Бауэр - История Древнего мира

Сьюзен Уайс Бауэр принадлежит к редкому в современной англоязычной историографии типу автора, который сознательно берётся за жанр «всемирной истории» в одиночку, без коллектива специалистов и без энциклопедической раздробленности на статьи. Американская исследовательница и преподавательница, широко известная прежде всего как одна из создательниц методики «классического» домашнего образования и автор детской серии по всемирной истории, она выпустила в 2007 году в издательстве «Нортон» объёмный труд «The History of the Ancient World», ставший первым звеном задуманного ею многотомного повествования о мировой истории; за ним последовали тома о Средневековье и об эпохе Возрождения. Русский перевод В. Гончарова впервые вышел в 2016 году, а издание АСТ 2024 года, о котором идёт речь, представляет собой первую часть разделённого на тома русского текста: в него вошли главы с первой по сорок вторую, то есть повествование от шумерского Царского списка до падения китайской династии Шан около 1040 года до н. э. Это обстоятельство важно учитывать с самого начала: перед читателем не законченная книга, а примерно половина цельного замысла, и том обрывается без заключения, буквально на сравнительной хронологии к последней главе. Римской империи, Израилю эпохи царей, Персии и классической Греции здесь места нет; зато здесь собрано всё, что относится к самым ранним и самым тёмным векам письменной истории, где свидетельства скудны, датировки зыбки, а граница между историей и преданием проходит буквально через каждую страницу.

Интеллектуальный контекст книги определяется спором, который Бауэр открыто ведёт уже в предисловии. Начинает она не с палеолита и не с неолитической революции, а с живого голоса: около 1770 года до н. э. дочь царя Мари Зимри-Лима, несчастливо выданная замуж, пишет отцу отчаянные письма, и эти глиняные таблички, по мысли автора, сообщают о древнем человеке нечто такое, чего не сообщат никакие «цветовые пятна на карте» безличной предыстории. Отсюда вытекает программный тезис: история начинается там, где начинают звучать голоса людей, а задача историка состоит в том, чтобы понять, почему люди поступали так, как поступали. Черепки и фундаменты для такой задачи недостаточны, а мифы и эпос, напротив, становятся ключом к страхам и надеждам древних. Бауэр формулирует это с полемической остротой: исключение мифов и преданий из круга свидетельств, по её мнению, вырастает из механистического взгляда на человеческую природу и из слепой веры в способность естественнонаучных методов объяснить тайну человеческого поведения. Образ, который она заимствует у историка Джона Кея, становится своеобразным девизом всей книги: «Миф, как говорит историк Джон Кей, – это „дым истории“. Вы можете долго раздувать костер, прежде чем увидите пламя; но когда вы видите дым, самое мудрое – не делать вид, что его там нет». Вместе с тем автор честно признаёт, что история, построенная на рассказах, столь же гипотетична, как и история, построенная на руинах, обещает отмечать места, где меняется характер свидетельств, предупреждает о шаткости всех датировок до Хаммурапи и о том, что Африка, Австралия и Америки получат в её изложении немного места. Показательна и деталь, мимо которой не пройдёт богословски чуткий читатель: Бауэр принципиально пользуется традиционными обозначениями «до Рождества Христова» и «от Рождества Христова», считая бессмысленным отказ от них при сохранении самого отсчёта лет от Рождества. Перед нами, таким образом, не апологетическое сочинение и не конфессиональный учебник, а светская по жанру и методу всемирная история, написанная автором, который не разделяет позитивистского презрения к преданию и потому готов всерьёз слушать и шумерский эпос, и книгу Бытия.

Метод аргументации Бауэр можно описать как синхронное повествование, построенное вокруг личностей и сквозных тем. Главы чередуют регионы, Месопотамию, Египет, долину Инда, Китай, позднее Анатолию и Эгеиду, а переходы между ними («Далеко на востоке…», «Пока минойцы…») создают ощущение единого мирового времени, которое поддерживают и сравнительные хронологии после каждой главы. Через всё повествование проходят несколько вопросов: откуда берётся власть и как она удерживается, как человек противостоит смерти, как природная среда формирует общество и как оседлая цивилизация определяет себя через противостояние кочевнику и чужаку. Именно эти вопросы, а не механическая последовательность династий, придают тысячелетней панораме внутреннюю связность.

Первая часть книги, «Начало истории», задаёт эти темы на материале самых ранних преданий. Глава о происхождении царской власти открывается шумерской формулой о царской власти, спустившейся с небес, и баснословными сроками допотопных царей Эриду, но тут же переводит разговор в плоскость палеогеографии: таяние ледников, подъём Персидского залива, переплетающиеся потоки на месопотамской равнине, которые автор сопоставляет с библейской рекой, разделявшейся на четыре реки (Быт 2:10). Центральный тезис главы парадоксален и запоминается надолго: цивилизация родилась не в изобильном раю, а в суровой среде, где выживание требовало организации. «Только в недружелюбных к человеку условиях по необходимости появляется бюрократия – истинное клеймо цивилизации», пишет Бауэр, и далее показывает, как город мыслился убежищем от хаоса, как шумерский миф о сотворении Эриду можно поставить рядом с рассказом об Эдеме, а конфликт земледельца и пастуха, отразившийся в «Сватовстве Инанны», окажется одной из древнейших тем человеческой памяти. Вторая глава посвящена Потопу, и для богословского клуба это одно из самых любопытных мест тома. Автор заявляет без обиняков: «Историк не может игнорировать Всемирного потопа; это самый универсальный миф из всех, какие сохранило человечество». Она пересказывает аккадскую версию Утнапиштима, вавилонского Атрахасиса и библейское повествование о Ное, признаёт, что совпадений в деталях слишком много, чтобы от них отмахнуться, а затем по очереди разбирает научные гипотезы, от слоя наносов, открытого Вулли в Уре, до черноморской теории Райана и Питмана и постепенного подъёма залива, находя в каждой слабое место. Особенно интересно её замечание о том, что исследователи Месопотамии защищали идею лишь локального наводнения, поскольку всемирная версия философски отвергается: Бауэр тем самым даёт понять, что вопрос закрыт в академии не только по фактическим, но и по мировоззренческим причинам, а униформизм XIX века описан как картина мира, в которой уникальным событиям нет места. Окончательного решения она не предлагает, но склоняется к реальности некоего общего бедствия очень глубокой древности, около десятого тысячелетия до н. э., если предания Америк восходят к той же памяти. Глава завершается признанием, что историк здесь вторгается на территорию теологов и философов, и мотивом утраченного рая из поэмы «Энки и Нинхурсаг».

Следующие главы первой части прослеживают рождение аристократии, империи и философии власти в разных концах Евразии. Послепотопная династия Киша даёт первую точку абсолютной хронологии в лице Энмебарагеси, а легенда о бездетном Этане, взлетевшем на орле за растением рождения, прочитывается как миф о появлении класса, рождённого править. Вавилонскую башню Бауэр истолковывает как память о строительстве городов и о горделивой самонадеянности горожан. Египетская глава рассказывает о переселении людей из высыхающей Сахары в долину Нила, о Чёрной и Красной землях, о навершии булавы царя Скорпиона и палетке Нармера, о двойной короне и египетском понимании мира как равновесия противоположных сил. Индийская глава строится вокруг сказания о Ману, рыбке и ковчеге и о начале Кали-юги в 3102 году до н. э., которое совпадает с переходом деревень Инда к городской жизни; индийский эпос, замечает автор, оценивает возникновение городов как начало нравственного упадка, и глава заканчивается мыслью, что в Шумере путь цивилизации уже увёл людей очень далеко от Эдема. Китайская глава, опирающаяся на Сыма Цяня, излагает предания о Фу Си, Шэнь Нуне, Жёлтом императоре и мудрых царях Яо, Шуне и Юе, которые передают власть по добродетели, а не по крови, и тем самым образуют выразительный контраст с наследственной аристократией Киша.

Вторая часть, «Самые первые», построена как серия первенств: первые записи, первые военные хроники, первая гражданская война, первый эпический герой, первый реформатор, первый диктатор, первый монотеист. Глава о письменности прослеживает путь от печатей и счётных фишек в глиняных «конвертах» к клинописи и иероглифам и приходит к трезвому, почти ироничному выводу: письмо родилось не из многогранности человеческого духа, а из потребности хозяина заявить права на собственность, и лишь потом бухгалтеры передали свой дар рассказчикам. Далее Бауэр реконструирует войну Урука с Кишем по Царскому списку и эпосам, превращая Гильгамеша из литературного героя в узурпатора, строителя стен и неудачливого полководца, а сцену совета старейшин и совета молодых сопоставляет с выбором Ровоама (3 Цар 12). Египетские главы о Первой и Второй династиях рассказывают о царских погребениях в Абидосе с массовыми человеческими жертвами, о мифе об Осирисе, Исиде и Горе, о фараоне как воплощении Гора, а затем о смуте, которая, по мысли автора, показала, что фараон не бог и что его власть оспорима; прекращение жертвоприношений истолковано как симптом пошатнувшейся веры в абсолютную власть живого божества. Глава о «Эпосе о Гильгамеше» сочетает текстологию с экзистенциальной темой: древнейшие шумерские песни не содержали рассказа о Потопе, вставленного позднее, а главными мотивами эпоса оказываются неуверенность шумеров в благе царской власти и страх смерти. Эта же тема продолжается в главе о пирамидах, где ритуальный бег хеб-сед понимается как попытка ритуалом заменить угасающую харизму, ступенчатая пирамида Имхотепа выводится из образа зиккурата, а теории об атлантах и пришельцах высмеиваются с нескрываемым удовольствием. Итоговая формула этой главы относится к числу самых удачных в книге: пирамиды «стоят как памятник – но не визиту инопланетян, а нежеланию египетских царей выпустить из рук власть перед лицом смерти».

Месопотамская линия второй части разворачивает историю власти и права. Урукагина Лагашский, боровшийся с поборами жрецов и чиновников и защищавший вдову и сироту, представлен как первый реформатор, а шумерское понятие amagi, «возвращение к матери», автор с оговоркой называет первой записью идеи свободы; реформа, однако, оттолкнула элиты, и город легко пал перед Лугальзагеси. Саргон Аккадский с легендой о младенце в просмолённой корзине, с новой столицей Агаде, профессиональной армией и заменой местной администрации аккадской становится образцом первого военного диктатора, чья держава пережила основателя благодаря бюрократии. Параллельно описана хараппская цивилизация с её стандартным кирпичом, регулярной сеткой улиц и водостоками, но без расшифрованной письменности, без опознанного храма и без единого известного имени, и Бауэр с присущей ей склонностью к современным аналогиям сравнивает её с безликими боргами из «Звёздного пути». Упадок Древнего царства в Египте, где фараон из воплощения Ра превращается в его сына, а номархи наследственно присваивают власть, и нашествие кутиев, истолкованное в «Проклятии Агаде» как гнев Энлиля на святотатство Нарам-Суэна, подводят к последнему ренессансу Шумера при Третьей династии Ура.

Именно на этом фоне Бауэр помещает две главы, которые для участников клуба станут, вероятно, главным поводом взять книгу в руки: семнадцатую, «Первый монотеист», и восемнадцатую, о первом экологическом бедствии. Уход Фарры и Аврама из Ура вписан в эпоху смут, связанных с кутиями, путь через Харран в Ханаан сопоставлен с кризисом урбанизации в Леванте, голод и сошествие в Египет датированы правлением Ахтоя III, а параллельно излагается царствование Шульги с его провинциями, гимнами и кодексом. Бауэр принимает традиционную раннюю датировку, следующую масоретской хронологии, что для светского историка необычно консервативно, и пересказывает эпизоды с «сестрой», с Агарью, обрезанием, Исааком и Ревеккой. Ключевая формулировка главы звучит так: «По священному приказу он был выделен из остальных, и началось нечто новое: для одного семита из всех один бог поднялся из хаоса политеизма. Аврам стал первым монотеистом». Рядом стоит наблюдение о том, что Бог Книги Бытия был связан с природой, но находился вне её и не управлялся ею, и о том, что обетование было дано Авраму вместе с Сарой. Однако уже в следующей главе, посвящённой засолению полей, нашествию амореев, падению Ура под ударами эламитов и «Плачу об Уре», мотив ухода получает совершенно иное, натуралистическое объяснение: Аврам и Фарра будто бы ушли от бога луны, опасаясь, что он не сможет их защитить, и действительно, этот бог не защитил даже собственного храма. К этой двойственности мы вернёмся ниже.

Третья часть, «Борьба», переносит действие во II тысячелетие до н. э. Египетский Первый переходный период с его голодом и номархом Анхтифи, хвалившимся, что в его номе никто не умер от голода, сменяется Средним царством Ментухотепа и Аменемхета, причём Бауэр показывает, как «Пророчество Неферти» было сочинено задним числом в целях пропаганды, а «Сказание о Синухе» рисует Ханаан землёй, обильной мёдом. Месопотамия после падения Ура превращается в котёл соперничающих городов, Исина, Ларсы, Эшнунны, Ашшура и Мари, из которого постепенно выходят Шамши-Адад со своей Ассирией и осторожный Хаммурапи. Китайская глава о падении Ся показывает, как после Юя знать возвела на трон его сына и тем самым положила начало наследованию по крови, а циклическая модель Сыма Цяня, где добродетель сменяется ленью, упадком и падением, затем запускается вновь с воцарением Тана из рода Шан. Глава о Хаммурапи интересна тем, что знаменитый кодекс прочитан не столько как провозглашение справедливости, сколько как инструмент контроля над покорёнными, с сословным талионом и обилием смертных казней, а конец правления назван диктатурой насилия. Египет при гиксосах предстаёт не жертвой внезапного свирепого вторжения, как у Мането, а страной, пережившей «вторжение изнутри» египтизированных западных семитов, а минойский Крит с его святилищем на Юкте, следами человеческих жертвоприношений, мифом о Минотавре и извержением вулкана на Тире замыкает этот круг: природное бедствие и здесь воспринимается как знак того, что боги отвернулись от царского дома.

Последние восемнадцать глав тома описывают средний и поздний бронзовый век как единую международную систему. Хараппская цивилизация гибнет не от вражеского нашествия, которого не подтверждает археология, а от сочетания природного бедствия, истощения ресурсов и чрезмерной унификации, лишившей общество гибкости; пришедшие позднее арии смешиваются с местным населением, и Бауэр решительно отделяет само слово «арии» от расовых коннотаций, замечая, что поначалу их цивилизация была какой угодно, только не чистокровной. Хеттская держава от Анитты и Хаттусили I до Мурсили I, разорившего Вавилон в 1595 году, превращается в «охоту на царей», где жизнь во дворце опаснее любой войны. Египет при Яхмесе изгоняет гиксосов, причём автор сопоставляет версию Манефона у Иосифа Флавия с автобиографией военачальника Яхмеса и допускает массовый исход мирного населения; далее следуют история Хатшепсут с её сфабрикованным божественным зачатием от Амона и «наполеоновские» походы Тутмоса III. Трёхстороннее соперничество Египта, Митанни и хеттов, где эдикт Телепина о престолонаследии, как прежде кодекс Хаммурапи, не может работать без сильной личности, кончается миром, основанным на страхе. Шанские цари, пять раз переносившие столицу, описаны как власть, которая не рвалась, подобно хеттской, а гнулась, причём перенос столицы при Пань Гэне подаётся как знак слабости, обращённый в освящённую предками традицию. Микенская Греция поглощает минойский Крит после катастрофы на Тире, а миф о Тесее прочитан как отражение этого соперничества.

Центральной для богословского читателя в этой части книги является тридцать вторая глава, «Битва богов». Она начинается с мирного и роскошного правления Аменхотепа III, который делает Ра своим личным божеством, чтобы освободиться от могущественного жречества Амона, и продолжается реформой его сына Аменхотепа IV, ставшего Эхнатоном: культ солнечного диска Атона как единственной силы, новая столица Ахетатон, гимн Атону, стирание имени Амона, закрытие храмов. Бауэр трезво замечает, что, несмотря на смену имени, Эхнатон оставался истинным сыном своего отца, то есть его реформа продолжала политический расчёт против жречества. Затем повествование обращается к Исходу. Страх египтян перед плодовитыми пришельцами объяснён памятью о гиксосах, принятие Моисея египетской принцессой признано правдоподобным, а казни египетские прочитаны как удар по египетскому пантеону: осквернённый Нил был кровью Осириса, тьма закрыла и Ра, и Атона, и именно поэтому, по мысли автора, египетские хроники молчат об Исходе, ведь фараоны не записывали поражений собственных богов. Этот ход совпадает с библейским толкованием казней как суда над всеми богами египетскими (Исх 12:12) и звучит весомо. Важнейшее место главы, однако, относится к сравнению атонизма с верой Израиля, где Бауэр решительно отказывается выводить одно из другого: «Атон – это сила, Атон – это солнце, а иудейский бог никак не идентифицируется с созданным миром, и наверняка никогда не отождествлялся ни с солнцем, ни с луной. Он находится настолько далеко за диском солнца, что невозможно даже начать представлять его. Два монотеистических движения были близки по времени – но не по сути». Годы в пустыне автор называет исторически незаметными, но теологически самыми важными, поскольку там родилась святая книга Израиля. После этой главы Израиль, по её словам, на несколько веков исчезает с международной сцены, и в данном томе к нему больше не возвращаются.

Заключительные главы тома рисуют крушение позднебронзового мира. Амарнская переписка с её жалобами Тушратты и Ашшур-убаллита на недостаток золота показывает брачную и дарственную дипломатию как язык статуса: кто отдаёт принцесс, тот ниже. Митанни исчезает под ударами Суппилулиумы, юный Тутанхамон восстанавливает культ Амона, вдова-царица просит у хеттского царя сына в мужья, а хеттский принц гибнет по дороге. Битва при Кадеше реконструирована подробно и сопровождена анализом последующей пропаганды, после которой Египет, по словам автора, стал империей, где репутация значила не меньше реальной силы. Троянская война рассматривается как событие с зёрнами исторической правды в анахроничных поэмах Гомера и Вергилия; «Ригведа» показывает рождение наследственного жречества как первой подлинной аристократии Индии, причём Бауэр мимоходом отмечает, что Яхве Авраама составляет заметное исключение из закономерности, по которой суровая природа рождает природных богов. Засуха, голод, чума, переселения «народов моря» и перенапряжение имперских ресурсов разрушают хеттскую державу, подрывают Новое царство, где восстановленное жречество Амона в итоге присваивает едва ли не треть плодородных земель и само становится соправителем фараона, погружают Грецию и Месопотамию в тёмные века. Тукульти-Нинурта, похитивший статую Мардука, гибнет от рук собственного сына и знати, что вавилонская хроника толкует как возмездие, а Навуходоносор I, вернувший статую, получает от спасённого бога освящение своей власти. Том заканчивается падением Шан: последний шанский царь, классический тиран у Сыма Цяня, гибнет в огне, а хронисты Чжоу ведут отсчёт новой династии от добродетельного Вэня, а не от завоевателя, так как новый цикл должен начаться с добродетели. Последняя фраза главы о том, что, по мнению китайских хронистов, гниение всегда шло изнутри, неплохо выражает общий вывод Бауэр о судьбе древних царств.

Кому адресована эта книга и какую пользу она способна принести? Прежде всего она обращена к образованному неспециалисту, которому нужна связная панорама древнейшей истории, недоступная в узких монографиях и слишком раздробленная в учебниках, построенных по регионам. Студентам богословских учебных заведений, изучающим Ветхий Завет и библейскую археологию, она даёт полезный фон: на одних страницах встречаются Ур Третьей династии и уход Фарры, Среднее и Новое царства Египта и Исход, Амарна и хетты, крушение бронзового века и появление «народов моря». Пастырям и проповедникам, которым приходится говорить о Потопе, Аврааме или казнях египетских перед слушателями, знакомыми с популярной критикой Библии, книга полезна тем, что показывает, как серьёзный светский историк обращается с этими сюжетами без высокомерия, и одновременно тем, что демонстрирует пределы такого подхода. Читателям, ищущим интеллектуальных ответов, она предлагает трезвый взгляд на религию древнего мира: языческие культы предстают в ней в значительной мере инструментом легитимации власти, и на этом фоне особенно отчётливо видна инаковость Бога, Который не отождествляется ни с солнцем, ни с царём. Наконец, преподавателям истории и родителям, обучающим детей дома, книга подходит как опорный текст: она изначально выросла из образовательного контекста, и сам автор упоминает, что её сын первым использовал её как школьный учебник. Специалистам по истории Древнего Востока она даст немного нового, а в отдельных местах вызовет раздражение, но такой читатель и не является её адресатом.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Первая из них состоит в самой композиции: около полутора тысячелетий истории и пять-шесть цивилизационных регионов удерживаются в единой синхронной картине благодаря нескольким сквозным вопросам, и читатель впервые видит, что Аврам уходит из Ура в то время, когда Шульги правит своей державой, а в Египте царит голод Первого переходного периода, или что Амарнская эпоха связывает Нил, Евфрат и Анатолию в одну дипломатическую систему. Вторая сильная сторона заключается в обилии первоисточников, звучащих прямой речью: письма из Мари, переписка Ибби-Сина и Ишби-Эрры, послания Шамши-Адада сыновьям, надписи Анхтифи и Урукагины, амарнские письма, хеттские эдикты и ассирийские анналы делают древность слышимой. Третья связана с методической честностью. Бауэр различает виды свидетельств, снабжает индийские главы замечанием об источниках, описывающим политизированный спор вокруг теории «арийского вторжения», последовательно разоблачает самовосхваление царских надписей, сопоставляя версии одних и тех же событий, и с последовательностью, которой можно только позавидовать, отвергает расистскую «арийскую» историографию и псевдоисторию об атлантах и пришельцах. Четвёртая сильная сторона особенно ценна для нашей аудитории: защита мифа и предания как законного исторического свидетельства и критика сциентистского редукционизма, а вместе с ними отказ от лёгких рационалистических решений в вопросе о Потопе, внимание к уникальности Бога Авраама, ясное различение атонизма и библейского монотеизма, толкование казней как суда над богами Египта. Наконец, нельзя не отметить литературное мастерство: книга читается легко, ироничные модернизирующие сравнения часто точны, экологические объяснения от засоления месопотамских полей до разливов Нила даны без вульгарного детерминизма, а многофакторные модели крушения Хараппы, минойского Крита и микенской Греции, где внутреннее ослабление систематически предпочитается внешнему завоеванию, учат читателя осторожности.

Тем не менее у книги есть и существенные слабости, и о них стоит сказать прямо. Самая серьёзная методологическая проблема состоит в том, что реконструкции подаются связным сюжетом, а оговорки «вероятно» и «похоже», хотя и встречаются постоянно, тонут в живости рассказа. Три атаки Гильгамеша на Киш, интриги Саргона, психологические мотивы фараонов, подозрения против регента И Иня или Хоремхеба, рассуждения о возможной гомосексуальности Аменхотепа I подаются почти как выводы, и неспециалист едва ли сумеет отличить засвидетельствованный факт от догадки автора. Этому же служит и склонность использовать миф как прямой исторический источник при довольно слабой методологии: бубонная чума выводится из эпитета Аполлона Сминфея, а Тесей у Плутарха признаётся подтверждённым другими историками. Китайские главы почти целиком опираются на Сыма Цяня и поздние тексты, так что проблема историчности династии Ся остаётся по существу за кадром, а логика небесного мандата, лежащая в основе финальной главы, так и не названа своим именем. Корпус вторичной литературы в ряде мест устарел или носит популярный характер. Модернизирующий юмор не всегда уместен: остроты, касающиеся инцеста, интимной жизни царей, проституции и насилия, снижают серьёзность текста, и читатель, привыкший к академической сдержанности, будет ими смущён. Встречаются и фактические неточности: пророк Иона назван современником Ашшурбанапала, хотя по 4 Цар 14:25 он жил веком раньше, при Иеровоаме II; архив Нузи, хурритский и относящийся к середине II тысячелетия, назван набором шумерских законов; Эрих фон Дёникен оказывается шведом, а археолог Брюс Триггер архитектором. Часть этих ошибок, возможно, лежит на совести переводчика, но это не меняет того, что читатель получает их в готовом виде.

С богословской точки зрения главная слабость книги заключается в непоследовательности обращения с Библией. Книга Бытия то служит источником исторической хронологии, позволяющим датировать уход Аврама временем Третьей династии Ура, то оказывается «теологическим объяснением» событий, то уступает место чисто натуралистической мотивировке, когда уход из Ура объясняется разочарованием в бессильном боге луны. Эти три подхода не согласованы между собой, и автор не объясняет, почему в одном месте следует принять призвание, а в другом практический расчёт; между тем Деяния (7:2–4) прямо связывают уход Авраама с явлением Бога славы, а Книга Иисуса Навина (24:2) открыто говорит об идолопоклонстве дома Фарры, на что Бауэр не ссылается, выводя это из ономастики. Монотеизм Аврама сведён ею к избранию одного семита и к этническому обособлению, а обрезание истолковано как знак запрета смешивать кровь с другими народами, хотя обрезанию подлежали и купленные чужеземные рабы (Быт 17:12–13), а сам завет включает обетование благословения всем племенам земным (Быт 12:3) и оправдание верой (Быт 15:6), что совершенно не вмещается в схему этнической замкнутости. Имя Яхве без оговорок связывается с Авраамом вопреки Исх 6:3, а этимология имён Авраам и Сарра, объясняемая через слог божественного имени, не выдерживает лингвистической проверки, тем более что в Быт 17:5 имя Авраама толкуется как «отец множества». В главе о Потопе Быт 1:2 ставится в один ряд с космогониями изначальных вод, Тиамат, миштекскими и индийскими мифами, но автор не замечает принципиального различия: у Бога Бытия нет теогонии, и мир творится не из тела побеждённого чудовища; так же не проведено различие между вавилонским Атрахасисом, где боги насылают воды, потому что людской шум мешает им спать, и библейским повествованием о нравственном суде и последующем завете. Рассказ о Моисее содержит, пожалуй, самое спорное решение книги: вместо того чтобы обсудить вопрос о возможной литературной зависимости Исх 2 от легенды о Саргоне, Бауэр предлагает психологическую гипотезу, будто мать Моисея сознательно разыграла саргоновскую легенду, чтобы поставить сына в один ряд с избранником судьбы, и тем самым обходит как историко-критическую проблему, так и тему промысла. Атонизм назван монотеизмом без оговорок о монолатрии и генотеизме; ранняя датировка Исхода 1446 годом до н. э., основанная на 3 Цар 6:1, подана как наиболее общепринятая, хотя в критической науке господствует поздняя дата или полный скептицизм, и сам вопрос историчности Исхода решён одной фразой без обзора аргументов. Странно и то, что при всей подробности рассказа о позднем бронзовом веке не упомянуты стела Мернептаха с первым внебиблейским упоминанием Израиля, хабиру амарнских писем, тождество пелесетов с филистимлянами и проблема города Раамсес (Исх 1:11), а параллель между пленением статуи Мардука и пленением ковчега в 1 Цар 5 напрашивается, но не проведена. Более общий упрёк касается того, что языческая религия описана почти исключительно функционально, как ресурс легитимации и экономической силы жречества; её внутреннее содержание, космология, представления о спасении, этика, почти не рассматриваются, и потому даже верная мысль об уникальности Бога Авраама остаётся ремаркой, а не развёрнутым тезисом. Наконец, Бауэр называет линейное время «западным порождением», не замечая, что по своему происхождению оно библейское, и упускает возможность противопоставить цикличность Сыма Цяня и индийских юг библейскому пониманию истории как пути к цели, что было бы естественным завершением её же собственной полемики с безличными схемами.

Отдельного разговора заслуживает качество русского издания, поскольку для богословской аудитории оно имеет прямое значение. Текст перевода явно нуждается в редакторской правке. В китайских главах систематически путаются «Жёлтый» и «Хуанхэ», так что возникают нелепые сочетания вроде «Хуанхэый император», династия Ся местами смешивается с Хань, а последний шанский царь назван тем же именем Чжоу, что и сменившая его династия. В библейской ономастике встречаются «Гесем» вместо Сихема, «Ковчег Обетованный» вместо ковчега завета, «иудеи» применительно к эпохе Исхода, когда уместнее было бы говорить о евреях или израильтянах, а слово «бог» в отношении Бога Израиля последовательно пишется со строчной буквы. Встречаются и ошибки, искажающие смысл: в одном месте хеттские индоевропейцы названы наследниками ассирийцев, ушедших в Индию, вместо ариев, в другом государство гиксосов помещено на север вместо хеттов, а фраза об уходе потомков Авраама из Египта «менее чем через сто лет после правления Эхнатона» прямо противоречит принятой самим автором дате 1446 года. Английский переводчик Гомера Э. В. Рью превратился в «И. В. Райю», меры длины и температуры оставлены без пересчёта. Читателю, особенно студенту, следует помнить об этих дефектах и сверять спорные места с оригиналом или со специальной литературой.

В итоге первый том «Истории Древнего мира» Сьюзен Уайс Бауэр можно оценить как добротную, увлекательную и во многом поучительную популярную историю, которая сознательно отказывается от позитивистского пренебрежения преданием и потому особенно интересна читателю, для которого древние рассказы, в том числе рассказы книги Бытия, представляют не только археологический, но и смысловой интерес. Автор не делает из Библии ни учебника хронологии, ни сборника мифов, и в лучших местах книги, в главе о Потопе, в главе о первом монотеисте, в сопоставлении Атона с Богом Израиля, она подводит читателя к самому порогу богословских вопросов, честно признаваясь, что дальше начинается территория теологов и философов. Порог этот она, однако, не переступает, а иногда и отступает от него к натуралистическим и психологическим объяснениям, которые плохо согласуются с её же собственной критикой механистического взгляда на человека. Для богословского клуба книга ценна именно этим напряжением: она даёт широкий и живой исторический фон, на котором можно обсуждать уникальность библейского откровения, и одновременно наглядно показывает, чего не способна дать даже благожелательная светская историография. Читать её стоит внимательно, с Библией и хорошим справочником под рукой, не принимая гипотезы автора за установленные факты и помня о несовершенстве русского перевода, но читать её стоит.