Гомберг - Баух - Апология небытия

Небольшая книга Эфраима Бауха и Леонида Гомберга «Апология небытия. Шломо Занд: новый миф о евреях», вышедшая в Москве в 2011 году в издательстве «Библиотека „Единая книга“» скромным тиражом в тысячу экземпляров, принадлежит к тому жанру, который трудно назвать академическим, но невозможно и списать на чистую публицистику. Это ответ, причем ответ быстрый и горячий, на одно из самых шумных сочинений по еврейской истории начала XXI века. Книга тель-авивского историка Шломо Занда, вышедшая на иврите в 2008 году, через год появившаяся по-английски под заглавием «The Invention of the Jewish People», а в 2010 году изданная в русском переводе издательством «Эксмо» как «Кто и как изобрел еврейский народ», стала международным бестселлером и предметом ожесточенных споров. Сам Занд, по своей основной специальности исследователь французской интеллектуальной истории и истории кино, предложил применить к еврейскому прошлому ту модернистскую теорию нации, которая связана с именами Эрнеста Геллнера и Бенедикта Андерсона: если нации суть «воображаемые сообщества», сконструированные идеологами XIX столетия, то и еврейский народ с его рассказом о едином происхождении, изгнании и возвращении должен быть понят как продукт сионистской историографии. Отсюда вытекали тезисы, вызвавшие наибольшее возмущение: библейское повествование о патриархах, исходе и Объединенном царстве — поздний литературный вымысел; массового изгнания из Иудеи после римских войн не было; диаспора сложилась главным образом из прозелитов, в том числе из обращенных в иудаизм хазар, тогда как потомками древних жителей Иудеи следует скорее считать местное арабское население Палестины. В Израиле книгу жестко критиковали профессиональные историки еврейского народа, указывавшие, что Занд выдает за «замалчиваемые» открытия давно известные и обсуждаемые в науке вещи, однако за пределами специальных кругов ее успех оказался оглушительным.

Для понимания позиции авторов «Апологии небытия» важно учитывать, что Занд не изобретал скепсиса в отношении библейской истории, а собрал и политически заострил то, что к концу XX века уже сложилось в библеистике и археологии. С 1970-х годов работы Томаса Томпсона и Джона Ван Сетерса поставили под сомнение историчность патриархальных повествований; в 1990-е годы так называемые «минималисты» Копенгагенской и Шеффилдской школ, прежде всего Нильс Петер Лемхе, Филип Дэвис и Кит Уайтлем, стали утверждать, что «древний Израиль» Библии есть литературный и богословский конструкт персидской или даже эллинистической эпохи. Параллельно в самом Израиле Исраэль Финкельштейн предложил «низкую хронологию», передвигавшую монументальные постройки, традиционно связываемые с Соломоном, из X века до н. э. в IX, а его коллега Зеэв Герцог в 1999 году опубликовал в газете «Гаарец» нашумевшую статью, смысл которой сводился к тому, что археология не подтвердила библейской эпохи. Этим взглядам противостояли и противостоят ученые самых разных убеждений, от Уильяма Девера и Амихая Мазара до Кеннета Китчена, так что спор о соотношении Библии и истории вовсе не был закрыт ко времени выхода книги Занда. Именно в эту ситуацию и вступают Баух и Гомберг. Первый из них, по сведениям издательской аннотации, писатель, поэт и переводчик, председатель Федерации союзов писателей Израиля и президент израильского отделения ПЕН-центра, автор многотомной эпопеи «Сны о жизни»; второй — писатель, публицист и популяризатор библейской истории, автор книг «От Эдена до Вавилона», «Дорога на Ханаан» и «Израиль и Фараон». Главный вызов, который они стремятся отразить, двоякий: с одной стороны, речь идет об исторической достоверности библейского повествования, которое Занд и особенно редактор русского издания Александр Этерман объявляют позднейшей мифологией; с другой — о самом праве евреев считаться народом, имеющим общее прошлое. Метод двух авторов при этом существенно различается. Баух пишет памфлет, где ирония, литературная аллюзия и личное свидетельство важнее систематической аргументации, а Гомберг строит научно-популярный очерк, в котором сначала рассказывает историю библейской археологии, а затем шаг за шагом разбирает конкретные утверждения Занда. Само заглавие сборника иронически переворачивает замысел оппонента: перед нами, по мысли авторов, не историческое исследование, а защита небытия, апология того, чего якобы никогда не было.

Очерк Эфраима Бауха носит название «Тюканье топориком, или Критика теории пустоты» и открывается неожиданно: прежде чем обратиться к содержанию книги Занда, автор долго и язвительно разглядывает ее русское издание — глянцевую обложку с семью печатями «Подлинная история», горящий пергамент с фрагментом псалма, картонную менору, рекламные надписи «Мировой бестселлер» и обещание издателей, что скептически настроенный читатель сможет «облегченно вздохнуть», поскольку законы истории не делают для евреев никаких скидок. Этот прием не случаен: для Бауха оформление книги само по себе выдает ее назначение, адресованное не столько ищущему истину читателю, сколько массовой аудитории, давно привыкшей к мысли, что «во всем виноваты евреи». Еще резче Баух обрушивается на предисловие Этермана, который объявляет Занда спасителем еврейской истории от «духовной катастрофы» и в программном пассаже утверждает, что история Израиля искусственно растянута от IX века до н. э. к мифическим праотцам, что исход — миф, завоевание Ханаана — «этиологический вымысел», а израильская культура, письменность и даже древнееврейский язык древнейшего периода полностью вымышлены. Центральный образ очерка Баух заимствует из старой карикатуры в журнале «Нива», где маленький бородатый старичок Толстой тщетно тюкает топориком по подножию огромного памятника Шекспиру. Тюканье по фундаменту великой Книги, пережившей тысячелетия, представляется автору занятием безопасным и эффектным, и ему он противопоставляет другой стук — стук кирок землекопов царя Хизкиягу, пробивавших тоннель от источника Гихон к Силоамскому пруду, о чем свидетельствует высеченная в скале надпись, которую Баух приводит почти целиком. Здесь же он набрасывает собирательный портрет «ниспровергателей», отличающихся напором, неразборчивостью в средствах, выборочностью цитат и громоздкой библиографией, которую читатель не в состоянии проверить, и заключает этот портрет хлесткой формулой, согласно которой ирония у таких авторов превращается в улюлюканье, а обсуждение — в осуждение.

Во второй и третьей частях очерка, озаглавленных «Его ждали» и «Угроза архивам и книгохранилищам», Баух объясняет успех Занда тем, что он востребован «болезнью левизны» современной интеллектуальной культуры, и противопоставляет его претензиям монументальную многотомную «Историю народа Израиля», начатую в 1980-е годы под общей редакцией Вениамина Мазара, в работе над которой участвовали более ста исследователей. Существенно, что автор не защищает наивный позитивизм: он прямо признает условность исторического знания и пишет, что прошлое подобно песку, пересыпающемуся сквозь пальцы, и что «прошлое становится неподлинным в следующий миг после происшедшего события», а потому «тот, кто заявляет, что знает „подлинную историю“, занимается обыкновенной профанацией». Этот тезис оказывается у Бауха обоюдоострым оружием: если претензия на «подлинную историю» несостоятельна, то она несостоятельна прежде всего у того, кто с такой уверенностью отправляет классическую историографию на свалку. Положительную аргументацию Баух выстраивает из хорошо известного эпиграфического и археологического материала: стела Мернептаха с первым упоминанием Израиля, египетские документы, упоминающие кочевые кланы в Ханаане, следы разрушения Хацора в конце бронзового века, остраконы Самарии, Арада и Лахиша. В этом же контексте он задает Занду и Этерману вопрос, который кажется ему решающим: если древнееврейский язык и письменность выдуманы, откуда взялся язык, на котором написан Танах и на котором написана сама книга Занда? Защищая древность еврейского народа, Баух не упускает случая подчеркнуть и культурное неравенство в восприятии наследия: греки давно сошли с исторической сцены, и потому им охотно приписывают даже то, чего они не совершали, тогда как, по его словам, «евреи же не хотят исчезнуть с мировой арены, поэтому у них отнимают даже то, что им принадлежит». Тут же автор разбирает предисловие самого Занда, где тот признает, что не совершил никаких фактических открытий, а лишь заново упорядочил давно известный материал, и сопоставляет его тезис о том, что евреи не являются народом, с советской риторикой борьбы с «космополитами», а слова Занда о том, что без своей разоблачительной миссии он не смог бы жить в Израиле, — с судьбой советских евреев, уезжавших на историческую родину, чтобы жить «не по лжи».

Следующие разделы очерка, «Проблемы идентичности» и «Кто там шагает правой?», переносят спор в область исторической памяти и интеллектуальной генеалогии. Баух напоминает, что еврейская идентичность с предельной четкостью была определена теми, кто клеймил евреев номерами на руке, и что враги еврейского народа, от французских антидрейфусаров до нацистов, никогда не сомневались в том, что имеют дело именно с народом. Затем он показывает, что «новаторство» Занда вторично: задолго до него Кит Уайтлем издал книгу «Изобретение древнего Израиля», а Финкельштейн и Герцог сформулировали тезис о том, что Объединенное царство было позднейшей идеологической конструкцией. Особенно ядовито Баух предлагает повесить в аудитории археологического института портреты Лысенко и Юлиуса Вельгаузена, однако по отношению ко второму он все же справедлив, признавая, что вызов документальной гипотезы в свое время стимулировал первые археологические экспедиции в Палестину и деятельность Уильяма Олбрайта. Попутно он отмечает внутреннее противоречие между редактором и автором: Этерман отрицает в древней истории Израиля решительно все, тогда как Занд допускает реальность некоторых библейских вождей, царей и пророков, лишь перенося смысл их деяний в «совершенно другую эпоху». В шестом разделе, «Приговор „доктора“», Баух обращается к хазарской главе Занда, к его сочувствию гипотезе Артура Кёстлера и к генетическим данным, приводя исследование Гарри Острера, Гиля Ацмона и их коллег «Abraham's Children in the Genome Era», согласно которому основные еврейские популяции диаспоры при всех различиях сохраняют общее ближневосточное происхождение. Заглавный образ раздела — бригадир грузчиков по прозвищу «доктор», который при вывозе в утиль складов марксистско-ленинской литературы вырывал из книг титульные листы, — служит предсказанием судьбы самой книги Занда.

Самые глубокие страницы очерка, на наш взгляд, сосредоточены в седьмом разделе, «Вымышленная письменность». Здесь Баух рассказывает об открытии протосинайских надписей Флиндерсом Петри, о дешифровке Аланом Гардинером слова «баалат», о распространении нового алфавитного письма среди западных семитов и о его пути через греческий и латинский алфавиты к кириллице. Отсюда автор переходит к размышлению, которое придает его памфлету подлинную глубину и звучит почти богословски: малый народ, не обладавший «массой» и потому не подчинявшийся ее слепой воле, был, по его словам, достаточно одинок, чтобы услышать голос Бога, и «этот народец построил свою вечность на таком хрупком и легко стираемом феномене, как Слово, давшее толчок всей мировой письменности». Опираясь на известную мысль Сергея Аверинцева о различии между культурой, выражающей себя в камне, и культурой, выражающей себя в слове, Баух говорит о Танахе как о рукописи, которая «не горит», и о еврейском языке как о «колодце» глубиной в три с половиной тысячи лет, в который погружается каждый израильский ребенок, читающий первую строку книги Бытия так же, как читали ее его предки. Завершающий раздел, «Талуш», предлагает своего рода психологический диагноз: опираясь на рассказ И. Д. Берковича о человеке, оторванном от корней, и на повесть Михи Бердичевского о юноше, жаждущем очиститься от своего происхождения, Баух видит в позиции Занда и его редактора драму человека, который от своих отстал, а к чужим не пристал и потому особенно ожесточенно отталкивается от собственного наследия.

Очерк Леонида Гомберга «Библейская история и современный миф» с подзаголовком «Так были евреи или их „изобрели“?» устроен совсем иначе и состоит из двух частей. Первая, «Голос земли. Два века библейской археологии», представляет собой живой и обстоятельный рассказ об истории открытий, начиная с Месопотамии. Читатель следует за Полем Эмилем Ботта, который искал Ниневию, а нашел Дур-Шаррукин Саргона II, за Генри Лейардом, открывшим Калах, «черный обелиск» Салманасара III с упоминанием израильского царя Иеху и, наконец, дворец Синахериба в Ниневии, за Ормуздом Рассамом и его библиотекой Ашшурбанипала, за Джорджем Смитом, обнаружившим месопотамский рассказ о потопе и имена царей Израиля и Иудеи в анналах Тиглатпаласара III. Далее следуют раскопки Роберта Колдевея в Вавилоне с воротами Иштар и основанием зиккурата, Вальтера Андре в Ашшуре, Эрнеста де Сарзека в Лагаше и Леонарда Вулли в Уре. Существенно, что Гомберг здесь честен: рассказывая об Уре и Уруке, он прямо признает, что следов Авраама и его семьи там не обнаружилось. Затем повествование переходит к находкам, непосредственно соприкасающимся с библейским текстом, — к стеле моавитского царя Меши, которую Гомберг называет важнейшим документом, подтверждающим соответствие библейского рассказа реальным событиям, и к стеле Мернептаха; а затем и к систематическому исследованию Палестины: к Фонду исследования Палестины, к Петри, впервые применившему керамическую хронологию на Тель эль-Хеси, к Макалистеру в Гезере, к Олбрайту и его школе, к поколению израильских археологов — Беньямину Мазару, Игаэлю Ядину, Нахману Авигаду, Иоханану Ахарони — и к свиткам Мертвого моря. Завершается эта часть обзором открытий последних лет: серебряных свитков из Кетеф Хинном с текстом священнического благословения из книги Чисел, булл из раскопок Эйлат Мазар с именами Иеухаля бен Шелемьяху и Гедальяху бен Пашхура, упомянутых в книге Иеремии, печати рода Темех из списка возвратившихся при Неемии, а также спорного «дворца Давида» и стены, датированной ею временем Соломона. Именно из этих находок Гомберг выводит общий принцип своей аргументации: «Если библейское повествование так точно отражает мелкие подробности, то надо думать, что и в описании крупных событий оно сохраняет историческую достоверность».

Вторая часть очерка, «Выхолощенная Библия. Шломо Занд: легенды Зазеркалья», представляет собой собственно полемику. Гомберг начинает подчеркнуто сдержанно: книга Занда «могла бы» стать событием и введением в современную проблематику древней истории Израиля, если бы не ее оформление, кричащее заглавие и реклама, рассчитанная на любителей конспирологического чтива. Он открыто называет себя не историком, а филологом и эссеистом, обещает не ловить Занда на мелких неточностях, пока они не начнут работать на сознательное введение читателя в заблуждение, и, что особенно важно, дает определение самой дисциплины, о которой идет спор. По его словам, библейская история ставит своей целью «распознать, в какой мере Боговдохновенный библейский текст, внеисторический по своему сокровенному смыслу, имеющий совершенно другое предназначение, отличное от простой фиксации фактов, тем не менее, отражает реальные исторические процессы». Затем следует обстоятельное отступление о терминологии, где Гомберг обсуждает понятия «израильтяне», «евреи», «иудеи», предложенный Зандом термин «иудаиты», дело Освальда Руфайзена, «брата Даниэля», которому Верховный суд Израиля отказал в признании евреем по национальности, и советский «пятый пункт», породивший в СССР и России еврейскую общность, вполне реальную в бытовом и номенклатурном смысле, независимо от вероисповедания ее членов, будь то атеисты вроде академика Гинзбурга или христиане вроде Феликса Светова.

Перейдя к содержанию книги Занда, Гомберг показывает, как тот обращается с историографией. Олбрайт упомянут мимоходом, сразу после генерала-любителя древностей Моше Даяна, и аттестован как «сын священника», тогда как его методологические достижения не названы вовсе; Ядин, Мазар и Ахарони обвинены в том, что заставляли «немые артефакты» говорить «в правильном духе»; Петри, Кеньон, Макалистер, Глюк и Зеллин просто отсутствуют. В разборе патриархальной истории Гомберг указывает, что Занд произвольно сдвигает библейскую хронологию, противопоставляет Томпсону работу российских археологов В. А. Сафронова и Н. А. Николаевой и тонко ловит оппонента на фактической ошибке: насмехаясь над «престижным» месопотамским происхождением Авраама из Ура, «Парижа Древнего мира», Занд не заметил, что гонец за невестой для Исаака был отправлен вовсе не в Ур, а в Харран. В рассуждении об исходе он оспаривает остроумную формулу Занда о том, что Моисей вывел рабов «из Египта в Египет», напоминая, что египетский контроль над Ханааном в конце бронзового века держался на гарнизонах в отдельных городах и вовсе не был тотальным, а также ссылается на осторожное суждение Амихая Мазара о субъективности археологических интерпретаций. Здесь же звучит один из самых сильных аргументов книги, по существу совпадающий с тем, что в библеистике называется критерием затруднительности: из объяснений Занда невозможно понять, чем рассказ о рабстве льстит национальному самолюбию, ведь только безумец ради тщеславия стал бы сочинять миф о том, как его предки были рабами на чужбине.

Подробно разбирает Гомберг и картину древнего Ханаана, которую рисует Занд, следуя Тель-Авивской школе Надава Неэмана, Финкельштейна и Герцога, но идя еще дальше: Библия, по Занду, есть не книга, а «библиотека», складывавшаяся с конца VI до начала II века до н. э. в соприкосновении иудейских элит с персидскими вероучениями, система «теологических аллегорий» с «псевдоисторическими» описаниями, которую сионизм превратил в светскую национальную историю. Гомберг указывает, что Занд умалчивает о большей части амарнских городов Ханаана, о списке Тутмоса III после битвы при Мегиддо и о стелах Аменхотепа II, что жители двух горных «образований», говорившие, по признанию самого Занда, на диалектах древнего иврита, у него старательно не названы евреями, и что сравнение Давида с Омри некорректно хронологически, тем более что надпись из Тель-Дана упоминает «дом Давида». Затем полемика переходит к вопросу об изгнании и диаспоре. Здесь Гомберг делает важную уступку: он признает, что изгнание было не однократной акцией, а длительным процессом, что евреи оставались в стране и после арабского завоевания и что старая схема, согласно которой изгнанники последовательно перемещались из Северной Африки в Испанию, а затем в Германию и Польшу, сегодня выглядит наивной. Однако он настаивает, что вопрос о процентном соотношении потомков иудеев и прозелитов в принципе не имеет статистического решения, и ставит вопрос, обращенный уже не к истории, а к смыслу: почему понятие «предки» должно иметь именно этническое, а не духовное и религиозное наполнение? В хазарском разделе Гомберг упрекает Занда в опоре на устаревшую литературу XIX — середины XX века и в полном игнорировании новейших российских работ В. Я. Петрухина, С. А. Плетневой и коллективных хазарских сборников, а также в логике «или — или»; демографический аргумент о том, что к XVI веку еврейское население Западной Европы после череды изгнаний практически переместилось на восток, в Польшу и Литву, призван показать, откуда в действительности взялось восточноевропейское еврейство, при допущении и «встречного движения» из разгромленной Хазарии.

Последний раздел очерка посвящен главе Занда «Сионизм и наследственность». Гомберг замечает, что представления о биологической уникальности народов в XIX и начале XX века были общим местом европейской науки, а не еврейской особенностью, настаивает на различении генеалогической и генетической близости и излагает выводы статьи Анатолия Клёсова о ДНК-генеалогии, согласно которым примерно половина обследованных ашкеназских и сефардских евреев по мужской линии восходит к древнему ближневосточному предковому кругу, а остальные могут происходить и от прозелитов, и от европейцев, «ставших евреями по Галахе». Вновь возвращаясь к предисловию Этермана и к его уверенному «могу» в ответ на вопрос, знает ли он, что происходило в древнем Израиле на самом деле, Гомберг формулирует, пожалуй, самую трезвую методологическую мысль всей книги: «Вменяемый историк выстраивает только версию происшедших событий, которая бытует в науке рядом с версиями, гипотезами, теориями, выдвинутыми другими учеными». Наконец, разбирая тезис Занда о праве любого сообщества, считающего себя народом, на самоопределение, Гомберг обнаруживает в нем скрытое деление народов на «реальные» и «нереальные» и предлагает собственное решение терминологической путаницы, опираясь на статью Даля «Народ», на понятие «суперэтноса» у Льва Гумилева и «цивилизации» у Арнольда Тойнби. Еврейский суперэтнос, по его заключению, продолжает существовать, трансформируясь в диаспоре и укрепляясь в Израиле как «народ, образовавший себя в государство», и эти факты, по словам автора, не нуждаются в доказательствах: «имеющий глаза да увидит».

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем русскоязычным читателям, которые прочли или собираются прочесть Занда и нуждаются в противовесе — не в академическом опровержении, которого книга не дает, а в ориентире, показывающем, где автор нашумевшего бестселлера опирается на давно известные гипотезы, где умалчивает о неудобных фактах и где подменяет историческое исследование политической риторикой. Для пасторов и преподавателей библейских дисциплин в русскоязычной среде, особенно там, где прихожане и студенты сталкиваются с популярными «разоблачениями» Библии, ценной окажется прежде всего первая часть очерка Гомберга: это доступное, увлекательное и в целом достоверное введение в историю библейской археологии, из которого легко почерпнуть конкретные примеры внебиблейских свидетельств — от стелы Меши и «черного обелиска» до серебряных свитков Кетеф Хинном и булл из Города Давида. Студентам богословия книга может послужить удобным учебным материалом в другом смысле — как образец полемики, на котором полезно учиться отличать сильный аргумент от слабого и научный довод от риторического. Для читателей, интересующихся историей Израиля и еврейского народа, а также отношением Церкви к Израилю, она дает представление о том, как спор о Библии в израильском и русско-еврейском контексте неразрывно сплетается со спором о национальной идентичности, памяти и праве на землю. Специалистам по библеистике и истории Древнего Востока книга мало что прибавит к их знаниям, но может быть интересна как документ рецепции «минималистских» идей в постсоветской культурной среде.

Говоря о достоинствах книги, следует прежде всего отметить ее своевременность и ясность. Авторы откликнулись на сочинение, тиражировавшееся крупнейшим издательством и сопровождавшееся агрессивной рекламой, и сумели в сжатой форме показать, что «новая историография», о которой торжественно возвещал редактор русского издания, во многом представляет собой пересказ давно известных научных гипотез, политически заостренных и лишенных той осторожности, с которой их формулировали сами ученые. Ценно, что оба автора не впадают в наивный фундаментализм: Баух признает принципиальную условность исторического знания, Гомберг определяет библейскую историю как дисциплину, исследующую, в какой мере текст, обладающий иным, «внеисторическим» предназначением, отражает реальные события, и вслед за Амихаем Мазаром подчеркивает многозначность археологических данных. Подобная постановка вопроса гораздо ближе к зрелой евангельской герменевтике, чем к буквалистскому апологетическому дискурсу, нередко звучащему в популярных книгах о «доказательствах Библии». Сильной стороной очерка Гомберга является и умение поймать оппонента на конкретной ошибке — эпизод с Харраном вместо Ура здесь наиболее показателен, — и аргумент о затруднительности рассказа о египетском рабстве, и признание наивности старых схем еврейской миграции, которое придает его критике Занда дополнительную убедительность. Эссе Бауха, при всей его памфлетной резкости, привлекает литературным мастерством и глубиной некоторых наблюдений: размышление о народе, построившем свою вечность на Слове, страницы об Аверинцеве и о Танахе как рукописи, которая «не горит», образ «талуша» как оторванного от корней человека принадлежат к тем местам книги, которые хочется перечитывать и которые неожиданно открывают богословское измерение спора о еврейской истории. Для христианского читателя здесь звучит важная тема: библейская вера не есть вера в вневременные идеи, она укоренена в истории избранного народа, в событиях, через которые Бог открывал Себя, и потому попытка объявить эту историю вымыслом затрагивает не только национальное самосознание евреев, но и самые основы библейского откровения.

Вместе с тем книга имеет и серьезные слабости, о которых нельзя умолчать. Наиболее очевидная из них касается тона очерка Бауха. Памфлет, построенный на сарказме, неизбежно соскальзывает в полемику против личности: автор иронизирует над расстегнутым воротом Занда на фотографии и над кипой Этермана, называет оппонентов «особями», сравнивает их со Сталиным, «товарищем Ивановым» и Лысенко, а значительную часть текста посвящает не книге, а ее обложке и предисловию редактора. Описанный самим Баухом портрет «ниспровергателей», для которых ирония — улюлюканье, а обсуждение — осуждение, местами слишком точно подходит к его собственному стилю, и читатель, еще не определившийся в споре, может воспринять такой тон как признак слабости позиции. Фактическая сторона очерка тоже не безупречна. Утверждение о том, что Силоамская надпись есть единственный случай, когда эпиграфический текст подтверждается Писанием, противоречит тому, что сам Гомберг в той же книге рассказывает о стеле Меши, «черном обелиске» и буллах из Города Давида; тезис о том, что алфавит «изначально» развился в древнем Израиле и лишь затем был перенят финикийцами, как и речь о «возникновении древнееврейского языка» в XIX–XVIII веках до н. э. на Синае, смешивают историю письма с историей языка и не соответствуют научному консенсусу; утверждение о том, что открытие кумранских рукописей опровергло теорию Вельгаузена, слишком сильно, поскольку свитки свидетельствуют о состоянии текста в эпоху Второго Храма, но не о времени возникновения источников Пятикнижия.

Очерк Гомберга более основателен, но и он уязвим. Первая, археологическая, часть, при всей ее познавательной ценности, лишь косвенно связана с тезисами Занда: раскопки Ниневии, Вавилона и Ура подтверждают реальность библейского мира, но не историчность конкретных событий, о которых идет спор, и сам автор, как мы видели, признает, что следов Авраама в Уре не найдено. Центральный принцип, согласно которому точность в мелочах гарантирует достоверность в крупных событиях, логически небезупречен: древний автор мог прекрасно знать реалии своей эпохи и при этом по-своему, богословски и идеологически, осмыслять события далекого прошлого, — и именно этот довод минималисты выдвигают против традиционных датировок. Некоторые утверждения Гомберга требуют оговорок: создание Пятикнижия в XIII веке до н. э. он представляет как «фундаментальный столп» библейской истории, хотя это мнение отнюдь не является общепринятым даже среди консервативных исследователей; в пересказе выводов Олбрайта о Тель-Бейт-Мирсиме он ошибочно связывает разрушение города с вторжением израильтян «под предводительством Моисея»; ссылка на книгу Сафронова и Николаевой, которую сам автор признает спорной, вряд ли может служить весомым противовесом Томпсону. Особенно уязвима генетическая аргументация: Гомберг опирается на интернет-публикацию Анатолия Клёсова, чья «ДНК-генеалогия» вызывает глубокий скепсис у профессиональных популяционных генетиков, и неточно представляет его научный статус, тогда как гораздо надежнее было бы систематически опереться на рецензируемые исследования, одно из которых упоминает Баух. Заметна и внутренняя непоследовательность: в хазарском разделе Гомберг радуется тому, что Занд не знает Льва Гумилева, поскольку мировая наука еще способна отличить «наукообразные байки» от серьезных книг, а в заключении предлагает в качестве наиболее адекватного решения вопроса о еврейской идентичности гумилевское понятие «суперэтноса». Наконец, рассуждение о том, что принадлежность к еврейству «легко опознается в толпе» по внешности и манере речи, и полусерьезная ссылка на «мистический код», полученный у Синая, звучат как раз в том эссенциалистском ключе, против обвинений в котором авторы защищают еврейскую историографию.

Есть, однако, и более глубокий изъян, общий для обоих очерков. Книга Занда в значительной своей части посвящена не Библии, а истории XIX–XX веков, формированию национальных историографий и теории нации, восходящей к Геллнеру и Андерсону; именно на этом теоретическом основании держится вся его конструкция. Между тем ни Баух, ни Гомберг почти не вступают в спор с этой методологией, предпочитая сражаться на поле библейской археологии, где их позиции сильнее, и с историком национализма, и с вопросом о том, может ли народ существовать до появления модерного национального сознания. Серьезный ответ Занду потребовал бы показать, что домодерные формы коллективной идентичности, к которым принадлежит и библейское понятие «народа Божия», не сводятся к изобретению идеологов XIX столетия, — и как раз здесь, в богословском осмыслении избранничества, завета и памяти как основы народного бытия, книга могла бы сказать гораздо больше, чем говорит. Для христианского читателя, особенно того, кто разделяет убеждение в продолжающемся значении Израиля в Божием замысле, следует также отметить, что в книге историческая, генетическая и политическая аргументация переплетены столь же тесно, как и у критикуемого ими Занда: вопрос об исторической достоверности Писания легко растворяется в вопросе о территориальных правах и современном ближневосточном конфликте. Между тем достоверность библейского откровения не зависит ни от результатов анализа Y-хромосомы, ни от политических симпатий исследователей, и богословски зрелая апологетика должна уметь отделять эти уровни, не смешивая защиту истины Писания с защитой той или иной политической позиции.

В итоге «Апология небытия» предстает книгой неровной, но живой и по-своему необходимой. Она не заменяет ни систематических работ по истории древнего Израиля, ни академических разборов теории Занда, и читатель, желающий основательно разобраться в споре минималистов и их оппонентов, должен будет обратиться к трудам самих ученых. Однако как свидетельство того, как русскоязычная еврейская интеллигенция Израиля и России ответила на попытку объявить еврейское прошлое вымыслом, и как доступное введение в мир библейской археологии, книга сохраняет ценность и сегодня. Для участников богословского клуба она особенно интересна тем, что ставит вопрос, к которому христианская мысль неизбежно возвращается в каждую эпоху: в какой мере вера в Бога, действующего в истории, нуждается в подтверждении со стороны археологии и в какой мере история, подлинно понятая, может быть прочитана без учета той веры, которая ее породила и сохранила. Баух и Гомберг не дают на этот вопрос исчерпывающего ответа, но напоминают, что Книга, которую столько раз пытались сжечь, опровергнуть и «изобрести заново», по-прежнему остается в центре спора, а значит, и в центре истории.