Баумейстер - Лекции по метафизике

Небольшая книга Андрея Баумейстера «Лекции по метафизике», выпущенная в 2023 году Издательским домом «Русская философия» при поддержке одноименного общественного движения и помеченная на последней странице как издание «не для продажи», представляет собой записанный и отредактированный курс из семнадцати лекций, прочитанных в Киеве, судя по внутренним хронологическим приметам текста, во второй половине 2010-х годов. Автор, доктор философских наук, преподаватель кафедры теоретической и практической философии философского факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко, широко известен русскоязычной аудитории прежде всего как публичный лектор, чьи курсы об Аристотеле, Фоме Аквинском, Канте и философии сознания годами собирают слушателей в интернете; издательская аннотация не случайно характеризует его как «представителя публичного поворота в философии». Эта книга и есть плод такого публичного философствования, обращенного не к узкому кругу специалистов, а к смешанной аудитории, которую лектор то и дело окликает по именам, вовлекает в мысленные эксперименты и вызывает на спор. Для читателя богословского клуба этот курс интересен прежде всего тем, что в нем метафизика с самого начала понимается как дисциплина, судьба которой неотделима от судьбы рациональной теологии: если метафизика невозможна, то невозможна и философская речь о Боге, о душе и о сотворенном мире, а если она возможна и даже неустранима, то у христианского мышления появляется союзник в споре с господствующими формами современного натурализма.

Главную проблему, которую решает автор, можно сформулировать так: каким образом метафизика, в XX веке объявленная то бессмысленной, то репрессивной, то просто устаревшей, может снова претендовать на статус строгой науки о фундаментальных структурах реальности. Баумейстер исходит из того факта, что в аналитической философии со второй половины XX века произошел так называемый метафизический поворот, начатый «Двумя догмами эмпиризма» Куайна и «Индивидами» Стросона и приведший к тому, что сегодня метафизика снова занимает лидирующие позиции в университетской философии, а рядом с ней переживают ренессанс философия сознания и аналитическая, или философская, теология. Однако в постсоветском интеллектуальном пространстве, где философское образование долгое время воспитывалось на позитивистских и марксистских схемах, а затем было захвачено модой на постструктурализм, этот поворот остается малоизвестным, и лектор ставит перед собой просветительскую задачу: показать слушателям, что метафизика не только возможна, но и неизбежна. Метод его аргументации определяется двумя приемами. Первый прием можно назвать диагностическим: автор показывает, что любая попытка рассказать историю мира исключительно на языке естественных наук порождает то, что он сам называет «онтологическими разрывами», то есть такие лакуны в картине реальности, которые этим языком принципиально не заполняются. Второй прием восходит к классическому аргументу реторсии: критики метафизики, будь то логические позитивисты, сциентисты или философы подозрения, сами незаметно опираются на непроясненные метафизические предпосылки, и потому их критика обращается против них самих. Оба приема подаются не в форме сухого трактата, а через бесчисленные примеры, анекдоты, кинематографические сюжеты и диалоги с аудиторией, что придает книге особую интонацию живой, иногда шероховатой, но всегда напряженной мысли.

Устно-лекционный характер текста следует учитывать с первых страниц. Перед читателем не монография, а след аудиторной работы: лектор просит записывать термины, переспрашивает, понятна ли логика, предлагает отдохнуть, спустившись «с горы в зеленую долину», иронизирует над собой и над слушателями, отвечает на реплики, порой уводящие далеко в сторону. Сам Баумейстер в одном из отступлений признается, что его упрекают в несовершенном русском языке, и объясняет это тем, что он мыслит вживую, подобно музыканту, читающему партитуру с листа. Редакторская обработка курса при этом неравномерна: часть лекций сохраняет почти стенографическую дословность с вопросами из зала, тогда как другие, особенно в середине и в конце книги, превращены в сжатый конспект, где о лекторе говорится в третьем лице, а сложные рассуждения изложены пунктиром. Эту неравномерность важно иметь в виду, чтобы правильно оценивать и достоинства, и слабости книги.

Первая лекция, посвященная метафизическому повороту в современной философии, открывается сжатым очерком истории метафизики, которую, по словам лектора, можно описать «за одну минуту»: от Гераклита и Парменида, давших метафизике ее словарь бытия и сущности, через эпистемологический сдвиг XVII века и кантовскую критику к атакам XIX и XX столетий, когда Хайдеггер заговорил о преодолении метафизики, а логические позитивисты объявили ее вопросы бессмысленными. Лектор подчеркивает, что в католической мысли интерес к метафизике никогда не исчезал, а в светской аналитической философии он возродился не под внешним давлением, а по внутренней логике ее развития. Затем Баумейстер обращается к непосредственному опыту: в повседневной жизни, в медицине и в суде нам жизненно важно отличать реальность от иллюзии, и именно поэтому так тревожен тезис популярных когнитивистов о том, что сознание, «я» и свобода воли суть иллюзии, порождаемые мозгом. Если мозг производит иллюзию сознания, то исчезает сам тест, которым западная наука отличала реальное от кажущегося. Далее лектор сводит воедино основные современные определения метафизики: кантовско-стросоновское исследование концептуальных схем, аристотелевское понимание метафизики как науки о сущем как таковом у Майкла Лакса, представление Питера ван Инвагена о предельной реальности, определение Кэмпбелла и герменевтический подход Эмериха Корета, для которого метафизика эксплицирует то, что имплицитно содержится в любом знании. Особенно важен для богословского читателя экскурс в историю различения метафизики и онтологии у Христиана Вольфа, поделившего специальную метафизику на рациональную психологию, космологию и рациональную теологию, и замечание о том, что разрушенная Кантом система косвенно возвращается сегодня в виде философии сознания и философской теологии.

Вторая лекция, озаглавленная вопросом о том, зачем сегодня нужна метафизика, начинается с неожиданного отступления об украинской историографии и ее «комплексе жертвы», которое иллюстрирует общий тезис: нами владеют имплицитные концептуальные схемы, и задача философа состоит в том, чтобы их осознать и перестроить. Ядро лекции составляет разбор того, что в современной литературе называют «великой натуралистической историей», то есть рассказа о мире от Большого взрыва через атомы, молекулы, клетки и организмы до психики и сознания, рассказа, претендующего быть не просто одним из описаний, но единственно научным и потому исключающим все прочие. Баумейстер различает сильную версию натурализма, согласно которой все события и свойства мира исключительно физичны, а разница между сознанием амебы и человека лишь количественная, и слабую версию, допускающую эмерджентные свойства. Эмерджентность он с иронией называет «научным объяснением чуда»: сказать, что Бог вдунул в человека живую душу, считается религией, а сказать, что сознание есть эмерджентное свойство физического, считается наукой, хотя объяснительная сила второго утверждения ничуть не выше. Далее следуют четыре онтологических разрыва: между научной теорией и повседневным миром любви, красоты и стремления к истине, без которых никакая теория не рождается; между математикой и физической реальностью, где непостижимая эффективность математики и самый статус законов природы требуют иного языка; между сознанием и мозгом; наконец, между принципами и ценностями, с одной стороны, и физическими фактами, с другой. Вывод автора сформулирован примирительно, но твердо: «Метафизика не заменяет физику ни в коем случае, не заменяет биологию и химию ни в коем случае. Метафизика предлагает расширенный взгляд на реальность». Завершает лекцию разбор эксперимента Либета, из которого популяризаторы поспешно выводят отсутствие свободы воли, тогда как философски образованный человек видит здесь лишь временное предшествование, а не причинность, подобно тому как крик петуха предшествует восходу солнца, не будучи его причиной. Отсюда различение науки и научного мировоззрения, которое оказывается одной из сквозных тем курса.

Третья и четвертая лекции предлагают «интеллектуальную карту» философии последних двух столетий, на которой метафизика оказывается, подобно кораблю Одиссея, между Сциллой и Харибдой. С одной стороны находится сциентизм, отождествляющий науку с естествознанием и потому видящий в метафизике лженауку. С другой стороны располагается «многоголовый дракон» антисциентизма: науки о духе Виндельбанда и Риккерта, философия подозрения Маркса, Ницше и Фрейда, постмодернизм Фуко и Лиотара, поздний Хайдеггер и испытавший его влияние Жан-Люк Марион. Эта вторая партия упрекает метафизику не в ненаучности, а, напротив, в избыточной научности: метафизика, по Хайдеггеру, порождает технику, расчет и господство над миром, а по Мариону, создает детерминистскую картину, в которой удушается непредсказуемость события. Опираясь на Хилари Патнэма и Саймона Кричли, Баумейстер показывает квазирелигиозный характер континентальной философии, мыслящей себя как искупление и освобождение, и называет ее «интеллектуальной игрой без правил». Принципиальный вывод состоит в том, что и философы подозрения, стремящиеся сорвать покров с дотеоретического опыта, сами являются скрытыми трансценденталистами и метафизиками. В четвертой лекции автор переходит от критики критиков к позитивному показу того, чем занимается метафизика, используя три примера: спор двух метафизиков о том, существует ли сальто как особая сущность или есть лишь последовательность физических движений; решение Верховного суда США по делу гольфиста, которое опиралось на аристотелевское различение сущности игры и ее акциденций; спор об онтологии музыкального произведения в духе Романа Ингардена. Здесь же вводится важнейшее для всего курса понятие «ограничительного постулата» естественных наук: исключение ненатуралистических причин есть методологическое требование, а не установленный факт, и ошибка натурализма состоит в незаметном переходе от этого требования к онтологическому выводу о том, что нефизического не существует. Для иллюстрации лектор нарочито провоцирует аудиторию примерами явления Аристотеля за вечерним вином, ведьм, тибетской медицины и прозорливости оптинских старцев, к которым нам еще предстоит вернуться.

Пятая лекция, посвященная логическому позитивизму, излагает программу Венского кружка с ее делением осмысленных предложений на формальные и эмпирические, принцип верификации и знаменитый приговор, согласно которому метафизик и теолог производят не теорию, а лишь поэзию или миф. В шестой лекции этот приговор обращается против самих позитивистов: тезис о том, что все научные высказывания либо формальны, либо эмпиричны, сам не является ни тем, ни другим, а удивительная применимость абстрактных символов к опыту требует метафизического объяснения. Здесь же звучит одно из наиболее значимых для богословия наблюдений книги: отбрасывая сверхчувственное, натурализм абсолютизирует материю и приписывает ей божественные свойства самопорождения и самоупорядочения, так что, по словам лектора, «Отказываясь говорить о Боге, мы и не замечаем, как становимся спинозистами». Отсюда центральный антропологический тезис курса: «Мы, люди, по своей природе метафизические существа». Опираясь на аристотелевское определение человека как живого существа, обладающего логосом, Баумейстер показывает, что семья, общество, государство, наука и мораль возможны лишь благодаря абстрактным понятиям, символам, которые подлежат обсуждению, обоснованию и опровержению; в отличие от животного, живущего в тактильном срезе инстинктов, человек всегда имеет картину реальности, хотя чаще всего непроясненную, и задача метафизики состоит в ее экспликации.

Седьмая и восьмая лекции посвящены отношению языка и реальности. Лектор прослеживает путь метафизического словаря от греческого через латинские кальки к новым европейским языкам и к языкам кириллического мира, который пользуется плодами метафизики, часто не подозревая об этом, ибо сами слова действительность, реальность и факт созданы философами. Две основные позиции, метафизический реализм и конструктивизм, различаются вопросом о первичности: формирует ли реальность наш язык или язык и концептуальные схемы формируют то, что мы называем реальностью. Тест на реальность автор связывает с онтологической независимостью от мышления, различая слабую кантовскую версию, где независимые вещи в себе непознаваемы, и сильную реалистическую, где независимая реальность доступна познанию. Пример с плачущим портретом, увиденным Натальей Бехтеревой, служит методологической цели: если реально лишь то, что дано в ощущении, мы лишаемся критерия различения, и потому сознание необходимо как инстанция, способная дистанцироваться от собственных переживаний. В восьмой лекции, несмотря на заглавие, обещающее разговор о бытии, сущности и существовании, основное внимание уделено Витгенштейну, который, подобно троллю из сказки Андерсена, разбивает зеркало классической традиции своей теорией языковых игр и фамильных сходств, и Гадамеру с его укорененностью понимания в языке. Баумейстер, однако, занимает отчетливо реалистическую позицию: все естественные языки по-разному толкуют одни и те же понятия, но остаются взаимопереводимы, а значит, есть что переводить, и реальность первичнее слов. Лекция заканчивается этическим отступлением о культуре дискуссии, где главная цель не в том, чтобы сломить оппонента, а в том, чтобы дать ему семя мысли, которое может прорасти.

Девятая лекция открывает центральную часть курса, посвященную трем классическим моделям реальности: платоново-аристотелевской, монотеистической и кантовской. Платоновская модель излагается на примере стакана, за чувственным обликом которого обнаруживаются идеальные структуры круга, цилиндра и числа; лектор ссылается на Гейзенберга, полагавшего, что современная физика ближе к Платону, чем к Демокриту, и утверждает, что именно эта модель победила в математическом естествознании XVII века. Для Платона вопрос о происхождении идей лишен смысла, ибо необходимое бытие вечно, а мир не сотворен. Аристотель, по реконструкции автора, пытается преодолеть платонизм, утверждая первичность индивидуальных субстанций с их существенными и акцидентальными свойствами и отношениями, но, анализируя субстанцию как соединение формы и материи, приходит к тому, что главное в ней составляет нематериальная форма, общая для всех индивидов одного вида. Отсюда вытекает следствие, которое автор подчеркивает с особой настойчивостью и которое имеет прямое богословское значение: у Аристотеля нет индивидуальных форм, две женщины, Яна и Вика, если воспользоваться постоянными персонажами лекций, отличаются лишь материей, а бессмертна не личность, а только видовая форма «быть человеком». Аристотель оказывается «модифицированным платоником», а его модель, при всей ее силе, содержит апории, которые античная мысль разрешить не могла.

Именно здесь, в девятой и десятой лекциях, звучит тезис, ради которого богословскому читателю стоит взять эту книгу в руки. Если спросить светского философа о влиянии теологии на теорию реальности, говорит Баумейстер, он, скорее всего, начнет иронизировать, но «все знают, что именно теология монотеистическая изменила взгляд на реальность и сделала возможным европейскую науку». Монотеизм вводит различие между несотворенным бытием как таковым, ipsum esse, принадлежащим одному Богу, и бытием сотворенным, esse creatum, и это различие ломает античную модель вечного и неразличного в своей основе мира. Филон Александрийский впервые помещает платоновские эйдосы в ум Бога как замыслы Творца, подобные проекту архитектора, и тем самым разрешает апорию сосуществования неизменных идеальных структур и изменчивого материального мира. Лектор подробно останавливается на переводе Исх. 3:14 в Септуагинте, где имя Бога передано через понятие бытия, и сопоставляет этот онтологизирующий перевод с попыткой Мартина Бубера историзировать имя Бога как обетование присутствия, в котором Бог говорит о Себе как о Том, Кто всегда будет со Своим народом. Далее следуют свидетельства отцов: Григорий Богослов говорит о Боге как о «море сущности», та же формула встречается в «Точном изложении православной веры», Августин определяет истинное бытие как бытие всегда одним и тем же образом, а вечность Бога как вечное настоящее. Итогом становятся три новшества, принесенные библейской верой в метафизику: понятие контингентного, не необходимого мира, которое требует обращения к опыту и потому, по убеждению автора, стало началом западного естествознания, которое без христианства было бы невозможно; историчность как направленное развитие; и онтологическое различие двух типов бытия. Лекция завершается сближением ветхозаветного имени Сущего с обетованием воскресшего Христа пребывать с учениками во все дни, в котором Бог являет Себя как присутствующий в настоящем.

Одиннадцатая и двенадцатая лекции, посвященные Канту, принадлежат к наиболее ясным и педагогически удачным частям книги. После живого биографического очерка лектор излагает коперниканскую «революцию» в образе мышления как ответ на неудачи Декарта, у которого гарантом объективности познания выступает Бог, Лейбница, Локка и Спинозы. Кант меняет перспективу: не познание сообразуется с предметами, а предметы с познанием; вещи сами по себе непознаваемы, и мы знаем лишь явления, упорядоченные априорными формами чувственности, пространством и временем, а также двенадцатью категориями рассудка. Образ Николая Кузанского о многоугольнике, вписанном в круг и никогда не совпадающем с ним, иллюстрирует неисчерпаемость познания; обратная перспектива иконы, по Флоренскому, противопоставляется ренессансному перспективизму; сравнение кантовских категорий с «языковой компетенцией» Хомского помогает понять, что значит универсальная рациональная грамматика. Автор аккуратно показывает и радикальные следствия кантовского конструктивизма: причины и следствия, субстанции и акциденции, возможность и необходимость оказываются лишь нашими способами упорядочивания, онтология должна уступить место аналитике рассудка, а идеи души, мира и Бога получают лишь регулятивное значение.

Тринадцатая лекция, названная «грамматикой метафизики», вводит классический спор об универсалиях. Реализм, утверждающий внементальный статус общих понятий, представлен платоновской линией и умеренным реализмом Фомы Аквинского, для которого универсалии существуют в вещах, в человеческом уме и прежде всего в уме Бога; концептуализм, к которому автор относит и Канта, сводит общие понятия к продуктам интеллекта, а в современной версии Пирса, Апеля и Хабермаса заменяет божественный ум коммуникативным сообществом интерпретаторов; номинализм в его тропной и фикционалистской разновидностях видит в универсалиях лишь слова. Лектор показывает, что от этого спора, кажущегося схоластической тонкостью, зависят вопросы о статусе математики, законов природы и, что особенно существенно, объективности морали. Завершается лекция учением о трансценденталиях, едином, истинном, благом и прекрасном, которые превосходят всякое категориальное ограничение и обратимы с бытием; Бог в этой перспективе созидает мир единым, истинным, прекрасным и благим, а истина означает интеллигибельность, познаваемость реальности.

Четырнадцатая и пятнадцатая лекции посвящены реальности духа и вопросу о том, может ли теория эволюции объяснить сознание. Баумейстер различает три позиции в современной философии сознания: жесткий физикализм, в пределе отрицающий само существование сознания; антиредукционистский материализм Сёрла и Чалмерса с его «сложной проблемой сознания»; и субстанциальный дуализм, представленный Ричардом Суинбёрном и иллюстрированный мысленным экспериментом с пересадкой двух полушарий одного мозга в разные тела. Затем автор формулирует шесть тезисов, первые четыре из которых утверждают исключительную физичность мира и отсутствие на его базовом уровне целей, норм и субъектов, а последние два признают существование норм рациональности и этики и нашу способность к истинным высказываниям. Переход от первой группы тезисов ко второй натурализм объясняет эволюцией, тогда как теист, не отвергая эволюции, видит в ней одно из орудий божественного замысла. Пятнадцатая лекция представляет собой развернутую критику эволюционного объяснения истины: опираясь на Плантингу и Суинбёрна, лектор показывает, что эволюционное преимущество и истинность суть разные вещи, ибо ложные представления, будь то наивная теория о льве как ласковой кошке или человеконенавистническая идеология, могут давать преимущество в выживании; что априорные истины значимы во всех возможных мирах, тогда как адаптация всегда локальна; что на уровне нейронных процессов нет различия между утверждениями дважды два четыре и дважды два пять, поскольку, по словам лектора, «физические события истинностно нейтральные», а значит, природа сама по себе лишена всякой нормативности. Кантовский тест антиномии обнаруживает «патологию объяснения» там, где одна и та же эволюционная схема с равным успехом обосновывает альтруизм и эгоизм, солидарность и агрессию. В итоге бритва Оккама, на которую ссылается натурализм и которую еще Фома Аквинский приводит как возражение против бытия Бога, по выражению лектора, «притупилась»: экономия объяснения покупается ценой отказа от духа, личности, свободы, объективной морали и искусства.

Две заключительные лекции посвящены возрождению рациональной теологии. Шестнадцатая лекция начинается с исторического экскурса: термин «теология» возникает в строго философском контексте у Платона и Аристотеля, становится заглавием трактатов Прокла, вызывает настороженность у отцов Церкви, предпочитавших говорить о «нашей философии», лишь у Абеляра входит в название христианского трактата, а у Фомы различается на теологию откровения и философскую теологию. Затем автор описывает аналитическое возрождение философской теологии с конца XX века и рекомендует читателю «Оксфордское руководство по философской теологии», сборник Крейга и Морленда, «Аналитического теиста» Плантинги, книги Суинбёрна и Стивена Дэвиса, призывая ироничных коллег хотя бы открыть эти книги. Ключевым условием возвращения метафизики и теологии лектор считает ответ Канту, правила игры которого неуязвимы, лишь пока мы принимаем их, не спрашивая об их основаниях. Центральное место в последних лекциях занимает различение натуралистического и личностного объяснения у Суинбёрна: одни события объясняются предшествующими состояниями и законами природы, другие только намерениями личности, как в детективе, где Пуаро ищет не просто причину смерти, но убийцу и его мотив. Кантовское понимание свободы как способности действовать вопреки желанию и теория желаний второго порядка Гарри Франкфурта подтверждают несводимость личностной причинности. Аргумент Суинбёрна о единообразии законов природы, которые управляют и самыми удаленными галактиками, и электронами нашего тела, приводит к выводу о большей простоте и вероятности теистического объяснения мирового порядка. Лектор разбирает возражение критиков, которые упрекают теистов в том, что те не объясняют, «откуда взялся Бог», вспоминает спор Рассела и Коплстона, принимая сторону последнего, и подчеркивает, что цель рациональной теологии не обращение, а апологетика в точном смысле слова, а именно стремление «показать, что вера не является неразумной». В этом месте звучит и личное свидетельство: сам Баумейстер пришел к вере в семнадцать лет путем интенсивного размышления, поверив поначалу не в христианского Бога, а в некий высший разум, и лишь спустя годы узнал, что пережил космологический аргумент. Книга обрывается рассуждением о предсказуемости как основе науки, права и цивилизации, без итогового обобщения курса.

Кому адресован этот труд и кто извлечет из него наибольшую пользу? Прежде всего студентам богословских учебных заведений и начинающим исследователям, которым необходимо быстро и наглядно сориентироваться в ландшафте современной метафизики: книга дает им карту, на которой отмечены главные позиции, имена и тексты, от Стросона и Лакса до Чалмерса и Плантинги, и потому может служить пропедевтикой к самостоятельному чтению более строгой литературы. Значительную пользу получат пасторы, преподаватели апологетики и служители, работающие с молодежью, особенно со студентами естественнонаучных специальностей: понятия «ограничительного постулата», «онтологического разрыва», различение науки и научного мировоззрения, разбор эксперимента Либета и эволюционного объяснения истины дают им ясный и интеллектуально честный инструментарий для разговора с людьми, усвоившими натуралистическую картину мира как единственно рациональную. Образованные миряне, ищущие интеллектуальных ответов, найдут в книге доступное изложение того, почему вера в Творца не противоречит разуму, а, напротив, проясняет основания самой рациональности. Специалистам по истории философии книга даст меньше: им интересны будут разве что авторские реконструкции, например, тезис об Аристотеле как модифицированном платонике или критика кантовской нерефлексивности, но в лекционном формате эти реконструкции остаются эскизами.

Среди сильных сторон книги на первое место следует поставить ее педагогическую энергию. Баумейстер обладает редким даром превращать абстрактную проблему в живой мысленный эксперимент: сальто Владимира, гольф-кар перед Верховным судом, бутафорские книжные полки в телестудии, высохшая роза, кража из банковского сейфа, Ньютон и падающее яблоко, по-разному увиденное через исправные и испорченные очки, надолго остаются в памяти и делают понятными различение сущности и акциденции, проблему статуса законов природы или критерий простоты объяснения. Вторым достоинством является концептуальная ясность центральной линии курса. Понятие онтологических разрывов и ограничительного постулата позволяет отделить законную методологическую сдержанность естествознания от неправомерного онтологического вывода, и это различение имеет для христианской мысли огромное значение, поскольку снимает мнимый конфликт науки и веры, перенося его в плоскость конфликта двух мировоззрений. Третье достоинство состоит в том, что автор не противопоставляет метафизику науке: он настаивает на дружбе с физикой, биологией и химией, ссылается на Гейзенберга, Шрёдингера, Эйнштейна, Вигнера и Вайнберга, называет себя эволюционистом и тем самым избегает обскурантистской позы, которую часто приписывают защитникам метафизики. Наконец, для богословского читателя особенно ценна последовательность, с которой Баумейстер показывает внутреннюю связь метафизики и теологии: различение несотворенного и сотворенного бытия, учение о божественных идеях, контингентность мира как условие эмпирической науки, трансценденталии как свойства сотворенного Богом бытия, аргумент от единообразия законов. Курс, начатый как защита метафизики от ее критиков, естественно завершается возрождением рациональной теологии, и эта траектория сама по себе есть убедительный аргумент в пользу тезиса о человеке как метафизическом существе, не способном без ущерба для себя отказаться от вопроса о первом принципе. Следует отметить и интеллектуальную честность лектора: он не скрывает апорий аристотелевской онтологии, признает силу кантовской аргументации, полемизирует с натурализмом с учетом различий между его сильной и слабой версиями и последовательно понимает истину как общую цель спора, а не как трофей, отнимаемый у противника.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьезных возражений. Первое из них касается формы. Неравномерность редактуры, о которой говорилось выше, прямо сказывается на содержании: лекции о логическом позитивизме, о языке и реальности и особенно десятая лекция о Боге и бытии, самая важная для богословского читателя, сохранились в сжатом и местами невнятном конспективном изложении, где ход мысли угадывается, но не прослеживается. Восьмая лекция не выполняет обещания своего заглавия: о бытии, сущности и существовании как ключевых понятиях метафизики, о различии сущности и существования, которое у Фомы составляет сердце учения о сотворенном бытии, читатель так и не узнает. Заглавие семнадцатой лекции упоминает Плантингу, но его эпистемология, в том числе концепция веры в Бога как правильно базового убеждения, в ней по существу не рассматривается. Книга лишена заключения, примечаний и указателей, многие цитаты приводятся без ссылок, а некоторые отступления, например о биографиях героинь глянцевых журналов, уводят далеко от предмета. Для печатного издания, рассчитанного на вдумчивого читателя, такой лекционный материал нуждался в более тщательной научной редактуре.

Второе возражение касается рискованности некоторых примеров. Лектор утверждает, что тибетская медицина «полностью укладывается» в западные стандарты научности, а прозорливость оптинского старца ставит в один ряд с метеорологическим прогнозом. Для риторической встряски аудитории такие примеры, возможно, и пригодны, но в печатном тексте они ослабляют аргументацию: критика методологического натурализма не требует признания научности практик, чья эффективность не подтверждена, а христианское богословие не может согласиться с тем, чтобы дар прозорливости, понимаемый Церковью как харизма, рассматривался как разновидность эмпирического знания, конкурирующего с наукой. Смешение уровней здесь только на руку натуралистическому оппоненту, который легко отождествит защиту метафизики с защитой суеверия.

Третье и, вероятно, главное возражение носит собственно богословский характер. Баумейстер одновременно опирается на две традиции философского теизма, которые в современной дискуссии находятся в состоянии острого напряжения, но нигде не отмечает этого напряжения. С одной стороны, он излагает классическое учение о Боге как ipsum esse, о неизменном и вечном бытии, лишенном прошлого и будущего, восходящее к Августину и Фоме. С другой стороны, в завершающих лекциях он опирается на Суинбёрна, чей теистический персонализм мыслит Бога как личность, объясняющую мир по аналогии с человеческими намерениями, и который, как известно, отказывается от учения о божественной простоте и вневременной вечности. Вопрос о том, как совместить Бога как само бытие с Богом как личностной причиной, одним из многих действующих лиц объяснительной схемы, есть одна из центральных проблем философской теологии, и ее отсутствие в книге оставляет читателя с впечатлением большей гармонии, чем есть на самом деле. Точно так же не различены эвиденциализм Суинбёрна, строящего вероятностные аргументы, и реформатская эпистемология Плантинги, для которой вера в Бога вообще не нуждается в аргументативном обосновании, чтобы быть рациональной. Для протестантского читателя особенно существенно, что вопрос о соотношении естественной теологии и откровения решен в книге в духе томистского синтеза, где откровение лишь достраивает здание разума, тогда как богословие Реформации, а в XX веке с особой остротой Карл Барт, указывали на ограниченность естественного богопознания падшим разумом. Баумейстер упоминает воплощение, когда Бог «вошел в историю» и открыл Себя людям, но эта тема остается на периферии, а такие собственно христианские предметы, как Троица, творение из ничего, грехопадение и благодать, лишь перечислены в списке тем аналитической теологии.

С этим связана и неоднозначность антропологических формул автора. Описывая неисчерпаемость человеческого «я», он говорит, что наше сознание есть «некое подобие Творца мироздания» и даже творец неисчерпаемого количества миров, отсылая к ренессансному представлению о человеке как о втором Боге. Христианское учение об образе Божием действительно позволяет говорить о творческом достоинстве человека, однако без ясного утверждения его тварности, зависимости и поврежденности грехом такие формулы рискуют соскользнуть в прометеевский гуманизм, против которого направлена значительная часть самой библейской вести. Сходным образом утверждение, что людьми нас делают аскеза и дисциплина, понятые как господство над собственными желаниями, верно в кантовской и стоической перспективе, но с богословской точки зрения нуждается в дополнении учением о благодати, без которой нравственное самообладание не становится подлинным освобождением.

Наконец, отдельные исторические тезисы курса сформулированы с полемической заостренностью, которая требует оговорок. Утверждение, что без христианства естественная наука была бы невозможна, имеет серьезных защитников в истории науки, от Пьера Дюэма до Стэнли Яки, но остается предметом дискуссии, и честное изложение этого спора укрепило бы, а не ослабило позицию автора. Точно так же сопоставление Септуагинты и Бубера справедливо указывает на онтологическое прочтение Исх. 3:14, но библеист добавил бы, что еврейский оригинал действительно несет в себе динамику обетованного присутствия и что подлинная задача богословия состоит не в выборе между онтологией и историей, а в их соединении, к которому, впрочем, сам лектор приближается, сопоставляя имя Сущего с обетованием Христа. Рассуждения же об эмоциональной агрессивности атеистических оппонентов в печатном тексте выглядят скорее ответной колкостью, чем аргументом.

При всех этих оговорках «Лекции по метафизике» Андрея Баумейстера остаются полезной и в своем роде редкой книгой на русском языке. Это не систематический учебник и не исследование, а приглашение к мысли, записанное в той форме, в какой оно прозвучало перед живой аудиторией, со всеми достоинствами и недостатками такой формы. Ее главная заслуга состоит в том, что она убедительно показывает: отказ от метафизики не освобождает разум от метафизических предпосылок, а лишь делает их невидимыми, и что самые настойчивые попытки описать мир на одном лишь языке естествознания приводят к разрывам, через которые в картину реальности снова входят вопросы о сознании, истине, добре и первом принципе. Для участников богословского клуба эта книга может стать хорошим введением в современную философскую теологию и одновременно поводом для собственной богословской работы: там, где лектор останавливается на пороге естественного богопознания, христианскому читателю предстоит продолжить путь, соотнеся найденные разумом следы Творца с тем, что Он открыл о Себе в Писании и во Христе.