвычайно последовательна: от первой страницы до последней она стремится вернуть читателю не просто набор правильных действий, а утраченное представление о человеке как существе открытом, свободном, ответственном и направленном за пределы самого себя.

Первая крупная часть, «Идеал, который был у нас однажды», устанавливает диагноз. Безразличие для Баттиани — не просто отсутствие сильных эмоций и не темпераментная холодность. Оно представляет собой особый способ отношения к существованию, при котором человек перестает ожидать от себя участия в мире. Его жизнь постепенно оказывается организована вокруг потребностей собственного Я: важно, что я чувствую, что получаю, насколько окружающий мир удовлетворяет мои ожидания, достаточно ли он дает мне признания, безопасности и удовольствия. Из этого рождается замкнутый круг: чем сильнее человек концентрируется на собственном удовлетворении, тем меньше жизненных возможностей он замечает; чем меньше он замечает, тем беднее кажется ему жизнь; чем беднее она кажется, тем сильнее он требует от нее компенсации. В результате речь идет уже не столько о моральном пороке, сколько об ошибочной картине реальности. Эгоист, замечает автор, может искренне считать, что мир устроен как безжалостная борьба и поэтому он обязан прежде всего заботиться о собственной выгоде. Изменить его поведение можно не просто нравоучением, а раскрытием ложности самого исходного представления о мире.

Отсюда становится понятным значение следующего рассуждения о «кризисе нашего представления о человеке». Баттиани намеренно не соглашается с распространенной формулой «утраты ценностей». Ценности, по его мысли, не исчезли: исчезает или ослабевает убежденность в том, что их возможно и необходимо осуществлять. Современный человек по-прежнему понимает разницу между добром и жестокостью, верностью и предательством, помощью и равнодушием; его затруднение заключается в другом — он перестает верить, что эти различия способны реально определять его поступки. Поэтому кризис прежде всего есть кризис доверия к добру, смыслу и собственным возможностям. Здесь появляется одна из наиболее емких формул всего труда: «Равнодушие — отказ от этой ответственности». Следующая мысль еще радикальнее: такое равнодушие означает «выход из игры жизни» — там, где мир мог рассчитывать на конкретного человека, остается пустота. Эта формулировка чрезвычайно близка библейскому пониманию греха не только как совершения зла, но и как неисполнения добра, которое человек был призван совершить; для христианского читателя неизбежно вспоминается Иак. 4:17. Сам Баттиани, однако, развивает свою мысль не как экзегет, а как психолог и философ.

Следующая часть, «Человек желанный от начала до конца», дает первый положительный ответ на кризис безразличия. Баттиани начинает с элементарного, но фундаментального факта: человеческий младенец не способен выжить самостоятельно. Каждый из нас существует потому, что кто-то когда-то кормил, согревал, защищал и принимал нас. «Вначале нам всем кто-то сказал “Да”», — пишет автор, делая из этой биологической зависимости антропологический вывод: любовь, забота и благожелательность не являются поздней культурной надстройкой над эгоистической человеческой природой; они с самого начала входят в структуру человеческого существования. Здесь книга особенно интересна для христианского богословия. Баттиани не говорит о сотворении по образу Божию и не выводит достоинство личности из отношения к Творцу, но его аргументация сопротивляется натуралистическому индивидуализму: человек существует через дар, через принятие, через отношения. Для богослова этот тезис легко соотнести с более глубокой категорией тварности: мое бытие не самопроизведено, оно получено.

В подразделах об «утрате ценностей» и «дружбе с жизнью» эта первоначальная полученность существования превращается в обязанность отдачи. Мир, согласно Баттиани, не является сценой, созданной исключительно для моего самовыражения. Он состоит из незавершенных ситуаций, в которых требуется чей-то ответ: больному нужен врач, одинокому — собеседник, ребенку — воспитатель, несправедливо обиженному — защитник, научной проблеме — исследователь, неосуществленной красоте — художник. Смысл поэтому принципиально конкретен. Он не является абстрактным «смыслом жизни вообще», который однажды нужно интеллектуально отыскать; это смысл данного часа, данного отношения, данной обязанности. Этим Баттиани сохраняет важнейший франкловский мотив уникальности: ситуация неповторима, личность незаменима, поэтому конкретный смысл не может быть механически делегирован другому. В финале книги та же мысль прозвучит как утверждение, что каждый человек способен не изменить весь мир, но изменить «свой мир» — ежедневно и ежечасно.

Размышление о человеческом начале Баттиани соединяет с размышлением о человеческом конце. Главы «До тех пор, пока мы не простимся с жизнью» и «Учиться жить у тех, кто готовится к смерти» используют конечность не как мрачный аргумент, а как средство возвращения серьезности настоящему. Смерть уничтожает иллюзию бесконечной отсрочки. Если жизнь ограничена, то нельзя бесконечно переносить ответственность на завтра и вести себя так, будто сегодняшние решения не войдут в окончательную историю личности. Баттиани неоднократно обращается к образу жизни как книги, в которую человек каждый день вписывает новые страницы. Встречи с умирающими в хосписе позволяют ему утверждать, что на границе жизни вопрос «что я получил?» часто уступает место вопросу «что я дал?». Тем самым смерть становится не отрицанием смысла, а усилителем ответственности. Для христианского читателя здесь естественно возникает перспектива Пс. 89:12 — «научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое», хотя Баттиани вновь остается внутри экзистенциально-психологической, а не эсхатологической аргументации.

В части «Настоящее открыто» автор возвращается к важному понятию Франкла — «временному», или провизорному, существованию. После мировых войн человек мог думать: пока бессмысленно строить, выбирать и начинать; нужно сначала переждать катастрофу, а потом жить. Баттиани утверждает, что эта установка удивительным образом воспроизводится в совершенно иных обстоятельствах. Современный человек тоже ждет, только его ожидание часто связано не с лишениями, а с притязаниями: когда меня оценят, когда обстоятельства станут удобными, когда я получу желаемое, тогда начнется настоящая жизнь. В этой точке автор совершает характерный логотерапевтический переворот: вместо вопроса о требованиях человека к миру появляется вопрос о требованиях мира к человеку. «Речь идет не о том, чего я жду от жизни, а о том, чего я жду от себя и, более того, чего жизнь ждет от меня». Это, пожалуй, центральный тезис всей книги.

Следующие главы, «Человек: больше чем продукт прошлого» и «Настоящее как открытое пространство», направлены против чрезмерно каузального понимания личности. Баттиани не отрицает влияния детства, наследственности, травмы, характера и среды. Его аргумент тоньше: объяснить происхождение поведения еще не значит доказать его неизбежность. Он приводит показательный пример: завышенные притязания могут обнаруживаться как у чрезмерно избалованных, так и у переживших недостаток заботы; следовательно, между биографическим фактором и взрослым поведением нельзя автоматически ставить знак детерминирующего равенства. Опасность «объясняющей психологии» возникает тогда, когда причинное объяснение незаметно превращается в оправдание пассивности: «Я таков, потому что со мной это сделали». Баттиани противопоставляет этому настоящее как пространство нового решения. Оно обусловлено прошлым, но не исчерпывается им: человек остается соавтором того, какое значение прошлое получит сегодня.

Эта тема достигает особой выразительности в разделе «Свобода в центре жизни». Свобода здесь означает не отсутствие ограничений, а способность занять позицию по отношению к собственным ограничениям. Человек не выбирает все происходящее с ним, но способен выбирать, что именно через него войдет в мир. Если ему причинили зло, это еще не превращает его автоматически в человека, который причиняет зло другим. Если его предали, предательство является событием его биографии, но не обязательным содержанием его характера. Поэтому этическое значение имеет способность разрывать причинные цепи. Баттиани использует франкловский образ прекращения бесконечной передачи ненависти: кто-то должен отказаться платить ненавистью за ненависть и насилием за насилие. В христианской перспективе это особенно созвучно Нагорной проповеди и новозаветной заповеди не воздавать злом за зло, хотя у Баттиани основанием остается человеческая свобода и ответственность, тогда как Новый Завет помещает подобное преодоление зла в более широкий контекст Божьей благодати и подражания Христу.

Глава «Миф об ответной реакции» направлена против популярной идеи психологического катарсиса, согласно которой агрессию следует обязательно «выпустить», иначе она якобы обратится внутрь. Автор ссылается на экспериментальные данные, в которых возможность активно выплеснуть агрессию не уменьшала, а усиливала последующую враждебность. Но гораздо важнее психологической дискуссии следующий рассказ — о специалисте, выросшем в крайне неблагополучной семье. Узнав о межпоколенческой передаче насилия, он не принял эту закономерность как приговор, а решил разорвать цепь: изменил направление обучения и посвятил себя помощи детям с подобным опытом. Его слова представляют одну из сильнейших иллюстраций всей книги: «Я знаю, что мне пришлось пережить, и знаю, чего мне тогда не хватало, и могу дать это тем, кто нуждается сегодня». Примечательно, что исцеление здесь приходит как побочный плод служения, а не как результат бесконечного анализа собственного страдания. Именно это и есть франкловская самотрансценденция: человек обретает себя, выходя за пределы озабоченности собой.

«Миф о зависимости» и «О своеобразной экономике любви» развивают эту мысль. Баттиани спорит с представлением, будто человек способен дать другим только то, что когда-то получил сам. Для физических ресурсов такая логика очевидна: отданная вещь больше не принадлежит дающему. Но любовь, дружба, утешение, внимание и забота ведут себя иначе. Их отдача не обязательно уменьшает ресурс; напротив, сама способность любить и заботиться может углубляться в осуществлении. В этом заключается одна из наиболее сильных антропологических интуиций книги. Личность нельзя описать как закрытый резервуар, содержимое которого определяется исключительно тем, что прежде было в него помещено. Человек способен начать новую последовательность событий. С пастырской точки зрения это чрезвычайно важно: травматическая биография должна быть услышана и признана, но она не должна превращаться в пророчество, лишающее человека надежды на иной образ жизни.

Часть «Ответственность в центре свободы» добавляет к теме ответственности важный мотив благодарности. В разделе о «неосознанной радости повседневности» Баттиани показывает, насколько быстро обычное благо становится невидимым. Здоровье, работа, друзья, семья, возможность читать, ходить по улице и строить планы не производят постоянного психологического сигнала именно потому, что с ними все в порядке. Наше внимание естественно привлекают дефициты и угрозы. Поэтому человек может быть окружен благами и субъективно жить в мире нехватки. Франкловское определение счастья — «Счастье — это когда что-то плохое обошло стороной» — Баттиани использует для восстановления способности замечать незаслуженно обесцененную повседневность. Благодарность здесь не является искусственным позитивным мышлением; напротив, она понимается как более реалистичный учет всей действительности, включая то хорошее, которое сознание перестало замечать.

Далее автор обращается к внутренним препятствиям — страху, отсутствию мотивации, зависимости, нежеланию. Здесь его позиция принципиально далека и от аскетического презрения к чувствам, и от современной максимы «делай только то, что чувствуешь». Желания сами по себе не являются врагом; приятными вещами можно и нужно наслаждаться. Проблема возникает тогда, когда желание или нежелание получает право окончательно определять, будет ли совершено уже признанное правильным действие. Человек может бояться и все же идти к врачу; может не хотеть работать и все же исполнять обязанность; может ощущать сильный импульс и не превращать его в поступок. Свобода обнаруживается именно в промежутке между состоянием и действием. Особенно точно эта антропология выражена фразой: «Действует не что-то… а кто-то». Я не тождественно темпераменту, страху или психологической склонности; личность способна занять по отношению к ним позицию.

В подразделе «О краже свободы и ее цене» Баттиани пытается подкрепить этот тезис экспериментально. Он рассматривает исследования, в которых внушение детерминистической картины человека сопровождалось большей склонностью испытуемых к нечестному или менее просоциальному поведению, тогда как вера в возможность свободного выбора коррелировала с большей готовностью поступать ответственно и помогать. В приводимом опыте с математическими задачами группы демонстрировали различия в честности, а в другом опыте резко различалась готовность помочь экспериментатору поднять упавшую ручку. Для общей аргументации Баттиани это важно не как доказательство метафизической свободы воли, а как свидетельство практического следствия антропологии: представление о себе действительно способно формировать поведение. Если человеку настойчиво сообщать, что он ничего не может изменить, можно в конечном счете воспитать в нем неспособность даже попытаться измениться.

В «Через мир к себе» спор становится шире: объектом критики является психологический редукционизм. Баттиани признает ценность психоаналитической, адлерианской, биологической и других моделей там, где они объясняют соответствующую часть человека, но возражает против превращения частичной модели в универсальную. Если помощь другим заранее объявляется замаскированной жаждой превосходства, любовь — удовлетворением потребности, религия — психологической компенсацией, идеализм — сублимацией, а всякое отрицание подобной интерпретации становится дополнительным доказательством вытеснения, теория делается практически неопровержимой ценой потери самого предмета. Особенно ярко это показано в рассказе о сотрудниках хосписа, чьи мотивы терапевт стремился разоблачить как вытесненный страх смерти, и в истории добровольцев Корпуса мира, которых длительный анализ скрытых мотивов лишил первоначального идеализма. Вывод Баттиани звучит почти как философское кредо книги: «Человек — это не вещь, а живая личность». Теория, способная описывать только субперсональные процессы, еще не является достаточной теорией личности.

Именно поэтому вопрос «чего хочет человек?» постепенно преобразуется у Баттиани в вопрос «ради чего человек живет?». Главы «Что делает нас счастливыми?» и «Можно ли вообще хотеть счастья?» содержат одну из классических логотерапевтических идей: непосредственно стремиться к счастью — значит часто делать его достижение менее вероятным. Любовь, радость, надежда и вера имеют предмет; они возникают не из приказа чувствам, а из встречи с тем, что заслуживает любви, радости, надежды или доверия. Поэтому счастье является не объектом прямого захвата, а следствием осмысленного отношения к реальности. Баттиани приводит франкловский пример: желая рассмешить человека, бессмысленно приказывать ему испытывать веселье; нужно рассказать нечто смешное, то есть дать чувству основание.

«Те, кто хотят слишком много» иллюстрирует этот принцип феноменом гиперинтенции. Чрезмерное стремление к удовольствию, расслаблению или определенному психологическому состоянию само создает напряжение, препятствующее желаемому результату. Баттиани рассматривает как сексуальную сферу, так и эксперимент с людьми, специально обученными расслаблению: когда от них требовали продемонстрировать глубокое расслабление в лаборатории, усилие достичь нужного состояния превращалось в источник нового напряжения. Отсюда логотерапевтическая парадоксальная интенция и более общий вывод: кратчайший путь к счастью часто оказывается тупиком. Человек становится счастливее не тогда, когда каждое действие проверяет вопросом «что я сейчас чувствую?», а когда способен забыть постоянный контроль над собственным состоянием ради отношения, дела или ценности.

Последняя крупная часть, «О правильных желаниях», делает различие между «чувствами-состояниями» и «предметными чувствами». Следуя Максу Шелеру, Баттиани различает настроение как внутреннее состояние и чувство, указывающее на нечто объективное. Можно просто испытывать раздражение как состояние, а можно гневаться по поводу действительной несправедливости; можно быть подавленным вследствие различных психологических причин, а можно скорбеть потому, что умер любимый человек. Во втором случае устранить неприятное ощущение как симптом значит не понять его содержание. Некоторые страдания являются не неисправностью психики, а свидетельством ценности того, что было утрачено. Поэтому автор резко возражает против культуры, превращающей внутренний комфорт в высшую норму. Это одна из наиболее богословски плодотворных идей труда: плач может быть правильной реакцией на реальное зло, скорбь — продолжением любви, тревога совести — не патологией, а нравственным свидетельством. Здесь книга неожиданно приближается к библейской традиции плача, пророческого возмущения и «печали ради Бога» гораздо ближе, чем многие разновидности популярной позитивной психологии.

Особенно впечатляюще развивается тема скорби. Баттиани, следуя Лукас и Франклу, отказывается понимать ее просто как неприятное состояние, которое следует как можно быстрее устранить. Скорбь существует потому, что существовала любовь; именно поэтому она имеет предмет и историю. В известном случае Франкла пожилой врач страдал после смерти жены, пока терапевтический вопрос не позволил ему увидеть свое страдание иначе: если бы он умер первым, скорбеть пришлось бы жене; теперь же он несет эту боль вместо нее. Обстоятельство не изменилось, но изменилось отношение к нему, и страдание приобрело смысл жертвы. С богословской точки зрения здесь необходимо соблюдать осторожность: не всякое страдание имеет доступный человеческому сознанию смысл и нельзя требовать от страдающего немедленного «объяснения» боли. Но сама идея того, что любовь способна сохранять ценностное содержание скорби, чрезвычайно глубока.

Раздел об уверенности в себе продолжает борьбу автора с психологическим самозамыканием. Баттиани скептически относится к попыткам создать самооценку посредством одного лишь позитивного самовнушения. В описанном им эксперименте повышение самооценки после двадцатиминутных позитивных утверждений оказалось кратковременным, после чего участники начали спрашивать себя, чем новая уверенность реально обоснована. Альтернатива — не самоуничижение, а предметная самооценка: человеку есть основания уважать себя, когда он знает, что в его истории действительно осуществлено нечто ценное. Это иллюстрирует притча Элизабет Лукас о двух юношах, помогающих пожилой женщине нести корзину. Один помогает ради предполагаемой награды, другой потому, что увидел нуждающегося человека. Второй может сказать не «Как удачно я все устроил», а гораздо более важное: «Хорошо, что я там был». Эта небольшая фраза, пожалуй, точнее любой теоретической формулы передает идеал всей книги: смысл переживается как благодарность за возможность оказаться там, где твое присутствие действительно имело значение.

Завершающий образ «непрерывного шаббата» подводит итог антропологии Баттиани. Цитируя Франкла, автор использует рассказ Бытия о шестом дне творения и Божьем покое в седьмой день как метафору человеческого становления: человеку предстоит осуществить то, чем он способен стать. После этого все основные линии книги соединяются: человек не остров; встреча предполагает свободу, свобода — ответственность; мир остается незавершенным и предоставляет личности уникальные возможности смысла; исцеление наступает не при окончательном уходе внутрь собственного Я, а при восстановлении заинтересованности в реальности. Баттиани завершает книгу известной историей о мальчике, возвращающем выброшенных на берег морских звезд в воду. Он не может спасти тысячи, но для одной спасенной звезды его действие имеет решающее значение. Таким образом, книга не обещает читателю возможность исправить историю человечества; она разрушает оправдание, будто малость нашего вклада делает его бессмысленным.

Для богословского клуба особенно важно правильно определить жанр этого произведения. Это не христианское богословие в строгом смысле и даже не религиозная психология. Баттиани способен обращаться к библейским текстам, говорит о совести, духовной личности, любви, вере и надежде, а его учитель Франкл постоянно присутствует как антропологический собеседник, однако книга намеренно строится на философско-психологической основе. Именно поэтому ее полезно читать не вместо богословия, а рядом с ним. Пастырю она поможет увидеть опасность терапевтического языка, который невольно превращает человека исключительно в продукт прошлого и освобождает его от ответственности за настоящее. Душепопечителю книга дает богатый материал для различения между признанием реальной травмы и детерминистическим сведением личности к травме. Студенту богословия она предлагает серьезную антропологическую альтернативу редукционизму. Мирянину, особенно переживающему усталость, потерю направления или хроническое недовольство, она способна поставить более плодотворный вопрос, чем стандартное «как мне почувствовать себя лучше?». Наконец, специалистам по психологии и пастырскому консультированию будет полезен способ, которым Баттиани соединяет клинические истории, эмпирические исследования и философскую концепцию личности. Само русское издание заявляет книгу одновременно как труд для широкого круга читателей и как текст, представляющий интерес для студентов и специалистов-психологов.

Сильнейшей стороной книги является ее исключительно серьезное отношение к достоинству человека. Баттиани отказывается льстить читателю, но одновременно отказывается и унижать его. Он не говорит: «Ты способен на все», как это делает поверхностная мотивационная литература; он говорит нечто более ответственное: ты не способен на все, но в той конкретной области свободы, которая действительно тебе принадлежит, твой ответ имеет значение. Это гораздо более реалистичная антропология. В ней есть место ограничениям, темпераменту, прошлому, болезни, страху и смерти, но ни одно из них не получает права полностью определить личность. Элизабет Лукас в послесловии справедливо отмечает, что эту книгу трудно прочитать невнимательно: она заставляет подвергнуть проверке собственное представление о себе, человеке и мире и напоминает читателю, что мир ожидает его небольшого, но существенного участия.

Не менее значительна критика потребительской концепции счастья. Баттиани показывает внутреннюю противоречивость проекта, в котором человек стремится непосредственно производить в себе счастье, высокую самооценку, удовольствие и психологический комфорт. Франкловская формула самотрансценденции здесь получает убедительное практическое раскрытие: хорошие состояния чаще всего появляются тогда, когда человек занят не состояниями, а чем-то достойным любви, служения и усилия. Для христианской традиции эта мысль обладает огромным потенциалом. Она созвучна словам Христа о том, что желающий сберечь свою жизнь потеряет ее, а теряющий ее ради Него обретет ее; она соответствует парадоксу Деян. 20:35 — «блаженнее давать, нежели принимать» — и павловской этике, в которой свобода становится свободой служить друг другу любовью. Баттиани приходит к этому не путем экзегезы, а через анализ человеческого опыта, и именно поэтому его свидетельство интересно: оно показывает, что определенные библейские антропологические интуиции имеют узнаваемые аналоги в феноменологии человеческой жизни.

Однако именно здесь начинается и необходимая богословская критика. Самое заметное ограничение книги связано с понятием «жизни», которое у Баттиани иногда фактически получает персональные функции. Жизнь «задает вопросы», «ждет», «призывает», «предъявляет требования». Как экзистенциальный язык это выразительно, но как онтология — неопределенно. Кто именно зовет человека? Почему конкретная возможность добра имеет обязательную силу? Откуда происходит «должно», отличающее смысл от простого личного предпочтения? Христианское богословие способно дать здесь то основание, которого книга сознательно не предлагает: мир является творением, человек — образом Божиим, ближний — тем, кого заповедано любить, совесть существует перед Богом, а призвание имеет не только экзистенциальный, но теологический источник. Иначе существует опасность оставить объективность смысла утверждаемой, но недостаточно обоснованной.

Второе напряжение связано со свободой. Баттиани совершенно справедливо сопротивляется психологическому фатализму, однако иногда его риторика приближается к чрезмерному волюнтаризму. Формула «человек может иначе» освобождает там, где человек ошибочно капитулировал перед страхом или привычкой, но она нуждается в пастырской осторожности применительно к тяжелой психической болезни, глубокой травме, зависимости, когнитивным нарушениям и объективным социальным ограничениям. Ответственность нельзя смешивать с обвинением. Более того, классическое христианское учение о грехе видит в человеческой воле не только свободу, но и порабощенность: человек действительно ответственен, но одновременно нуждается в освобождающей благодати. В этом смысле логотерапевтическое «ты можешь ответить иначе» и новозаветное «освободил нас Христос» (Гал. 5:1) говорят о пересекающихся, но не тождественных измерениях человеческой свободы.

Отсюда вытекает третье богословское ограничение. Баттиани убедительно показывает, каким образом зло может быть остановлено решением не передавать его дальше, но у него отсутствует развитое учение о вине, прощении и искуплении. Грех оказывается преимущественно неправильной ориентацией, отказом от ответственности или закрытостью смыслу. Для христианского богословия этого недостаточно: зло не только делает человека несчастным и обедняет мир, оно разрушает отношение с Богом и требует примирения, которое человек не производит исключительно собственным этическим усилием. Поэтому самотрансценденция не должна незаметно превращаться в сотериологию. Можно научиться служить другим и все же нуждаться в спасении; можно иметь смысл и все же оставаться виновным; можно обладать высокой ответственностью и не иметь ответа на вопрос окончательного примирения человека с Богом.

Особенно осторожного прочтения заслуживает метафора «непрерывного шаббата», где говорится, что Бог как бы «сложил руки», а дальнейшее становление человека зависит от него самого. В контексте Франкла это очевидно метафора человеческой ответственности, но в качестве богословского утверждения она была бы неприемлемо односторонней. Библейский Божий покой после творения не означает прекращения Божьего промысла; Писание одновременно утверждает реальность человеческой ответственности и продолжающееся Божье действие. Для христианской антропологии человек не является автономным продолжателем оставленного Богом проекта, а действует в мире, который Бог продолжает поддерживать, направлять и искупать. Эта корректировка не разрушает аргумент Баттиани, но помещает его в более полное богословское пространство.

Еще один вопрос касается доказательной силы эмпирической части. Баттиани удачно использует психологические исследования, показывая практические последствия веры человека в собственную свободу, но психологический эксперимент сам по себе не способен доказать метафизическую свободу воли. Если внушение детерминизма увеличивает склонность к определенному поведению, из этого можно заключить, что убеждения о свободе имеют поведенческие последствия; гораздо труднее вывести отсюда философское доказательство того, в каком именно смысле воля онтологически свободна. Аналогично, некоторые полемические страницы о психоанализе, биологизме и популярной психологии звучат убедительнее как критика редукционизма, чем как критика соответствующих дисциплин целиком. Баттиани сам признает интеллектуальную сложность этих традиций, но яркие истории о неудачных терапевтических интерпретациях временами заставляют читателя сделать более широкий вывод, чем позволяют отдельные случаи. Сильнейшей остается более скромная мысль: никакая частичная теория не должна объявлять человека «не более чем» совокупностью описываемых ею механизмов.

Наконец, христианскому читателю стоит внести существенное уточнение в рассуждение об «обоснованной» самооценке. Баттиани справедливо противопоставляет пустому самовнушению знание о реально осуществленном добре и великолепно выражает его словами «Хорошо, что я там был». Однако человеческое достоинство нельзя полностью основывать на сделанном человеком добре. В библейской антропологии ценность личности предшествует ее достижениям: человек достоин любви не потому, что накопил достаточный нравственный капитал, а потому, что создан Богом по Его образу. Христианин может и должен испытывать удовлетворение от верности призванию, но его фундаментальная ценность не исчезает в периоды бессилия, инвалидности, старости или неудачи. Здесь богословие благодати способно удержать мысль Баттиани от возможного превращения ответственности в новую форму производительности. Человек призван приносить плод, но он любим не потому, что произвел достаточное количество плода.

При всех этих оговорках «Преодоление безразличия» представляет собой необычайно содержательную книгу для богословского чтения именно потому, что она не является богословской книгой в прямом смысле. Баттиани заставляет увидеть, насколько многое поставлено на карту в нашем представлении о человеке. Если личность — лишь продукт прошлого, набор желаний и реакций, то ответственность легко превращается в иллюзию, любовь — в скрытый эгоизм, совесть — в симптом, жертва — в патологию, а смысл — в субъективную конструкцию. Если же человек действительно способен выходить за пределы самого себя, отвечать на зов добра, быть верным несмотря на нежелание, любить несмотря на полученную боль и создавать то, чего без него не существовало бы, тогда перед нами уже не просто психологический механизм, а тайна личности. Именно в этой точке труд Баттиани особенно плодотворен для христианского богословия: он доводит психологическую антропологию до порога, за которым неизбежно встают вопросы о Творце, образе Божием, грехе, благодати, призвании и любви. Его собственная книга на эти вопросы окончательных ответов не дает, но очищает пространство от многих редукционистских предпосылок и тем самым помогает поставить их заново.

В конечном счете ценность книги заключается не в обещании избавить читателя от трудных чувств и даже не в обещании сделать его счастливым. Баттиани предлагает значительно более серьезную перспективу: перестать спрашивать только о том, что жизнь должна дать мне, и снова увидеть, что мое присутствие само может стать даром. В мире, где психологическая культура нередко учит человека пристально наблюдать за собой, измерять степень собственного комфорта и защищать каждую потребность, «Преодоление безразличия» звучит как аргумент в пользу открытости, благодарности, служения, мужества и ответственности. С христианской точки зрения его антропологию необходимо дополнить учением о Боге, благодати, грехе и искуплении; но после такого дополнения многие интуиции Баттиани оказываются исключительно плодотворными для пастырского богословия. Его ключевой вопрос можно сформулировать так: если именно здесь, именно сейчас, именно этому человеку доверена возможность совершить конкретное добро, что произойдет, если он пройдет мимо? Книга убеждает, что потеряет не только тот, кто нуждался в помощи. Обеднеет мир, а вместе с ним и тот, кто отказался стать его деятельным участником. Поэтому преодоление безразличия у Баттиани оказывается не приемом достижения психологического благополучия, а возвращением человека к самому способу существования, для которого он предназначен: быть не пассивным потребителем жизни, а свободным и ответственным ответом на добро, которое еще может состояться.