Бауден – Обезьяноподобный человек - Факт или заблуждение?

Книга Малкольма Баудена «Обезьянообразный человек — факт или заблуждение?» представляет собой характерный и в то же время весьма своеобразный образец христианской антиэволюционной апологетики второй половины XX века. Первоначальный авторский текст относится к 1977 году, последующее английское издание вышло в Soveren Publications в 1988 году, а русский перевод Елены Буклерской был опубликован Крымским обществом креационной науки в 1996 году. Уже сама издательская история достаточно точно определяет место труда: это не нейтральное введение в палеоантропологию и не богословский трактат о сотворении человека, а полемическое исследование, предназначенное для пересмотра доказательной базы эволюционной антропологии. Исторически книга родилась в период, когда в англоязычном христианском мире значительно усилился интерес к «научному креационизму», стремившемуся отвечать на эволюционную картину происхождения человека не только экзегетически, но и посредством критического разбора геологии, палеонтологии и антропологии. В русскоязычной среде 1990-х годов подобная литература имела дополнительное значение: после десятилетий, когда материалистическое объяснение происхождения человека преподавалось практически без богословской альтернативы, такие книги воспринимались как интеллектуальное освобождение пространства для христианского взгляда на творение. Поэтому оценивать Баудена следует одновременно в трех измерениях: как исторический документ креационной апологетики, как популярное критическое исследование истории палеоантропологии и как косвенное высказывание о христианской антропологии.

Главная проблема, которую ставит автор, сформулирована с первых страниц предельно ясно. После Дарвина, утверждает Бауден, общество привыкло воспринимать сообщения об очередном «недостающем звене» как подтверждение уже доказанного происхождения человека от животного предка, тогда как реальный характер ископаемых свидетельств гораздо сложнее. Он намерен заново исследовать именно те находки, которые представлялись промежуточными формами, причем предлагает читателю не просто принять его заключение, а, как он сам выражается, решить вопрос самостоятельно, поскольку ему будут предоставлены «все имеющиеся сведения». Методологический манифест Баудена строится вокруг трех требований: учитывать все относящиеся к делу сведения, строить интерпретацию так, чтобы она охватывала весь материал и была максимально свободна от предубеждения, и отвергать гипотезу, если она противоречит установленным фактам. Эта установка во многом определяет достоинства книги. Бауден постоянно различает саму кость, обстоятельства ее обнаружения, реконструкцию, датировку и более широкую теорию, в которую находка затем помещается. Он особенно чувствителен к феномену подтверждающего предубеждения и предупреждает, что исследователь может подсознательно стремиться увидеть в находке именно то, чего ожидал. В выразительной формулировке автора его тревожат «смелые выводы и далеко ведущие заключения», опирающиеся на слабые доказательства. Уже здесь обнаруживается центральный нерв всей книги: Бауден спорит не столько с конкретной костью, сколько с переходом от фрагментарного эмпирического материала к широкой реконструкции истории человечества.

Первая глава, занимающая непропорционально большое место, посвящена Пилтдаунской подделке. Выбор именно этой истории в качестве отправной точки весьма удачен с риторической точки зрения. Пилтдаунский человек десятилетиями считался важнейшим свидетельством человеческой эволюции, а затем было установлено, что человеческая черепная коробка и челюсть примата искусственно объединены, окрашены и обработаны. Бауден подробно разбирает историю раскопок, хронологию находок, химическое окрашивание костей, клык, «орудие» из слоновой кости, обстоятельства обнаружения Пилтдауна II и последующее разоблачение мистификации. Но его интерес выходит далеко за рамки известного факта подделки. Общепринятое обвинение Чарльза Доусона он считает недостаточно обоснованным и переносит центр подозрения на Пьера Тейяра де Шардена, реконструируя его поездки, научные знания, доступ к окаменелостям и присутствие в Пилтдауне. Здесь отчетливо проявляется характерный прием всей книги: автор ищет не наиболее распространенное объяснение, а слабые места распространенного объяснения, после чего строит альтернативную версию. Пилтдаун действительно служит сильнейшим историческим напоминанием о том, что престиж ученых, согласие большинства и соответствие находки господствующей теории сами по себе не гарантируют ее подлинности. Но именно здесь впервые становится заметна и одна из слабостей Баудена: от справедливого утверждения, что вина Доусона может быть доказана недостаточно, он слишком быстро переходит к гораздо более сильному обвинению Тейяра. Накопление возможностей, совпадений и косвенных свидетельств еще не равнозначно доказательству личной виновности. Для богословского читателя это особенно важно: христианская апологетика не может требовать от оппонента более высокой доказательной планки, чем та, которую применяет к собственным обвинениям.

Вторая глава превращает частный урок Пилтдауна в общую методологию критики. Бауден рассматривает реконструкции, художественные изображения, объем мозга, геологические периоды, абсолютное датирование, согласование различных способов датировки и использование зубов для таксономических выводов. В этой части книга особенно полезна неспециалисту, поскольку наглядно показывает различие между найденным материалом и образом, который впоследствии появляется в учебнике или музее. Четыре совершенно разных художественных представления зинджантропа на фронтисписе, реконструкции яванского и неандертальского человека, история «небрасского человека», построенная первоначально вокруг одного зуба, призваны напомнить, насколько велик промежуток между фрагментом окаменелости и детализированным лицом с кожей, волосами, выражением глаз и предполагаемым образом жизни. Сам Бауден подчеркивает, что музейный посетитель нередко видит «портреты, сделанные с горстки костей». Эта критика сохраняет методологическую ценность даже независимо от отношения читателя к эволюции. Реконструкция неизбежно является интерпретацией, и хороший научный рассказ обязан обозначать степень ее гипотетичности. В то же время Бауден склонен распространять правомерную осторожность относительно визуальных реконструкций на гораздо более широкое недоверие к методам датирования и классификации. Иногда наличие погрешностей, пересмотра результатов или научной дискуссии начинает функционировать у него почти как свидетельство принципиальной ненадежности метода, хотя сама возможность исправления, повторного анализа и смены классификации может свидетельствовать не о крахе науки, а о нормальном механизме ее самокоррекции.

Третья глава посвящена находкам Homo sapiens, которые Бауден считает слишком древними для принятой эволюционной схемы. Здесь обсуждаются Калаверас, Кастенедоло, Олмо, Фоксхолл, Гэлли-Хилл и другие случаи. Исходная логика автора проста: если анатомически современный человек обнаруживается в слоях, которые считаются значительно древнее его предполагаемых предков, стандартная последовательность нарушается; поэтому подобные находки, по Баудену, либо объявляются подделками, либо объясняются позднейшим проникновением останков в более древний слой. На примере Калавераса и Кастенедоло он стремится показать круговую структуру рассуждения: находка отвергается потому, что слишком современна для данного слоя, а затем ее непризнание используется как доказательство того, что современных людей в этом слое не было. В литературном отношении эта часть построена умело: читателю последовательно предъявляется целая галерея «неудобных» свидетельств, и к концу главы возникает впечатление не единичной аномалии, а систематического отсеивания данных. Однако именно такой накопительный прием требует особой осторожности. Аномалия может оказаться важнейшим свидетельством против теории, но может оказаться и результатом ошибки в стратиграфии, вторичного захоронения, недостаточно документированных раскопок или устаревшей методики. Само количество спорных случаев еще не превращает каждый из них в надежное опровержение общей модели.

Четвертая глава о пекинском человеке является одним из самых масштабных и сложных разделов книги. Бауден восстанавливает историю Чжоукоудяня от ранних находок зубов до работ Дэвидсона Блэка, Пэя, Тейяра де Шардена и других исследователей, обращая особое внимание на то, как далеко идущие выводы иногда предшествовали накоплению значительного материала. Особенно показателен контраст между осторожностью Зданского, который отказывался считать два зуба основанием для множества выросших вокруг них теорий, и энтузиазмом Блэка, для которого новый коренной зуб стал основанием для провозглашения Sinanthropus pekinensis. В этой главе Бауден вновь возвращается к исчезавшим или противоречивым сообщениям, в частности к газетным сведениям 1929 года о десяти скелетах, и далее анализирует свидетельства использования огня, каменных и костяных орудий, разбитых черепов и отсутствия большей части посткраниального материала. Его собственная реконструкция чрезвычайно радикальна: вместо того чтобы видеть в синантропе изготовителя орудий и пользователя огня, он предполагает присутствие настоящего человека, который охотился на обезьяноподобных существ, а их черепа оказались среди пищевых остатков. Тем самым одна реконструкция заменяется другой. И здесь особенно ясно видна методологическая напряженность книги: автор совершенно справедливо требует не превращать предположение в факт, но сам порой предлагает альтернативные сценарии, для которых непосредственная доказательная база также ограничена.

В пятой главе тот же метод применяется к яванскому человеку. История разбивается на работы Эжена Дюбуа, экспедицию Селенка и позднейшие находки фон Кенигсвальда. Бауден подчеркивает, что знаменитая черепная крышка и бедренная кость Дюбуа были найдены не вместе, а на расстоянии примерно четырнадцати метров, и обращает внимание на то, как сильное предварительное ожидание «недостающего звена» влияло на интерпретацию материала. Он неоднократно возвращается к тому, что Дюбуа отправился на поиски уже убежденным, что промежуточная форма должна существовать, а Геккель фактически заранее предложил и ее название, и предполагаемый облик. Сильная сторона этого рассказа заключается в демонстрации того, что научное исследование никогда не происходит в интеллектуальном вакууме: исследователь приходит к материалу с вопросами, ожиданиями и теоретическими моделями. Слабость заключается в тенденции Баудена трактовать изменение классификации преимущественно как свидетельство ненадежности. Однако в исторической науке и палеонтологии уточнение таксона по мере накопления материала само по себе не является компрометирующим обстоятельством. Более того, автор временами рисует слишком резкий выбор: если соединение конкретных костей в одну особь спорно, то будто бы тем самым исчезает вся более широкая проблема Homo erectus.

Шестая глава о неандертальцах демонстрирует и сильнейшую, и одну из слабейших сторон авторского подхода. Бауден совершенно резонно напоминает, что ранние изображения неандертальца как сутулого, полузвериного существа во многом зависели от интерпретации скелета из Ла-Шапель-о-Сен, тогда как позднейшие исследования обнаружили у конкретной особи тяжелую патологию и заставили пересмотреть реконструкцию его осанки. Это хороший урок истории науки: популярный образ может переживать доказательства, из которых он возник. Однако затем Бауден принимает значительно более спорную гипотезу, согласно которой неандертальцы вообще представляли собой патологическую форму Homo sapiens, деформированную хроническим рахитом, и присоединяет к этому предположение о врожденном сифилисе. В конце рассуждения он уже говорит о «вырождающейся форме Homo sapiens», неправильном питании и даже о «беспорядочных половых связях», из-за которых якобы распространялся сифилис. Именно здесь критический метод дает заметный сбой. Из возможности объяснить отдельные деформации патологией нельзя без дополнительного материала объяснять патологией морфологические особенности целой популяции, тем более переходить от костей к морально окрашенному предположению о ее сексуальном поведении. Для богословской рецензии этот эпизод особенно показателен: защита библейской антропологии не требует и не оправдывает гипотез о нравственном состоянии древних людей, если соответствующие данные отсутствуют.

Седьмая глава переносит спор в Африку и фактически образует вторую половину книги. Бауден сразу заявляет свое основное заключение: австралопитеки, по его мнению, являются различными обезьянами, которым необоснованно приписывают положение человеческих предков. Он обсуждает изменчивость челюстей, зубов и других морфологических признаков, обращается к критическим работам Солли Цукермана и Чарльза Окснарда и предлагает рассматривать многие южноафриканские костные скопления как остатки добычи, а не как поселения самих австралопитеков. Южноафриканский раздел последовательно проходит через Таунг, Штеркфонтейн, Кромдрай, Сварткранс и Макапансгат. Особенно интересует автора сочетание костей австралопитеков с орудиями, расколотыми черепами животных и предполагаемыми следами огня. Его постоянный вопрос звучит так: если культура выглядит слишком сложной для существа, которое он считает обезьяной, то не присутствовал ли там настоящий человек? Такой вопрос допустим как гипотеза, однако Бауден часто почти сразу превращает его в предпочитаемое объяснение. Иначе говоря, он уличает оппонентов в том, что они заранее знают, кто изготовил орудия, но сам тоже заранее знает, кто не мог их изготовить.

Раздел об Олдувайском ущелье развивает ту же аргументацию на материале зинджантропа, Homo habilis, каменных орудий и знаменитых находок семьи Лики. Бауден обращает внимание на скелет современного типа, найденный Хансом Реком, на канамскую челюсть и на ранние культурные артефакты. В приложении к этой части подробно пересказывается спор о скелете Река: автор подчеркивает, что кости были вцементированы в породу и что сам Рек специально проверял возможность позднего захоронения. Для Баудена подобные случаи являются подтверждением главной темы третьей главы: когда анатомически современный человек оказывается «слишком рано», доказательства начинают толковаться так, чтобы устранить противоречие. Одновременно он использует орудия и возможные бола как признак человеческого интеллекта и потому как аргумент против их связи с обезьяноподобным существом. Здесь снова необходимо различать сильный вопрос и более слабый ответ: вопрос о том, кому именно принадлежит археологическая индустрия на смешанном участке, может быть вполне законным; вывод, что достаточно сложное орудие само по себе доказывает присутствие Homo sapiens, требует самостоятельного обоснования.

В разделе о находках к востоку от озера Рудольф центральное место занимает KNM-ER 1470. Бауден подробно рассказывает о Ричарде Лики, финансовом и общественном давлении, сопровождавшем экспедицию, реконструкции черепа и спорах о возрасте туфа KBS. Он придает большое значение тому, что ранняя реконструкция казалась ему более человеческой, а рядом находились посткраниальные кости, которые трудно было исключить из диапазона Homo sapiens. Сам автор формулирует свою позицию недвусмысленно: череп 1470 он считает «вполне человеческим», а датировку — запутанной. Особенно характерен для Баудена интерес к институциональным обстоятельствам науки: финансирование, ожидание сенсационных находок, профессиональный престиж и конкуренция для него являются не фоном, а частью эпистемологии. В этом есть важная правда. Ученые остаются людьми, зависимыми от карьеры, школ, грантов и интеллектуальной моды. Но наличие социальных факторов еще не доказывает ошибочность конкретного морфологического или геохронологического вывода. Иными словами, социология знания может объяснить, почему идея стала привлекательной, но не заменяет проверки самой идеи.

Раздел о Хадаре и «Люси» еще сильнее демонстрирует полемический характер труда. Бауден перечисляет сорок процентов скелета Люси, элементы коленного сустава и материал участка 333, после чего заявляет, что все хадарские окаменелости принадлежат различным обезьянам. Он подробно спорит с аргументами от коленного сустава, пропорций конечностей и таза, а также с датировками, и даже технический язык антропологических описаний интерпретирует как средство придать скудному материалу «наукообразие». Здесь риторика уже значительно жестче ранних частей книги. Если в предисловии автор призывал проверить, соответствует ли интерпретация фактам, то теперь профессиональная терминология, грантовая система, эмоциональная реакция на находку и конкуренция исследователей нередко соединяются в единую картину институциональной предвзятости. И все же в этой главе встречается формулировка, очень хорошо выражающая наиболее сильную сторону всей книги: Бауден пишет, что его сомнения вызывают «не сами исходные данные, а те выводы, которые из них делают». Именно в этой умеренной форме его критический принцип заслуживает серьезного внимания.

Последний большой раздел посвящен следам в Лаэтолиле. Бауден внимательно сопоставляет размеры отпечатков, положение большого пальца, свод стопы и характер походки. Он особо выделяет признание исследователя, что отпечатки выглядят «такими современными, такими человеческими», и делает вывод, что следы оставлены настоящими людьми небольшого роста. Эта часть хорошо иллюстрирует способность автора замечать напряжение между описательным языком первичного отчета и популярным образом, сопровождающим его интерпретацию. Но затем Бауден переходит к знаменитым предполагаемым человеческим следам рядом со следами динозавров в русле реки Пэлюкси и делает их важнейшим звеном своей более широкой критики геологической шкалы. Особенно показательно, что значительную доказательную роль здесь играет фильм «Следы в камне» и реакция присутствовавших геологов. По внутренним же критериям самого Баудена это один из наиболее уязвимых участков книги: если автор требует строгой документации, независимой проверки, полного учета альтернатив и отказа от далеко идущей гипотезы при противоречащих ей данных, то визуальное впечатление от следа и свидетельство фильма также должны подвергаться максимально суровой проверке. Здесь его первоначальный научный скептицизм оказывается заметно асимметричным.

Приложение о музейной экспозиции «Место человека в эволюции» подводит к заключению уже не столько научному, сколько культурно-апологетическому. Бауден анализирует девять музейных стендов и утверждает, что сама организация выставки создает впечатление доказанной прямой линии, хотя представленные формы располагаются на разветвлениях схемы. Это завершает логику книги: исходным объектом критики были конкретные кости, затем реконструкции, затем методы датирования и классификации, далее институты научного сообщества, а в финале — образовательная система и массовая коммуникация. Заключение формулирует тезис без каких-либо оговорок: автор считает, что промежуточные формы между человеком и обезьяной не доказаны, причем фрагментарность материала, по его мнению, компенсируется чрезмерным количеством теорий. Отсюда следует и явный богословский итог книги. Только здесь скрытая на протяжении большей части исследования предпосылка становится совершенно открытой: «Если же человек не произошел от обезьяны, то разумная этому альтернатива — Сотворение». Таким образом, все предшествующие двести страниц оказываются отрицательной апологией особого творения человека.

Сильные стороны труда Баудена нельзя сводить лишь к его креационной позиции. Книга учит полезной интеллектуальной дисциплине: спрашивать, что именно было найдено, где и кем; что является самим объектом, а что реконструкцией; какую часть изображения художник получил из кости, а какую добавил; насколько первоначальный отчет отличается от позднейшего пересказа; не произошло ли превращение осторожной гипотезы в учебниковый «факт». Автор проделал значительную работу с литературой своего времени, постоянно возвращается к первичным публикациям, сопоставляет версии и хронологии, обращает внимание на забытые возражения. Его повествование о Пилтдауне особенно эффективно как прививка против наивного сциентизма: история действительно показывает, что коллективное убеждение большого числа компетентных людей может долго поддерживаться ожиданиями эпохи. Еще одно достоинство — способность Баудена отделять популярную визуальную культуру от собственно находок. Для пастора, проповедника или преподавателя этот материал может оказаться полезным напоминанием о том, что иллюстрация в учебнике обладает психологической силой, значительно превышающей ее собственную доказательную ценность. Не случайно вторая глава специально показывает, как из нескольких фрагментов возникает целый портрет, а иногда даже предполагаемый семейный и общественный уклад.

Именно поэтому наибольшую пользу эта книга принесет не тому, кто хочет получить современный учебник по происхождению человека, а тому, кто изучает историю полемики между христианством и эволюционизмом, развитие креационной апологетики, историю палеоантропологических реконструкций и проблему научной объективности. Пастырям и проповедникам она может дать хороший материал для разговора об интеллектуальной скромности, о различии факта и интерпретации и об опасности превращения научной модели в мировоззренческий абсолют. Студентам богословия книга полезна как первичный источник по истории евангельской реакции на эволюционную антропологию XX века. Мирянам, столкнувшимся с категорическими утверждениями о том, будто каждая деталь происхождения человека давно установлена, она способна показать реальную сложность истории исследований. Но для специалистов по естественным наукам ее следует читать именно как историко-полемический труд своего времени. Автор работает преимущественно с научной литературой, доступной до конца 1970-х — начала 1980-х годов; сам состав его библиографии и обсуждаемых открытий показывает хронологическую ограниченность материала. Поэтому использовать книгу сегодня как самостоятельную энциклопедию палеоантропологии без сопоставления с последующими исследованиями было бы методологически неправильно.

Главная богословская слабость книги состоит, как ни парадоксально, в недостатке собственно богословия. Хотя итоговая альтернатива называется Сотворением и весь труд издан в креационном контексте, Бауден почти не строит позитивной доктрины человека. Читатель практически не получает развернутого рассмотрения Быт. 1–2, образа и подобия Божия, единства человеческого рода в Адаме, богословского смысла смерти, связи Адама и Христа в Рим. 5 и 1 Кор. 15, природы телесности, человеческого призвания к владычеству над творением или отношения естественного знания к откровению. Между тем именно эти вопросы должны определять христианскую антропологию. Уничтожение предполагаемого «недостающего звена» само по себе еще не доказывает библейское учение о человеке. Даже если бы каждое палеоантропологическое возражение Баудена оказалось правильным, из этого логически следовало бы лишь, что определенная реконструкция естественной истории нуждается в пересмотре. Чтобы перейти от такого отрицательного вывода к учению о Боге-Творце и человеке как Его образе, необходим самостоятельный богословский аргумент.

С этим связана и более глубокая проблема последней страницы. Бауден переходит от критики свидетельств к утверждению, что основная причина неприятия Сотворения заключается в нежелании признать существование Всемогущего Бога. Такое объяснение может быть верным применительно к некоторым мыслителям, открыто связывающим натурализм с атеизмом, но его нельзя универсализировать. С богословской точки зрения особенно опасно приписывать всем несогласным один скрытый мотив, поскольку мотив человеческого сердца не выводится автоматически из принятой научной модели. Христианский ученый может признавать эволюционные процессы и одновременно исповедовать Бога-Творца; другой христианин может отвергать макроэволюцию именно из верности своему пониманию Писания; третий может занимать промежуточное положение. Эти позиции необходимо оценивать прежде всего по их экзегетическим, богословским и научным аргументам, а не по предполагаемому внутреннему нежеланию признать Бога. Более того, собственный принцип Баудена о подсознательном стремлении исследователя подтвердить свою гипотезу должен быть применен и к креационисту. Эпистемологическое смирение перестает быть смирением, если оно требуется только от оппонента.

Подобная асимметрия заметна и в обращении с источниками. Когда данные поддерживают общепринятую эволюционную схему, Бауден требует чрезвычайно высокой степени доказательности; когда старый или маргинальный источник ставит эту схему под сомнение, автор порой относится к нему заметно благосклоннее. Пересмотр датировки может быть представлен как попытка спасти теорию; изменение классификации — как способ «похоронить» неудобную находку; отсутствие публикации — как замалчивание; публикация — как пропаганда; финансовая поддержка — как источник давления. Так создается система, которую трудно опровергнуть, потому что почти любой возможный ход научного сообщества может быть включен в подтверждение исходной подозрительности. Наиболее ярко это проявляется в поздних главах, где осторожная критика реконструкции постепенно расширяется до резких оценок целых научных дисциплин и институтов; в заключении палеоантропология фактически объявляется псевдонаукой. Такая риторика значительно слабее ранней части книги, где автор был убедительнее именно потому, что ставил конкретные вопросы конкретным свидетельствам.

Особенно важный урок дает сопоставление трех тем: Пилтдауна, неандертальцев и Лаэтоли. В истории Пилтдауна Бауден справедливо показывает, насколько опасны ожидания и авторитет. В истории неандертальцев он справедливо напоминает, что одна неверная реконструкция способна десятилетиями определять массовое воображение. В Лаэтоли он справедливо требует читать описание самих отпечатков, а не довольствоваться картинками. Но затем на каждом из этих участков сам делает шаг дальше доступных данных: достаточно уверенно называет виновника Пилтдаунской мистификации, распространяет патологическую гипотезу на целую неандертальскую популяцию и принимает человеческую интерпретацию древних следов как фактически очевидную. Тем самым книга невольно становится прекрасным учебным пособием не только по ошибкам оппонентов Баудена, но и по универсальности тех интеллектуальных соблазнов, которые он разоблачает. Предубеждение, выбор удобных свидетельств, психологическая сила реконструкции и стремление превратить вероятность в уверенность не принадлежат ни эволюционистам, ни креационистам монопольно.

Для богословского клуба именно такое прочтение представляется наиболее плодотворным. «Обезьянообразный человек — факт или заблуждение?» стоит читать серьезно, но не некритически. Это энергичная, насыщенная фактами, местами почти детективная книга, заставляющая заново задуматься о том, каким образом строится историческое знание о далеком прошлом и насколько легко интерпретация начинает восприниматься как наблюдение. Она особенно сильна там, где Бауден остается верен собственному лучшему принципу: различать исходный материал и вывод. Она становится значительно слабее там, где критика эволюционной реконструкции превращается в уверенность в собственной альтернативной реконструкции или в подозрение относительно нравственных и мировоззренческих мотивов оппонентов. С христианской точки зрения ее важнейший вклад состоит не в том, что она будто бы окончательно опровергает происхождение человека, а в том, что она напоминает о границах человеческого знания. Но христианское учение о человеке нельзя строить на пробелах палеонтологической летописи. Оно стоит на более глубоком основании: человек есть творение Божие, носитель Его образа, падший в Адаме и призванный к восстановлению во Христе. Поэтому вера в Творца не должна зависеть от того, останется ли конкретная окаменелость неклассифицированной или завтра будет найдена новая. В этом смысле книга Баудена ценнее всего тогда, когда побуждает задавать вопросы, и менее убедительна тогда, когда объявляет спор завершенным. Ее следует рекомендовать пастырям, студентам богословия и интересующимся проблемой науки и веры как значимый документ креационной полемики и как упражнение в критическом чтении научных нарративов, но читать ее лучше в диалоге с современной палеоантропологией, философией науки и полноценной библейской антропологией. Тогда ее полемический пафос сможет выполнить полезную функцию: не заменить исследование готовым ответом, а научить христианского читателя одинаково строго проверять и чужие, и собственные аргументы.