Бауэр - История Древнего мира

Книга Сьюзен Уайс Бауэр «История Древнего мира. От истоков цивилизации до падения Рима», вышедшая по-английски в 2007 году и изданная по-русски в 2011 году в переводе В. Гончарова и Н. Тартаковской почти тысячестраничным томом, принадлежит к жанру, который академическая наука второй половины XX века почти оставила: это связное повествование о всемирной истории, рассказанное одним голосом от первых шумерских царей до Константина Великого. Автор — американская писательница и преподаватель, много лет читавшая литературу в Колледже Вильгельма и Марии и известная прежде всего как соавтор (вместе с матерью Джесси Уайс) руководства по классическому образованию «The Well-Trained Mind», а также детской исторической серии «The Story of the World». Эта биография объясняет и замысел книги: Бауэр пишет не для коллег по цеху, а для образованного читателя, которого университетская специализация лишила целостной картины прошлого. Том открыл многотомную всемирную историю, продолженную затем историей Средних веков и Ренессанса, и сознательно противопоставлен двум господствующим тенденциям: дроблению истории на узкие дисциплины и европоцентричной схеме «Египет — Греция — Рим», в которой Китай и Индия появляются лишь на полях. Для участников богословского клуба книга интересна ещё в одном отношении: она написана человеком евангельской среды, который не делает из истории проповеди, но и не стыдится Библии как исторического свидетельства, и потому позволяет увидеть, как священная история Израиля и рождение Церкви выглядят, будучи вписаны в общий поток древней истории человечества.

Методологическую программу автор излагает в предисловии, и без неё трудно понять всю конструкцию тома. Начинает Бауэр не с неолитических поселений, а с письма царевны Кирум из Мари, жалующейся отцу на сестру около 1770 года до Рождества Христова: история, по её убеждению, начинается там, где можно услышать голос отдельного человека. Отсюда полемика с «обезличенной» историей, написанной пассивными глаголами о поведении человечества вообще, и, что особенно существенно, реабилитация мифа и эпоса как законного исторического источника. Черепки и фундаменты, замечает автор, не открывают окна в душу, тогда как предания хранят страхи и надежды тех, кто их рассказывал; миф, по выражению Джона Кея, есть «дым истории», и мудрый историк не станет делать вид, что дыма нет. Бауэр прямо называет исключение предания из исторического анализа следствием механистического взгляда на человека и слепой веры в методы естественных наук, и в этой полемике христианский читатель без труда узнает знакомую критику позитивистского редукционизма. При этом автор честно признает, что история, построенная на рассказах, столь же гипотетична, как история, построенная на руинах, обещает отмечать момент, когда письменные свидетельства начинают множиться, предупреждает о ненадежности дат до эпохи Хаммурапи и демонстративно сохраняет летосчисление «до Рождества Христова», считая бессмысленным заменять его нейтральными аббревиатурами при сохранении той же точки отсчета. Главный инструмент книги — синхронное повествование: короткие главы переключаются между Месопотамией, Египтом, Индией, Китаем, Эгейским миром, Израилем и Римом, а каждая глава снабжена сравнительной хронологией, позволяющей увидеть, что происходило одновременно в разных концах ойкумены.

Первая часть, названная «Начало истории», посвящена тому, что можно назвать генеалогией власти. Отправной точкой служит шумерский «Царский список» с его формулой о царской власти, спустившейся с небес, и геологический фон таяния ледников и наступления Персидского залива. Центральный тезис формулируется уже здесь и пройдет через весь том: цивилизация родилась не в раю изобилия, а во враждебной среде, где выживание требовало управления водой и распределения излишков, и потому бюрократия и принуждение суть ее подлинное клеймо. Эриду, первый город, сопоставлен с Эдемом, а библейская река с четырьмя рукавами из второй главы Бытия соотнесена с реальной гидрографией Междуречья. Глава о Потопе, одна из самых значимых для нашего читателя, излагает параллельно шумеро-аккадский рассказ об Утнапиштиме, повесть об Атрахасисе и повествование о Ное, затем прослеживает историю научных гипотез от геологов XIX века и униформизма до локального потопа Вулли и гипотезы о прорыве Босфора, и каждую гипотезу автор критикует. Универсальность предания о Потопе, встречающегося от Индии и Китая до Мезоамерики, заставляет ее признать, что историк не вправе его игнорировать, а в примечаниях она отвергает прямую зависимость Бытия от шумерского мифа, предпочитая видеть в рассказах независимую память об одном изначальном событии. Далее Бабель прочитан как память о гордыне обнесенных стенами городов, наследственная власть рождается в Кише вместе с легендой о бездетном Этане, Египет объединяется под Нармером, в Индии предание о Ману и начале Кали-юги выражает тревогу созревшего общества, а китайские мудрые цари, передающие власть не сыновьям, а достойным, создают первый контраст между наследованием по крови и наследованием по добродетели.

Вторая часть, «Самые первые», построена как серия «первых» явлений: первые записи, первые военные хроники, первая гражданская война, первый эпический герой, первый реформатор, первый военный диктатор, первые вторжения варваров, первый монотеист, первая экологическая катастрофа. Письменность, по Бауэр, выросла не из многогранности человеческого духа, а из потребности сказать «это мое, а не твое»; Гильгамеш предстает и как реальный правитель Урука, и как герой эпоса о тщетности поиска бессмертия; египетская теология царской власти, связанная с мифом об Осирисе и Горе, раскрывается через ритуалы хеб-сед и пирамиды, которые автор называет памятником не инопланетянам, а нежеланию фараонов выпустить власть из рук перед лицом смерти. Здесь же трезвое разоблачение псевдоисторических теорий об Атлантиде и космических пришельцах, рассказ об Урукагине из Лагаша с его защитой вдов и сирот и словом «amagi», первой записью идеи свободы, история Саргона Аккадского с легендой о младенце в просмоленной корзине, анализ хараппской цивилизации с ее «навязчивым единообразием», распад Древнего царства Египта, «Проклятие Агаде», где нашествие кутиев осмыслено как орудие божественного гнева за святотатство, и, наконец, засоление полей Шумера, ставшее причиной гибели Третьей династии Ура.

Именно в эту ткань вплетена семнадцатая глава, «Первый монотеист», которую можно считать богословским ключом ко всему тому. Уход Фарры и Аврама из Ура датирован, вслед за традиционной библейской хронологией, временем вскоре после 2166 года и синхронизирован со смутами кутийского периода и возвышением Ур-Намму. Бауэр предлагает двойное объяснение: политико-бытовое, связанное с бегством от варваров и нестабильности, и собственно библейское, согласно которому Аврам услышал голос Бога. Перемена имен на Авраам и Сарра понята как передача права собственности Богу, обрезание как знак обособленности, а то, что обетование дано Аврааму и Сарре вместе, объясняет, почему сын Агари не может стать наследником завета. Итоговая формула автора звучит так: «По священному приказу он был выделен из остальных, и началось нечто новое: для одного семита из всех один бог поднялся из хаоса политеизма. Аврам стал первым монотеистом». Не менее существенно и другое наблюдение: «Бог Книги Бытия был связан с природой, но находился вне природы и не управлялся ею». Тем самым Авраам не помещен в мифологическое гетто, а введен в общий исторический рассказ, и трансцендентность Бога Израиля противопоставлена природным божествам Месопотамии. Впрочем, уже следующая глава переосмысляет тот же уход натуралистически: Аврам и Фарра будто бы перестали поклоняться богу Луны, опасаясь, что он не сможет их защитить, и к этой двойственности мы еще вернемся.

Третья часть, «Борьба», охватывает II тысячелетие до Рождества Христова, эпоху, когда цивилизации впервые сталкиваются друг с другом. Египет Среднего царства с его «Повестью о Синухе», империя Хаммурапи и его законы, понятые одновременно как справедливость и как вожжи контроля, нашествие гиксосов, в которых автор видит давно египтизированных западных семитов Авариса, минойский Крит и извержение Тиры, распад Хараппы и приход ариев (расовое прочтение которого Бауэр решительно отвергает), возвышение хеттов, изгнание гиксосов Яхмесом, правление Хатшепсут с ее фабрикацией божественного зачатия, кампании Тутмоса III, Митанни, шанский Китай с его гадательными костями, микенская Греция и Троянская война, «Ригведа», крушение бронзового века около 1200 года с «народами моря», засухами и, вероятно, эпидемиями, темные века Греции и Месопотамии, падение Шан. Сквозная аналитическая тема этой части — то, что автор называет «циклическим доказательством» легитимности: царь прав, потому что победил, а победил, потому что боги на его стороне. Хаттусили III пишет «Извинение», Рамзес II превращает ничью при Кадеше в триумф на девяти рельефах, Навуходоносор I возвращает статую Мардука и тем самым доказывает свое право на власть. Бауэр последовательно учит читателя читать царскую пропаганду против течения, и этот навык окажется очень полезен при чтении любых древних текстов.

На этом фоне особенно выразительна тридцать вторая глава, где реформа Эхнатона сопоставлена с Исходом. Атонизм автор называет путем к монотеизму, но объясняет его политически, как продолжение отцовской борьбы со жречеством Амона и сакрализацию фараона как единственного знающего бога. Затем следует решительное разграничение: «Иудейский бог, пусть и не антропоморфен, но четко персонален. Атон – это сила, Атон – это солнце, а иудейский бог никак не идентифицируется с созданным миром, и наверняка никогда не отождествлялся ни с солнцем, ни с луной. Он находится настолько далеко за диском солнца, что невозможно даже начать представлять его. Два монотеистических движения были близки по времени – но не по сути». Популярная со времен Фрейда теория о Моисее как ученике Эхнатона в примечаниях прямо отвергнута как ненаучная. Сам Исход изложен по Пятикнижию без минималистского скепсиса: угнетение объясняется страхом перед плодовитыми азиатами после травмы гиксосов, казни египетские прочитаны как поражение египетских богов, молчание египетских источников объяснено жанром царских надписей, дата 1446 год выведена из Третьей книги Царств и названа наиболее принятой, а годы в пустыне охарактеризованы как исторически незаметные, но теологически самые важные, потому что именно тогда родилась священная книга Израиля.

Четвертая часть, «Империи», открывается китайской концепцией Мандата Неба, которую Бауэр разбирает как блестящую и опасную идею: Мандат оправдывает войну, но становится заложником ее исхода. «Махабхарата» прочитана как память о переходе от клана к наследственной монархии. Сорок пятая глава, «Сын Давида», излагает историю Израиля от Синая до раскола: скрижали поняты как два экземпляра договора в духе древних сюзеренных соглашений, Синай назван краеугольным камнем национальной идентичности, падение Иерихона изложено с поэтическим принятием как конец шеститысячелетнего ожидания врага, стены которого рухнули сами собой. Давид у Бауэр предстает фигурой подчеркнуто земной: жесткий воин, двойной агент у филистимского Анхуса, завоеватель Иерусалима через водовод, человек исступленной страсти. Соломон — строитель, организатор двенадцати округов, разрушивших племенную структуру, обладатель непомерного гарема и автор трудовой повинности, приведшей к расколу при Ровоаме. Итог автор подводит анахроничной, но запоминающейся аналогией: «В более близкие к нам времена Давид стал бы американским миссионером, который говорит на многих языках и подвержен видениям и обморокам; Соломон же – популярным проповедником в провинциальной церкви, завлекающим на свои проповеди огромную и все более растущую паству, убежденным, что масштаб и богатство его предприятия одобрены благословением Господа». Параллельно рассказана история Египта, где ливиец Шешонк, отождествленный с библейским Сусакимом, уносит сокровища Храма, а в следующих главах Омри и Ахав оценены по стеле Меши и битве при Каркаре, Илия и Михей показаны как противники царского ваализма, а Ииуй найден на Черном обелиске Салманасара III.

Ассирийский раздел книги, пожалуй, лучше всего демонстрирует ее способность вписывать библейскую историю в международный контекст. Тиглатпаласар III реформирует империю, Саргон II в 721 году берет Самарию и переселяет израильтян, и Бауэр называет депортацию родом геноцида, направленного не на личности, а на национальное самосознание; отсюда она выводит и «потерянные колена», и происхождение самаритян. Поход Синаххериба против Езекии изложен по Четвертой книге Царств и Исаии с подробным разбором речи рабсака под стенами Иерусалима; анналы ассирийского царя, хвастающегося, что запер Езекию в Иерусалиме, как птицу в клетке, автор читает как скрытое признание неудачи, а библейское известие о поражении ассирийского войска ангелом сопоставляет с Геродотом и его мышами, предлагая естественное объяснение эпидемией. Затем следуют Асархаддон и его пропагандистская переработка истории разрушения Вавилона, Ашшурбанапал как библиофил, собравший тысячи табличек, разорение Фив, увиденное глазами пророка Наума, падение Ниневии и гибель Иосии у Мегиддо в попытке остановить фараона Нехо.

Нововавилонские и персидские главы приводят повествование к пленению. Навуходоносор II превращает Иудею в вассала, Иоаким сжигает свиток Иеремии, Иехония живет в Вавилоне на царском довольствии, подтвержденном табличками, Лахишские остраконы фиксируют гаснущие сигнальные огни, и в 587 году Храм сожжен, а с ним начинается диаспора, длившаяся два тысячелетия. Рассказ о безумии Навуходоносора из четвертой главы Даниила автор считает сильно преувеличенным позднейшей традицией, однако завершает главу признанием, что Даниил дает теологический комментарий к судьбе царя: люди страшатся царской власти, потому что, завладев ею, человек ею же разрушается, а Израиль когда-то избрал царей против воли собственного Бога. Глава о Кире разоблачает идеализированный образ Ксенофонта и показывает, что и Кир держал империю силой и страхом, хотя действительно создал новое государство, в котором народы не обязаны были становиться персами. Падение Вавилона дано по Ксенофонту и по пятой главе Даниила, причем Валтасар признан историческим соправителем, а указ Кира, возвращение храмовой утвари и плач старцев на закладке Второго Храма изложены по Книге Ездры с заметным сочувствием. Параллельно разворачиваются истории Спарты, где закон, призванный уйти от восточного абсолютизма, превзошел его, Афин с законами Дракона и реформами Солона, ранней Римской республики, Махавиры и Будды, учение которого автор понимает прежде всего как антибрахманскую позицию, Конфуция и Сунь-цзы как двух философий порядка, через долг и через страх, и, наконец, Персидских войн, в которых греческий мир впервые объединяется общими обычаями и языком.

Пятая часть, названная «Идентичность», выводит на первый план вопрос, к которому подводила вся книга: чем, кроме силы, можно удержать вместе разнородные народы. Надгробная речь Перикла прочитана как призыв к преданности не царю, а идее; Рим после галльского разграбления строит лестницу гражданства, Цинь при Шан Яне создает систему круговой поруки и доносов, а Мэн-цзы и даосы предлагают философские ответы на хаос Воюющих царств. Александр Македонский, по Бауэр, все делал силой оружия и все же страстно желал признания по свободной воле завоеванных; его империя без бюрократии и столицы неизбежно распадается в войнах диадохов. Ашока после Калингской бойни пытается связать подданных общей дхаммой, Ши Хуан-ди стирает память о раздробленности сожжением книг, Рим поглощает эллинистический мир в Пунических и Македонских войнах. Автор прямо сопоставляет эти решения, показывая, что религия, культура, право и террор служили в разных частях мира одной задаче.

Для нашего читателя особенно важна семьдесят четвертая глава, посвященная Антиоху IV Епифану и восстанию Маккавеев. Бауэр подчеркивает, что для иудеев, веривших не только в единого Бога, но и в отличие Его сути от человека, эллинистический синкретизм, отождествлявший Яхве с Зевсом и обожествлявший царя, был страшным богохульством; приведены мученицы, сброшенные со стены вместе с младенцами, и партизанская война Иуды. Затем повествование ведет через Гракхов, Мария и Суллу, Спартака, Помпея, вошедшего в Храм, Цезаря и Августа, чей принципат автор называет терминологическим трюком, а предсмертные слова о «комедии жизни» читает как признание того, что роль защитника Республики была игрой. Ирод Великий, перестройка Храма, раздел царства между сыновьями и введение римского префекта создают историческую рамку евангельских событий, а в синхронной китайской главе Ван Ман использует знамения Небесного мандата, Гуан У-ди восстанавливает Хань, и буддизм приходит в Китай «сверху», как религия элиты.

Рождение христианства появляется в восемьдесят первой главе внезапно и почти мимоходом: пока Тиберий терроризирует Рим, в далекой Галилее бродячий пророк Иисус все более раздражает влиятельных священников Иерусалима, оспаривая их контроль над религиозной жизнью народа. Суд над Ним подан как перестраховка Ирода Антипы и Пилата перед подозрительным императором, а распятие как стандартная римская казнь мятежников, сходная с казнью сторонников Спартака. Затем автор неожиданно уходит на Восток, к Кушанскому царству и царю Гондоферну, чья историчность подтверждена монетами, и пересказывает апокрифические «Деяния Фомы». Отсюда начинается собственно тема христианской идентичности: Павел, римский гражданин и иудей, учит о смерти старого человека и воскресении нового, а его слова о единстве во Христе, по Бауэр, означают не упразднение народности, пола и социального положения, а новую, внутреннюю идентичность, надстроенную над прежними. Калигула, требующий поклонения своим статуям, делает двойную лояльность иудеев невозможной, а Нерон после пожара 64 года превращает христиан в козлов отпущения; казни Петра и Павла описаны по Сульпицию Северу.

Восемьдесят вторая глава открывается разрушением Иерусалима и Масадой, затем показывает Домициана, который первым открыто назвал себя господином и богом, окончательно сбросив маску республиканского правления, и переписку Плиния с Траяном о христианах. Именно здесь автор формулирует, на наш взгляд, центральное для нее различие между иудейской и христианской верой. Вера иудеев со времени Авраама связана с обетованной землей и поэтому неизбежно имеет политическое измерение, тогда как «христиане никогда не имели собственной страны: царство, о котором они говорили, было царством духа, существующем в другом измерении, параллельно царствам земных народов. Это был город без фундаментов, строителем которого являлся сам бог – как изложили это авторы книг Нового Завета». Восстание Бар-Кохбы и вал Адриана знаменуют конец римской экспансии и самой идеи расширяющейся идентичности. В синхронных главах о поздней Хань евнухи, получившие право усыновления, превращаются в клан, а даосская милленаристская секта Желтых Повязок разрушает династию; в Риме же система усыновлений от Адриана до Марка Аврелия, соединявшая ясность преемственности с выбором достойнейшего, рушится при Коммоде, а эдикт Каракаллы 212 года, давший гражданство всем свободным жителям, показывает, насколько пустой стала римская идентичность, сведенная к правовой защите в обмен на налоги.

Последняя, восемьдесят пятая глава, «Спаситель империи», служит сознательной развязкой всей книги. Ардашир основывает династию Сасанидов, и зороастризм, ставший государственной религией, превращается в мощный организатор нации, делая каждого подданного воином в войне против дэвов. Рим тем временем переживает кризис III века: готы, пленение Валериана Шапуром, череда убитых императоров, тетрархия Диоклетиана, попытка сделать предметом верности не личность правителя, а идею имперской власти, и новый хаос после возвращения армии к наследственному принципу, который автор возводит к давним дням Этаны в Шумере. Константин у Бауэр ищет более весомое знамя и размышляет, не сделать ли покровителем одного из богов, как это сделал Шапур в Персии; видение креста и сон перед битвой у Мильвийского моста изложены по Евсевию с замечанием о его осторожности. Применение Евсевием Песни Моисея к гибели Максенция автор оспаривает: эти слова принадлежат народу, судьба которого была связана с политическим существованием, «чего у христиан не было никогда». Итог звучит как вывод всего тома: «Христианство сделало то, чего Рим так никогда и не смог: оно распространилось от земли, где возникло, от крохотного ростка в виде маргинального иудейского культа, и стало идентификацией, которая стянула в единое целое иудеев, язычников, фракийцев, греков, сирийцев и римлян». Константин поставил на эту идентичность как на ключ и цемент, удерживающий людей вместе, и книга заканчивается словами: «Это стало концом старого Рима. Но это был шаг к возникновению чего-то гораздо более могущественного – как в добре, так и во зле».

Такая композиция определяет и круг читателей, которым книга принесет наибольшую пользу. Прежде всего это студенты богословских учебных заведений и преподаватели библейских дисциплин, которым постоянно недостает живого исторического фона: Бауэр позволяет увидеть Авраама на фоне распада Третьей династии Ура, Исход на фоне Амарнской эпохи, царство Давида в вакууме, образовавшемся после крушения великих держав бронзового века, пророков VIII–VI веков между Ассирией, Египтом и Вавилоном, книгу Даниила рядом с Набонидом и Киром, межзаветный период рядом с Птолемеями и Селевкидами, а Евангелия рядом с Иродом, Тиберием и Пилатом. Пасторам и проповедникам книга даст множество синхронизмов и деталей, оживляющих библейский текст, от речи рабсака до Лахишских остраконов и Черного обелиска, хотя каждую такую деталь благоразумно проверять по специальным комментариям. Мирянам, ищущим целостного представления о древнем мире, она предлагает редкую для русскоязычной литературы возможность прочесть историю Китая и Индии в одном потоке с историей Средиземноморья, а преподавателям истории в христианских школах — удобный образец нарратива, уважительного к религиозным источникам и вместе с тем критичного к любой пропаганде. Специалистам по истории древнего мира или Церкви книга даст немного нового: она опирается главным образом на вторичную литературу и требует проверки фактов, но как введение и как карта для дальнейшего чтения, с обширной библиографией, она весьма полезна.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Первая из них — сама цельность замысла: Бауэр действительно удается провести через тысячи лет и десятки культур несколько сквозных вопросов — о природе и легитимации власти, о наследовании по крови и по достоинству, о том, чем скрепляется общество, если не страхом, — и подвести их к финалу, где христианская идентичность оказывается ответом на вопрос, на который не смогли ответить ни Ассирия, ни Персия, ни Рим. Вторая — синхронный сравнительный метод, который порождает подлинно плодотворные сопоставления: Александр и Ашока, Ши Хуан-ди и Август, римские усыновления и ханьские евнухи, зороастрийская государственная религия Шапура и выбор Константина. Третья — внимательная работа с первоисточниками, которые обильно цитируются: от шумерских плачей и Амарнского архива до Фукидида, Сыма Цяня, Лактанция и Евсевия, а также последовательное обучение читателя критическому чтению царских надписей, где подробности победы нередко выдают поражение. Четвертая — методологическая трезвость в отношении псевдоистории и расовых мифов при одновременном уважении к преданию как свидетельству. Для христианского читателя особенно ценно, что Библия здесь выступает полноправным историческим источником, а не объектом заведомого недоверия: автор принимает традиционную датировку Авраама с оговоркой о ее приблизительности, раннюю дату Исхода, историчность завоевания, отвергает теорию заимствования рассказа о Потопе и фрейдовского «Моисея», четко различает атонизм и библейский монотеизм, а в финале признает за христианством уникальную объединяющую силу без снисходительного редукционизма. Наконец, это просто увлекательная проза, ироничная, живая, способная удержать внимание читателя на протяжении почти тысячи страниц.

Однако именно эти достоинства оборачиваются рядом слабостей, и о них необходимо сказать прямо. Стремление к живости повествования приводит к постоянной психологизации: мотивы Гильгамеша, Саргона, Хатшепсут, матери Моисея, якобы сознательно разыгравшей легенду о Саргоне, Пилата, Марка Аврелия и Константина реконструируются с уверенностью, на которую источники не дают права, а гипотезы вроде гомосексуальности Аменхетепа I или инцеста Эхнатона подаются почти как факты. Анахроничные аналогии с Джимми Картером, Наполеоном, леди Макбет, Зорро и американскими проповедниками оживляют текст, но размывают дистанцию, необходимую историку, а аналогия, в которой Давид уподоблен американскому миссионеру, а Соломон — популярному проповеднику, собирающему огромную паству, и грубоватая передача совета молодых Ровоаму способны задеть церковного читателя. Источниковедческая критика неравномерна: Геродот и Ксенофонт разоблачаются, тогда как Плутарх, Ливий, Светоний и «История Августа» пересказываются почти как стенограмма событий. Опора на популярную вторичную литературу порождает и прямые фактические ошибки: Ашшурбанапал будто бы гневается на пророка Иону, хотя их разделяет столетие; хурритские документы Нузи названы шумерскими законами; Помпей якобы заглядывает в Ковчег Завета, которого во Втором Храме не было; Иуда Маккавей объявлен царем, хотя царский титул впервые принял Аристовул I; Диоклетиан будто бы сразу по воцарении издает эдикт против христиан, тогда как Великое гонение началось почти через двадцать лет; в рассказе о суде над Иисусом роль Ирода Антипы преувеличена в ущерб евангельскому повествованию, где решающий приговор выносит Пилат.

Более глубокая проблема книги — функционалистский взгляд на религию. За немногими исключениями религия у Бауэр есть прежде всего механизм легитимации и интеграции: «рука Мардука», Мандат Неба, дхамма Ашоки, зороастризм Сасанидов и, в конечном счете, христианство Константина оказываются вариантами одного политического инструмента, а вопрос об истине веры остается за скобками. В отношении Израиля это порождает характерную двойственность. В семнадцатой главе призвание Авраама есть «священный приказ», а в восемнадцатой уход из Ура объясняется страхом перед бессилием бога Луны; обрезание и выбор жены Исааку прочитаны в этническом, «кровном» ключе, тогда как семнадцатая глава Бытия говорит о завете и включает в него иноплеменных рабов; рассказ о Потопе поставлен в ряд мифов без обсуждения принципиального различия между нравственной причиной суда в Бытии и капризом Энлиля, хотя материал для такого сравнения автор сама приводит. Пророки — Исаия, Иеремия, Илия — выступают преимущественно как придворные советники и политические оппоненты царей, а их богословская критика власти, вера в Промысел и завет как богословская категория почти не звучат. Безумие Навуходоносора отнесено к «библейской мифологии», при этом не учтены кумранская «Молитва Набонида» и пребывание Набонида в Тейме, которые автор описывает в следующей же главе и которые составляют классический аргумент в пользу исторического ядра рассказа, а Валтасар из пятой главы Даниила, напротив, признан историческим без всякой попытки согласовать эти оценки. Тезис о том, что Израиль одним из первых объединил в своих законах роли пророка, священника и царя, прямо противоположен библейскому разделению этих служений, за нарушение которого был наказан Озия; их соединение исповедуется христианами лишь во Христе. В межзаветном материале отсутствует внутреннее измерение маккавейского кризиса — эллинизаторская партия, гимнасий в Иерусалиме, очищение Храма и Ханука, — а связь с видениями Даниила о «мерзости запустения», столь важная для премилленаристского чтения пророчеств, вовсе не проведена.

Особого разговора заслуживает финальный тезис книги. Христианство в изложении Бауэр появляется почти эпизодически — несколько абзацев об Иисусе, апокриф о Фоме, Павел, гонения Нерона, письмо Плиния — и вдруг в последней главе объявляется ключом ко всей эпохе. Между этими точками отсутствуют рост Церкви, апологеты, мученики II–III веков, первое общеимперское гонение Деция, о котором сказано лишь то, что он пал в битве с готами, Миланский эдикт; утверждение о том, что христианская идентичность за три века доказала свою силу, оказывается выводом, не подготовленным самим повествованием. Кроме того, противопоставление иудейской веры, связанной с землей, и христианского «царства духа, существующего в другом измерении», выглядит богословски односторонним. Оно не учитывает ни ожидания телесного воскресения, ни новозаветной эсхатологии видимого Царства, о котором апостолы спрашивали Воскресшего, ни продолжающихся обетований Израилю, а утверждение о том, что после Масады пали остатки старого народа Израиля, для читателя, разделяющего премилленаристские убеждения, звучит особенно спорно. Показательно, что в русском тексте ссылка на Послание к Евреям искажена: Авраам ожидал города, «имеющего основание», тогда как в книге он превращен в «город без фундаментов». Наконец, константиновский поворот оценен одной фразой «как в добре, так и во зле»; для баптистской аудитории, наследующей традиции отделения Церкви от государства, это скорее приглашение к собственной дискуссии, чем ее итог, и жаль, что автор, всю книгу размышлявшая о религии как инструменте власти, не задает этот вопрос самому христианству: что случилось с Церковью, когда ее вера стала цементом империи.

Отдельно следует сказать о русском издании. Перевод местами небрежен, и часть ошибок, по-видимому, принадлежит не автору, а переводчикам и редакторам. Династия Ся в нескольких местах названа Хань, мудрый царь Шунь превращается в «Шан», государство Цзинь в «Инь», израильский царь Осия в «Иосию», Ииуй в «Иегуду», аккадцы Саргона названы «шумерами с севера», Маккавейские книги — «апокрифическими песнопениями». Израильтяне эпохи Исхода последовательно именуются «иудеями», библейский Бог почти везде пишется со строчной буквы, а Цезарь после смерти оказывается «причисленным к лику святых». В электронных версиях книги, кроме того, утрачены сравнительные хронологии и карты, без которых синхронный замысел автора заметно теряет в ясности. Все это не отменяет ценности труда, но требует от читателя внимательности и готовности сверяться с другими изданиями и справочниками.

В итоге «История Древнего мира» Сьюзен Уайс Бауэр — это не академический учебник и не богословский трактат, а увлекательное и честное по замыслу повествование, которое возвращает читателю ощущение единства человеческой истории и показывает библейскую историю не как изолированный остров, а как часть общего потока событий, в котором ее уникальность становится только виднее. Автор не дает провиденциального прочтения истории и сознательно остается в границах светского историописания, но ее сквозная тема — неспособность власти, основанной на крови, страхе и ритуале, создать прочное единство людей — невольно подводит читателя к библейской критике царской власти, от предостережения Самуила до видений Даниила. Для участников богословского клуба книга может стать хорошим спутником при чтении Ветхого Завета и истории ранней Церкви, полезным материалом для разговора о пределах функционалистского подхода к религии и о судьбе Церкви после Константина, при условии, что читатель будет держать рядом Библию и критически относиться к психологическим реконструкциям, отдельным фактическим неточностям и недостаткам русского перевода.