Баунов - Миф тесен

Книга Александра Баунова «Миф тесен», вышедшая в 2015 году в московском издательстве «Время» в серии «Диалог», собрана из колонок и эссе, написанных примерно с 2010 по начало 2015 года. За эти пять лет российская общественная жизнь пережила несколько резких поворотов. Были протесты на Болотной площади и «рокировка», процесс Pussy Riot и законы о «гей-пропаганде» и об оскорблении чувств верующих. Были сочинская Олимпиада, Майдан, Крым, война в Донбассе, гибель малайзийского «Боинга», девальвация и, наконец, убийство Бориса Немцова, на котором книга фактически заканчивается. Автор подходил к этому материалу с редкой для колумниста выучкой. Филолог-классик, выпускник МГУ, уроженец Ярославля, он несколько лет служил дипломатом в Афинах, а затем стал одним из самых заметных публицистов русскоязычного интернета. Уже здесь видны его главные черты: сравнительный взгляд на страны и эпохи, античная оптика и постоянная ирония. Издательская аннотация называет жанр книги «художественным обществоведением» и говорит, что автор делает всё, чтобы человек «не принял узор на обоях за пейзаж». Для богословского клуба книга не является трудом по богословию, и читать её как богословский трактат было бы ошибкой. Однако религиозная тема занимает в ней необычно большое место. Церковь, Писание, святость, обряд, отношение веры к нации и государству постоянно оказываются в центре полемики, а сам автор говорит не как внешний наблюдатель, а как человек, воцерковившийся в позднесоветские годы и воспитанный на Аверинцеве, Шмемане, митрополите Антонии Сурожском и Льюисе. Поэтому сборник интересен нам и как свидетельство о том, каким образом образованный православный мирянин эпохи «возрождения» смотрел на соединение веры с государственной идеологией, и как повод проверить собственные представления о Церкви, Евангелии и культуре.

Главную задачу книги автор формулирует в программном введении «Мифологическое сознание и лента новостей». Опираясь на Лосева и Бибихина, он утверждает, что миф не остался в прошлом. Он живёт рядом с наукой и рациональностью, а в журналистике особенно. Главный признак мифа, по Баунову, — безразличие к противоречиям: грек мог поклоняться Зевсу, родившемуся сразу в трёх пещерах. Точно так же устроены современные политические мифы, причём и «патриотические», и «либеральные». У них есть свои мифические народы, свои острова блаженных — «нормальные страны» — и свой золотой век. Особенно важно для клуба наблюдение о богословии истории. Древнееврейское сознание отвечало на вопрос о смысле событий указанием на волю Бога, который больше мира и вне его, в отличие от греческих богов, живущих внутри мира. Такой Бог всегда побеждает, и здесь автор роняет короткую и глубокую оговорку: «До Голгофы, разумеется». Новое время отказалось от Бога Авраама как действующего лица истории, но привычка думать, что историю кто-то движет, осталась. На освободившееся место пришла конспирология, которую автор называет главной религией современного сознания. Свой метод он называет «сократической журналистикой»: она не строит новый миф, а задаёт простые вопросы, которые проветривают дом мифа. Например, когда кто-то говорит о христианских ценностях, она спрашивает, что такое христианство. Вторая глава введения, «Конспирология как мировоззрение рабов», развивает этот тезис на примере версий о терактах в Волгограде. Конспирология, по мысли автора, — рабский навык видеть повсюду волю хозяина. Она снимает со зла ответственность и унижает человека, потому что в её мире никто не откажется участвовать в преступлении и никто о нём не расскажет. Для христианского читателя здесь особенно ценен приём доведения до абсурда. Если применить к Евангелию метод мелочных придирок, на котором стоят теории заговора, достаточно заметить, что Мария у креста на ренессансной картине одета как итальянка XV века, чтобы объявить всё Евангелие подделкой. Так, почти мимоходом, автор защищает предание как сеть свидетельств, которую нельзя разрушить вылавливанием отдельных несоответствий.

Раздел «Русская идея» показывает, как в начале 2010-х годов складывалась новая государственная идеология, и рассматривает её с позиций, которые автор считает евангельскими. Эссе «Россия — спаситель традиций» высмеивает идею, что Бог спасёт мир через Россию как хранительницу традиций. За двадцать пять лет страна успела побывать авангардом человечества, молодой демократией и, наконец, оплотом традиционных ценностей. Баунов противопоставляет этой риторике сухую статистику. Пасхальные богослужения в Москве посещает около одного процента горожан, практикующих православных около пяти процентов, тогда как в «бездуховной» Испании и Италии воскресную мессу посещают тринадцать и пятнадцать процентов. По числу разводов Россия опережает Европу, по абортам занимает одно из первых мест в мире. Отсюда вывод, что «традиция» стала истерическим поиском точки опоры, своего рода самозванством. В эссе «Русская уникальность» автор пародирует тезис телеведущего о том, что Россию неуместно с кем-либо сравнивать, и пишет по тому же шаблону «уникальные» истории Японии, Польши и Турции. Против исключительности, как националистической, так и интеллигентской, уверенной, что Россия худшая страна на свете, он выдвигает формулу: Россия — «цветное на цветном», одна из красок мира. Здесь же есть мысль, которая может служить ключом ко всей книге. Христианин должен ставить вровень с собственной страной хотя бы то место и время, которые Бог избрал для воплощения, крестной смерти за грехи мира и создания Церкви. Любовь к отечеству, по Баунову, должна быть трезвой, и это аскетическое понятие трезвения потом не раз появится в книге. Следующие эссе, «Другой Путин и его новый режим» и «Сексуальный суверенитет родины как новая внешняя политика России», описывают переход от элитарного авторитаризма нулевых, который не учил граждан, как верить, к популистскому режиму. Когда экономический рост закончился, такой режим стал предлагать «внеэкономические ценности», прежде всего защиту от «однополой угрозы с Запада», и, по ироничному выражению автора, взялся за различение духов, решая, что в книгах и театре от Бога, а что от сатаны.

Самое значительное для нас эссе раздела — «Пропаганда гомосексуализма, Новый Завет и Государственная дума». Автор начинает с мысленного эксперимента. Человек, который узнаёт о христианстве только из новостей, решит, что оно прежде всего про секс, а Новый Завет — книга о любви к родине. Вот как Баунов формулирует этот вывод: «Грубо говоря, китаец узнает, что эти христиане эти, во всяком случае, русские православные верят в то, что Мессия, воплотившийся Бог, сошел на землю, чтобы лишний раз строго-настрого запретить однополый и добрачный секс, призвать к многодетности, любви к родной стране, уважению к ее властям и религиозным авторитетам, и совершенно непонятно, за что же такого полезного Мессию эти самые власти и авторитеты убили». Важно, что за сатирой стоит экзегетическое рассуждение, а не моральный релятивизм. Баунов прямо признаёт, что однополые связи — не лучшее занятие для христианина, и называет ошибающимися либеральных богословов, которые ищут им оправдание. Он отказывается и от толкований, которые сужают значение павлова неологизма ἀρσενοκοίτης до насилия или проституции. Его довод в другом: в Новом Завете эта тема занимает скромное место, а в Евангелиях почти отсутствует, хотя эллинизированная Иудея давала достаточно поводов для обличений. Главными оппонентами Христа были фарисеи. Вслед за Аверинцевым автор описывает их не как «церковников», а как «добровольцев благочестия», респектабельных патриотов и противников иноземного влияния, то есть прообраз нынешних общественных активистов. С ними Христос о гомосексуальности ни разу не спорит. У Павла же в Первом послании к Коринфянам этот грех стоит в одном ряду с жадностью и злоречием, а в Послании к Римлянам — в общем каталоге пороков. Сатирический вывод очевиден: законодатель, который захотел бы действовать по-апостольски, должен был бы запретить пропаганду гордости и фарисейства, а заодно и значительную часть государственного телевидения. Соседние тексты раздела продолжают ту же линию. В эссе «Влюбленный в Шекспира» автор защищает оперу Бриттена от депутатов, которые видят разврат там, где есть только сложность. В «Новой концепции отечества» он доказывает, что русская культура стоит на Адаме и Аврааме, Сократе и Платоне, апостоле Павле и без них повиснет в пустоте, а отказ от Европы приведёт страну не на Восток и не в особую цивилизацию, а в никуда. Эссе «Конец Путина-экономиста», «У какой черты остановился Владимир Путин» и «Убийство Немцова и деградация российского авторитаризма» прослеживают, как президент-экономист становится президентом-историком, а затем почти богословом. Особо разобрано дело о постановке «Тангейзера»: после оправдательного приговора одобрение церковного иерарха, видевшего в решении суда лишь выход проблемы за пределы судебной процедуры, автор прочитал как разрешение действовать помимо закона. Власть, заключает он, становится заложником собственной пропаганды.

Раздел «Наши нравы» переходит от государства к обществу и обыденной морали. В эссе «Погаси мигалку в себе», написанном после смертельного ДТП, автор предлагает формулу, которую легко принять за проповедь о ближнем: главное зло в русском человеке — его онтология, неспособность признать за другим онтологический статус, равный собственному, банальное зло отрицания чужого существования. В тексте о Путине и Ахмадинежаде есть тонкое наблюдение: евангельское повеление не брать в дорогу ни золота, ни серебра, ни двух одежд не гарантирует праведности правителя, и аскетичные тираны вроде Мао или Кастро могли замучить свои страны, оставаясь лично скромными. В эссе «Народ и искусство» автор выступает против кампаний казаков и активистов, направленных на театры и выставки, и утверждает, что христианское искусство в первую очередь начиналось как авангард, провокация и вызов: рядом с римской статуей катакомбная живопись и условность рублёвской «Троицы» выглядели для античного зрителя дерзким новшеством. Возмущение «простого зрителя» он объясняет советским невежеством, которое по ошибке приняли за православие, и напоминает, что купцы-старообрядцы Морозовы и Щукины вешали Матисса рядом с иконами.

Центральные для нашей темы тексты сборника тоже находятся в этом разделе. Эссе «Как русская церковь упустила свой шанс» начинается с воспоминания о позднесоветском времени, когда вера и свобода совпадали: читать Набокова и Библию, писать авангард и иконы было одинаково проявлением внутренней независимости, а верующие и либералы составляли один класс противников режима. В девяностые годы в Церковь пришло небывалое число образованной молодёжи, но «старые мехи прохудились, и молодое вино вытекло наружу». Причины автор видит в пассивности мирян, в клерикальной модели, сохраняющей тайные молитвы литургии тайными для народа, и в нежелании иерархии разделить с новыми людьми ответственность. Ключевой диагноз звучит так: «Церковь приняла свое состояние времен неволи за норму. Состояние без проповеди, без богословских дискуссий, без литургического творчества (когда последний раз в службу вводились новые молитвы?), без новой архитектуры, без новой музыки, без миссии, без переводческих усилий (пусть учат славянский)…» Правила выживания, сложившиеся при гонениях, превратились в священные истины, а часть священников-интеллигентов прошла путь «из апостолов прямиком в свиту первосвященника». Иерархи по-прежнему держатся так, словно живут при Нероне, хотя нынешние власти сами крестятся и ставят свечи. Автор подчёркивает, что сегодняшние критики Церкви — не безбожники, а участники её возрождения, которые хотят, чтобы она снова стала «территорией свободы и качественного умственного труда». Эссе «Синий камень» обращено к другой стороне той же проблемы, к магизму народной религиозности. Паломник высыпает на Гроб Господень ключи, паспорта и зажигалку, потому что именно так, по его мнению, действует святыня. У языческого Синего камня под Переславлем, обвешанного ленточками и амулетами, паломников становится тем больше, чем активнее возрождается соседний монастырь, и монастырь с этим не борется. Христианство, напоминает автор, — это Логос и богословие энергий Григория Паламы, а не голые «невидимые силы». Он видит общий ряд от камня к поясу Богородицы и Благодатному огню, который доставляют специальным чартером, и подводит итог: «Заменим сложность и свободу христианства огнем с нашего чартера, водой в крещенской проруби, камнем». Самое рискованное эссе раздела, «Откуда берутся геи в церкви и в церковном сане», написанное в связи с разоблачениями протодиакона Андрея Кураева, объясняет явление не лицемерием, а психологией обращения. Подросток, отчуждённый от сверстников, ощущает себя не от мира сего и находит в Церкви тех, кто чувствует так же. Ссылаясь на Мф 11:28 и 1 Кор 1:27–28, автор напоминает, что Церковь обращена к немощным, и предупреждает: переориентация на здоровых, нормальных и всем довольных лишит её христианского характера.

Эссе «Кто святее — Русь или Европа», написанное в ответ на слова патриарха о «пространствах святой Руси» к 1025-летию Крещения, содержит, пожалуй, самую последовательную богословскую полемику книги. Автор начинает с напоминания: «Русь пока еще никто не канонизировал. Вообще христианство не знает практики канонизации целых стран и народов». Затем он проходит по Декалогу языком статистики — убийства, аборты, коррупция, разводы, соблюдение дня Господня — и показывает, что притязание на коллективную святость не выдерживает проверки. Если же святость сводится к отказу регистрировать однополые браки, то святыми придётся признать Уганду и Гану. Истоки этого притязания автор находит в средневековой уверенности, что «латинянам» всё равно не спастись, и в памяти о новомучениках. О последней он пишет с покаянной трезвостью: «Только раз есть русская Голгофа, есть ведь и русский Иуда, и русский Пилат, и русские воины-бичеватели, и русские первосвященники, и отечественный суд синедриона, и отечественная толпа, кричавшая: „Распни!“». Святость в этой логике — не данность, которой можно гордиться, а заданность, к которой нужно стремиться. Вторая часть эссе развивает тезис, который станет главным предметом нашей критики: Европа представлена как «разлитое христианство». Там, где у нас храмы полны оттого, что в миру плохо, в Европе евангельская мораль будто бы вошла в саму ткань общественной жизни: «Европа сейчас — это мир разлитого по всей жизни, растворенного в жизни христианства. Евангельскими ценностями пропитана правовая и бытовая культура. Европа, собственно, сейчас — вся церковь и есть». Примером служит даже камера Брейвика с тренажёром, которую автор понимает как знак милосердия страны, ставшей церковью. Завершает эссе эсхатологическая шутка о лифте с ангелом после воскресения: кто поздоровается со спутником, тот поедет в жизнь будущего века.

Раздел «Россия в мире» переносит те же мерки на внешнюю политику. В эссе о Болотной площади Путин изображён как ответ на запрос конца девяностых, возникший почти из ничего. Договор «нет политики — есть благополучие» был выполнен, но изменившееся общество захотело другого государства. «Валютный занавес» описывает, как девальвация отнимает главное достижение эпохи, открытый мир. Эссе «Путин как дух ручья» разбирает персонификацию государства как языческий миф, со своим жречеством и своим непрощаемым грехом хулы на этот дух. В эссе о гибели малайзийского «Боинга» автор настаивает на том, что сильному позволено меньше, чем остальным, а неясность обстоятельств не снимает ответственности. Текст о Charlie Hebdo «Ревнители и комедианты в Париже, России, везде» ставит рядом исламский терроризм и отечественных самозваных ревнителей православия с их радаром обиды: люди, готовые увидеть Троицу на заборе, с утра отправляются этот забор искать. Здесь же звучит важное богословское различение: границы земной и небесной Церкви не совпадают. Сочувственный и парадоксальный текст «Pussy Riot как новый Малевич» оценивает акцию эстетически, оговаривая, что танцевать в храмах больше не следует. Открывающая вторую часть книги глава «За что нас спасли от ока Саурона» вспоминает проповедь умного священника о том, что христианин не боится примет и дурных знаков, и высмеивает страх перед художественной инсталляцией как перед порчей. Эссе «России не до смеха» вводит одну из сквозных тем сборника — культуру обиды. Закон об оскорблении чувств автор критикует как правовую бессмыслицу, ведь моральное страдание нельзя измерить. Национальное достоинство, по его мнению, измеряется способностью к самоиронии, а римский обычай поносить триумфатора, омовение ног и подвиг юродивых он видит звеньями одной цепи.

Раздел «Украина и Россия» — самый горячий по материалу и, возможно, самый взвешенный по интонации. Автор опирается на позднюю статью Аверинцева, где сказано, что Европа обошлась с Россией, добровольно прекратившей противостояние, как с поверженным врагом. При этом он не идеализирует ни Европу, ни Майдан, ни Кремль. В эссе «Украинская старушка Европа» пример греческого острова Сирос с бедными католиками и богатыми православными разрушает привычное уравнение, в котором Запад означает прогресс, а православие — отсталость. Западная Украина предстаёт консервативной и религиозной Европой семидесятилетней давности. В тексте «Украина и Орда снаружи и внутри» Баунов спорит с мифом «у нас Европа, у вас Орда»: и «Беркут», и судьи, и президент тоже были украинцами. «Мир с адским сатаной» содержит ценное для христианской этики рассуждение о демонизации противника. Она мешает понять его цели и, главное, даёт отпущение собственных грехов, прежде всего того, который аскетическая традиция называет «нетрезвенностью». В эссе «Жизнь других» автор вспоминает античную этопею, упражнение в произнесении речи от лица противника, и предлагает видеть в противнике «более чем вероятного себя». Эссе «Как свет Майдана превратился в огонь» развивает образ Ольги Седаковой. Ответный огонь — уже не свет, а иная субстанция, как праведный гнев остаётся гневом. Коллективная радость, соборная и кафоличная, выталкивает несогласных во внешнюю тьму, и так возникает манихейство, свойственное эпохам рождения религий и наций. Против него автор выдвигает краткую формулу: нация — не вера. Она бывает не истинной или ложной, а своей или чужой, и «своё» не тождественно «благому».

Раздел «Нормальные страны» направлен против второго, либерального мифа об идеальном Западе. Автор описывает «атавизмы» Европы: мальтийский референдум о разводах, во время которого министр передал призыв Богородицы голосовать против, конституционную норму Греции о тексте Писания, позднее избирательное право женщин и поздние казни. Брейвик в его изображении опровергает тезис, будто убивают от несправедливости, а Япония предстаёт страной без покаяния, где «нет виноватых — только обиженные». Решение ЕСПЧ по делу Лаутси о распятиях в итальянских школах автор встречает едкой иронией над северной «прогрессивной» матерью, навязывающей свои нормы стране Джотто и Караваджо. Вывод его симметричен: неприятно, когда религиозные символы вешают по решению суда, но так же неприятно, когда их по суду снимают. Особое место в разделе занимает эссе «Рождество без Мессии». В Кройцберге запрещают ёлки, чтобы не огорчать мусульман, а мусульманская Малайзия и буддийская Азия празднуют Рождество с оленями, Санта-Клаусом и хиджабами. Дату праздника автор связывает с сатурналиями, которые Церковь будто бы стремилась воцерковить, и заключает, что теперь «Сатурн наносит ответный удар». Финальная мысль сформулирована подчёркнуто просто: «Ведь христианство — это не экзамен на знание учений и писаний. Это то, каково с тобой твоим ближним». К этой формуле мы ещё вернёмся.

Раздел «Язык» показывает Баунова прежде всего как филолога. Он делает метрический разбор лозунга о «партии жуликов и воров». Он пишет о названии Pussy Riot и об эвфемизмах от Катулла до «Декамерона», об отмене обучения письму от руки и о Марциале, описавшем кодекс вместо свитка. В споре о предлогах «на» и «в» применительно к Украине он приводит европейские параллели и примеры из самого Шевченко. Для клуба наиболее интересен текст «Рождественский спор об Аллахе». После того как малайзийский суд разрешил христианам называть Бога Аллахом, в Куала-Лумпуре подожгли церкви. Автор объясняет, что у малайцев нет другого слова для единого Бога, а арабские христиане и копты так называют Его и в богослужении. Причиной конфликта он считает политическую исламизацию и страх прозелитизма, который выдаёт неуверенность в собственных силах, и тут же переносит эту параллель на страх русской церкви перед немногочисленными католиками. Раздел завершается защитой многоязычия: каждый язык создаёт свои словесные созвучия, и одна строка Леси Украинки сняла для автора вопрос о том, нужен ли украинский язык.

Последний раздел, «С кем поговорить», состоит из портретов и репортажей. Чавес описан как тиран в античном смысле слова, который держался на чувстве вовлечённости бедных. Тэтчер, по мысли автора, в России любят из тоски по жёсткой руке, хотя эффективность и жёсткость не одно и то же. Мандела назван «Горбачёвым наоборот»: он изменил строй, сохранив рынок. Горбачёв сравнивается с Александром II как подлинный освободитель Восточной Европы. Книгу завершает ироничное предложение символической монархии как «громоотвода» для религиозного и рыцарского инстинкта любви к вождю. Богословский центр раздела — эссе «Франциск. Новый папа, новые времена для Церкви», один из лучших текстов сборника. Автор вспоминает, как имя Франциска было дорого православному интеллигенту эпохи Меня, Аверинцева, Оливье Клемана и Честертона в переводе Трауберг. Он замечает, что папства и папизма, за которые русские привыкли упрекать католиков, у них самих давно гораздо больше. Кульминация эссе — мысль Аверинцева, которого автор слушал как ученик, о том, что Церкви предстоит научиться жить без христианского мира и без внешней защиты. Баунов видит в этом не конец, а начало, более евангельское положение, близкое к апостольскому. В таком мире противопоставление либерализма и консерватизма теряет смысл, потому что и то, и другое может угождать «народу» и подчинять Церковь внецерковным вещам, а поверхностный консерватизм лишь санкционирует ненависть ко всему чужому и новому, что, как замечает автор, странно для религии, главный текст которой называется Новый Завет.

Кому и какую пользу может принести эта книга? Прежде всего пастырям и церковным служителям, которым приходится говорить о вере в обществе, где религиозный язык присвоен политикой. Баунов показывает, как Евангелие, процитированное в теленовостях, превращается в патриотическую мораль, и как опасно для Церкви, когда её голос сливается с голосом власти. Эссе о «добровольцах благочестия», об «упущенном шансе», о магизме и о «русской Голгофе» дают проповеднику материал для честного разговора о фарисействе, клерикализме и двоеверии. Для евангельского, и особенно русскоязычного протестантского, читателя книга ценна ещё и тем, что почти все её упрёки — немота амвона, отсутствие перевода и миссии, пассивность мирян, «тайные молитвы для жрецов» — сделаны изнутри православной культуры, и это заставляет задуматься, не воспроизводятся ли те же болезни и в наших общинах. Студенты богословия и истории Церкви найдут здесь живой документ эпохи: книга фиксирует, как после 2011 года изменились отношения государства, Церкви и общества, и через несколько лет историки будут читать её как первоисточник. Миряне, которым нужны интеллектуальные ответы, получат образец трезвого мышления: умение отличать «своё» от «истинного», недоверие к теориям заговора, отказ демонизировать противника, понимание самоиронии как признака духовного здоровья. Вместе с тем книга требует от читателя зрелости. Она не годится как вводный текст о христианстве, и в ней немало мест, где без собственного богословского фильтра легко принять культурную позицию автора за церковное учение.

Сильные стороны книги очевидны. Во-первых, это последовательное использование Евангелия как меры, которой поверяются и государство, и Церковь, и общество. Баунов не противопоставляет христианство свободе, а показывает, что подмена Христа политической идеологией — богословская ошибка, а не только гражданская. Его рассуждение о фарисеях как прообразе нынешних активистов благочестия, о Павле, ставящем один грех рядом с жадностью и злоречием, о святости как заданности, а не данности, может служить хорошим упражнением в библейском мышлении. Во-вторых, автор, в отличие от многих публицистов либерального лагеря, не уходит в экзегетический релятивизм: он прямо признаёт новозаветную норму и спорит с богословами, которые пытаются её переписать. В-третьих, книга сильна диагностикой магизма и двоеверия. Эссе «Синий камень» и «За что нас спасли от ока Саурона» близки библейской критике идолопоклонства и напоминают, что христианин, которому дано право обращаться к Богу напрямую, не нуждается в приметах и амулетах. В-четвёртых, ценна этика книги: этопея, отказ от демонизации, мысль о том, что нация — не вера, покаянное прочтение истории новомучеников, формула об отрицании чужого существования как главном зле. По сути это развитие заповеди о любви к ближнему, переведённое на язык политической публицистики. Наконец, эссе о Франциске и Аверинцеве ставит, может быть, самый важный вопрос для Церкви XXI века — как жить без «христианского мира» и не тосковать по государственной защите. Автор отвечает на него не отчаянием, а надеждой, и этот ответ созвучен тому, что евангельские общины давно знают по собственному опыту существования вне государственной церкви. Всё это написано блестящим, афористичным языком, с эрудицией античника и наблюдательностью дипломата.

Слабости книги, однако, не менее серьёзны, и для богословского клуба они существенны. Главная из них — размытая экклесиология и склонность сводить христианство к этике. Утверждение, что Европа сейчас «вся церковь и есть», — не просто полемическое преувеличение, а богословски неверная мысль. Церковь в новозаветном понимании — это собрание верующих во Христа, крещённых и пребывающих в учении апостолов, общении, преломлении хлеба и молитвах, а не культурный осадок христианской морали в правовой системе. Секулярная Европа во многом отвергла не только церковную обрядность, но и Христа, и саму новозаветную этику, включая ту норму, которую автор признаёт в соседнем эссе. Пустые храмы могут означать не «растворение» христианства в жизни, а апостасию, и этот вариант автор даже не рассматривает. Ещё нагляднее та же редукция в «Рождестве без Мессии». Формула о том, что христианство не экзамен на знание учений и писаний, а то, каково с тобой твоим ближним, справедлива как упрёк фарисейскому законничеству, но в качестве определения она ложна. Апостол Павел говорит, что если Христос не воскрес, то тщетна вера наша. Христианство без исповедания воплощения, креста и воскресения становится тем самым мифом о «христианских ценностях», против которого автор сам выступал во введении, когда задавал вопрос, что такое христианство. Праздник без Мессии, при всём обаянии азиатских сцен, остаётся праздником без Мессии, и радоваться ему как торжеству христианства странно. Историческая справка о сатурналиях также упрощена: они приходились на 17–23 декабря, а происхождение даты 25 декабря исследователи связывают и с культом Непобедимого Солнца, и с ранними христианскими вычислениями. Сходная неточность есть и в эссе об Аллахе. Филологически автор прав: арабские христиане действительно называют Бога этим словом. Но тезис о том, что для всех трёх авраамических религий это один и тот же Бог и серьёзные люди с этим не спорят, игнорирует серьёзную богословскую дискуссию о том, можно ли говорить о тождестве Бога там, где отвергаются Троица и Боговоплощение.

Экзегеза автора при всей её остроте тоже не во всём убедительна. Аргумент от «молчания» Христа о гомосексуальности ослабевает, если вспомнить Мф 19:4–6, где Христос основывает учение о браке на сотворении мужчины и женщины. В Рим 1:26–27 однополым связям посвящены отдельные стихи как знаку богооставленности, а не одна позиция в списке. Наконец, автор обходит стороной 1 Кор 6:11, где перечень грехов завершается словами о том, что некоторые из коринфян были такими, но омылись и освятились. Именно этот стих мог бы дать его эссе подлинно евангельскую развязку, соединив правду о грехе с правдой о благодати, но он остаётся неиспользованным. Эссе о геях в клире построено на психологической гипотезе без данных, а прочтение «Исповеди» Августина как свидетельства гомосексуального опыта спорно. Нормативная сторона вопроса — призыв к воздержанию, учение о грехе и покаянии, ответственность священства — здесь практически отсутствует. В эссе «Народ и искусство» иконописная условность поставлена в один ряд с модернистской провокацией, хотя у иконы есть ясное богословское обоснование, данное Седьмым Вселенским собором, и её «условность» служит откровению, а не эпатажу. Акция в храме Христа Спасителя оценивается эстетически, а вопрос о святости места и о различии между сатирой и кощунством сознательно обойдён. Догматические споры об опресноках и об исхождении Святого Духа выставлены как заведомо пустые, хотя за ними стоит вопрос о том, как Церковь исповедует Троицу.

К этому добавляются фактические неточности, неизбежные для колонок, написанных к сроку, но заметные в книжном издании. Изречение «в главном — единство, во второстепенном — свобода, во всём — любовь» приписано Тертуллиану, хотя обычно его связывают с Августином, а в действительности оно восходит к полемике начала XVII века. Утверждение, что о Благодатном огне не знали русские святые, противоречит хорошо известному описанию схождения огня у игумена Даниила в начале XII века. Тезис о Толкине как наследнике христианской аллегорической прозы противоречит известной неприязни самого Толкина к аллегории. Решение ЕСПЧ по делу Лаутси подано так, будто оно окончательно, хотя в 2011 году Большая палата его отменила, и распятия в итальянских школах остались. Встречаются и ошибки в датах. Есть и композиционная слабость: абзац о том, что Русь никто не канонизировал, повторён почти дословно в двух разных эссе, и это показывает, что сборник не прошёл сводной редактуры. Наконец, методологический парадокс книги в том, что разоблачитель мифов сам нередко опирается на миф о «нормальной» Европе, а его обобщения о «русском человеке» и его онтологии граничат с тем самым мифом об уникальности, который он высмеивает. Сатира порой подменяет аргумент, а насмешки над духовенством и этнические шаржи иногда переходят грань, за которой полемика перестаёт убеждать и начинает лишь задевать.

В целом «Миф тесен» — книга яркая, умная и неудобная, и именно поэтому её стоит прочитать в богословском клубе. Это не богословский труд и не катехизис, а свидетельство мирянина, который пытается мерить политику и церковную жизнь Евангелием и часто делает это убедительнее профессиональных апологетов. Его критика соединения веры с национальной идеологией, магизма, клерикализма и фарисейства заслуживает внимательного отношения: она напоминает, что Царство Христово не от мира сего и что Церковь, ставшая ведомством, теряет свою пророческую силу. Но книга нуждается и в ответе, прежде всего в ясном напоминании о том, что христианство — не только «то, каково с тобой твоим ближним», но и вера во Христа распятого и воскресшего, что Церковь — не разлитая по Европе мораль, а собрание искупленных, и что трезвение, к которому так часто призывает автор, должно касаться не только политических, но и культурно-либеральных мифов. Если читать Баунова с таким фильтром, его сборник станет для пастыря, студента и думающего мирянина хорошим упражнением в различении духов, которое, вопреки его собственной иронии, остаётся делом Церкви, а не государства.