Бауринг - Деградация международного правового порядка

Книга Билла Бауринга «Деградация международного правового порядка? Реабилитация права и возможность политики», вышедшая в русском переводе Александра Куманькова в 2021 году в серии «Библиотека журнала „Неприкосновенный запас“» издательства «Новое литературное обозрение», принадлежит к той редкой категории юридических сочинений, которые одновременно являются и политическим манифестом, и философским трактатом, и свидетельством непосредственного участника событий. Английский оригинал появился в 2008 году, на излёте эпохи, открывшейся распадом Советского Союза и завершившейся иракской катастрофой. Автор — профессор права лондонского Биркбек-колледжа и практикующий барристер, человек, который не только писал о Европейской конвенции о защите прав человека, но и годами представлял в Страсбурге чеченских заявителей против России, руководил вместе с «Мемориалом» Европейским центром защиты прав человека и возглавлял группу юристов, готовившую для прокурора Международного уголовного суда доклад о возможных военных преступлениях британских войск в Ираке. Этот двойной опыт, кабинетный и судебный, определяет весь облик книги. Её исходный вопрос сформулирован уже в заглавии и унаследован от полемики с британским политологом Дэвидом Чандлером, который в начале 2000-х годов заговорил о «деградации» международного права. Действительно ли послевоенный правопорядок, построенный на Уставе ООН, запрете применения силы и суверенном равенстве государств, разрушается под давлением «гуманитарных интервенций», «войны с террором» и односторонних действий великих держав? И если да, то кто в этом виноват и можно ли этот порядок «реабилитировать»?

Ответ Бауринга нетривиален прежде всего по своему методу. Автор открыто заявляет о своей марксистской позиции и опирается на довольно специфическую её линию: на школу «формы стоимости», восходящую к Исааку Рубину и развитую Кристофером Артуром, на гегелевскую диалектику в прочтении Джиллиан Роуз и Роберта Файна, на «негативную диалектику» Адорно и на критический реализм Роя Бхаскара с его представлением о стратифицированном мире, в котором реальные структуры не сводятся к наблюдаемым явлениям. Современный мир он описывает не модным словом «глобализация», которое считает переоценённым, а старым словом «капитализм», которому неотъемлемо присущ империализм. Однако из этой радикальной посылки вырастает неожиданно охранительная программа: защищать нужно не утопию будущего, а уже существующие нормы международного права, рождённые в борьбе XX века. Центральный тезис книги выражен во Введении с предельной ясностью: «Я утверждаю, что эти принципы противодействуют беззаконию не в силу своего высокого юридического статуса, но поскольку они имеют определенное содержание — говоря точнее, символическое, материальное содержание, — обретенное в борьбе, сложенное из реальных человеческих достижений». Отсюда главная ось всей работы — противопоставление «содержательного» и «процедурного» понимания прав. Опираясь на известную схему чешского юриста Карела Вашака, Бауринг утверждает, что каждое из трёх «поколений» прав человека родилось из конкретного революционного разрыва: гражданские и политические права — из Французской революции, социально-экономические — из Русской революции и учреждения Международной организации труда, права народов и самоопределение — из антиколониальной борьбы 1960-х годов. Так называемое четвёртое поколение прав, право на гуманитарную интервенцию, автор решительно отвергает как циничную маскировку силы.

Для участников богословского клуба книга интересна не только как источник сведений о Совете Безопасности или Страсбургском суде. Она затрагивает вопросы, которые христианская мысль обсуждает со времён Августина и схоластов: на чём основаны права человека, существует ли естественный закон, вписанный в человеческую природу, когда война может быть справедливой и что такое народ как субъект истории. Бауринг отвечает на эти вопросы последовательно секулярно и подчас резко полемически, но именно поэтому его книга становится полезным собеседником: она заставляет христианского читателя продумать собственные основания тех ценностей, которые он нередко принимает как самоочевидные.

Первая глава, «Самоопределение — революционное ядро международного права», содержит, пожалуй, самый оригинальный исторический тезис книги. Право народов на самоопределение, которое сегодня считается императивной нормой международного права, вошло в него, по мнению автора, благодаря Русской революции. Бауринг подробно восстанавливает предысторию: полемику Ленина и Сталина с австромарксистами Карлом Реннером и Отто Бауэром и с Бундом о «национально-культурной автономии», ленинские статьи 1903–1916 годов, работу «О праве наций на самоопределение». Ленинскую концепцию он противопоставляет вильсоновской, применявшей принцип лишь к побеждённым империям, и перечисляет первые советские акты, от Декрета о мире до признания независимости Финляндии. Центральное место в главе занимает разбор Евгения Пашуканиса, автора меновой теории права, погибшего в 1937 году, и её современного возрождения у Чайны Мьевиля. Вслед за Бобом Файном Бауринг упрекает Пашуканиса в том, что тот выводил право из обмена, а не из производства, сводил все правовые формы к буржуазной и своим техницизмом объективно подготавливал сталинский позитивизм. Главный парадокс, который выявляет автор, состоит в расхождении советской теории и практики: теория международного права в СССР оставалась позитивистской до мозга костей, тогда как практика, от конференции в Сан-Франциско до Резолюции Генеральной Ассамблеи 1514 о предоставлении независимости колониальным странам, оказала огромную поддержку деколонизации. Бауринг не скрывает и тёмных страниц, разбирая 1968 год, «доктрину Брежнева» и концепцию «социалистического международного права» Тункина. Итог главы выражен формулой, где лицемерие и подлинное достижение оказываются неразделимы: «Право народов на самоопределение в международном праве получило статус права в контексте деколонизации и — совершенно парадоксальной и лицемерной — советской поддержки как принципа, так и национально-освободительных движений. Это закон, настоящий столп международного верховенства права». Содержание нормы, провозглашённой неискренне, со временем вступает в конфликт с её формой и преобразует её. В этой диалектике формы и содержания — ключ ко всей книге.

Вторая глава возвращается к Чандлеру и формулирует позицию, которую автор называет «революционным консерватизмом». Под ней подразумевается почти позитивистская защита Устава ООН: запрета применения силы, закреплённого в пункте 4 статьи 2, монополии Совета Безопасности на принуждение по главе VII и узко понятого права на самооборону по статье 51, ограниченного требованиями необходимости и соразмерности, как их сформулировал Международный суд в деле «Никарагуа против США». Постсоветскую историю международного права Бауринг излагает в жанре готической повести, как трагедию в трёх актах, где право выступает невестой, а сила — вампиром. Война в Заливе 1991 года и Резолюция 678 знаменуют противоестественный союз, косовская кампания 1999 года — попытку силы овладеть самим механизмом формирования обычного права, Афганистан после 2001 года — окончательное отвержение. Прологом служит американская бомбардировка Ливии 1986 года. Автор прослеживает череду всё более сомнительных обоснований: бесполётные зоны, операцию «Лис пустыни», санкционный режим, опустошительно сказавшийся на мирном населении Ирака, дискуссию о формуле «неправомерной, но легитимной» интервенции применительно к Косово, отказ Международного трибунала по бывшей Югославии расследовать действия НАТО. Вывод главы направлен против Чандлера: деградацию права вызвала не идеология прав человека как таковая, а практика США и Великобритании, тогда как ООН остаётся незаконченным проектом эпохи деколонизации. Для богословского читателя примечательно, что вся эта аргументация строится вне традиции учения о справедливой войне: автор не обращается ни к Августину, ни к Фоме, ни к Франсиско де Витории, но фактически реконструирует ряд её критериев, прежде всего законную власть и соразмерность, на языке позитивного права Устава.

Третья глава коротка и сугубо юридична. Опираясь на анализ Димитриоса Критсиотиса, Бауринг показывает, что США и Великобритания в 2003 году обосновывали вторжение в Ирак не новой доктриной превентивной войны, а ссылкой на «возобновление» мандата Резолюции 678 из-за существенного нарушения Ираком Резолюции 687. В этом он видит парадоксальное признание силы старых уставных принципов: даже нарушитель ищет опору в праве, которое нарушает. Затем автор рассказывает о работе своей группы из восьми юристов, подготовившей доклад для прокурора Международного уголовного суда о применении британскими силами кассетных боеприпасов в Басре, и приходит к выводу о необходимости расследования в отношении Тони Блэра и его коллег.

Четвёртая глава, «После Ирака — международное право прав человека в кризисе», посвящена двум доктринальным проблемам: экстерриториальному действию Европейской конвенции и соотношению международного гуманитарного права с правом прав человека. Бауринг излагает историю Совета Европы как идеологического инструмента холодной войны, объясняет долгую неохоту Великобритании признать право индивидуальной жалобы страхом перед колониальными делами и прослеживает линию дел об «эффективном контроле» от «Лоизиду» и «Банковича» до «Илашку» и «Аль-Скейни». Значительная часть главы посвящена «чеченскому исключению» и собственной работе автора: первым решениям Европейского суда 2005 года по делам о колонне беженцев, о Старопромысловском районе Грозного и о бомбардировке Катыр-Юрта. Здесь Бауринг делает важное теоретическое наблюдение: гуманитарное право знает индивидуальную уголовную ответственность, а право прав человека — лишь ответственность государства, и эти режимы существуют в совершенно разных моральных вселенных. Европейский суд, не ссылаясь на гуманитарное право, применяет к государству более строгий стандарт статьи 2 о праве на жизнь. Вместе с тем автор признаёт слабость Страсбурга перед грубыми и систематическими нарушениями: суд так и не решился констатировать «административную практику» ни в турецких, ни в чеченских делах.

С пятой главы книга переходит от практики к теории. Отправной точкой служит критика идеологии у Сьюзен Маркс, понимающей идеологию как способ, которым значение служит поддержанию господства через универсализацию, реификацию, натурализацию, рационализацию и нарративизацию. Главная мишень главы — поздний Юрген Хабермас, который, по мнению автора, после «лингвистического поворота» отказался от исторического материализма и в «Фактичности и значимости» предложил своего рода неокантианскую трансцендентальную дедукцию немецкого конституционного государства, лишённую возможности критики и изменения. Права человека у Хабермаса оказываются пустыми процедурными формами, категориями прав безотносительно к их конкретному содержанию. Особенно интересен для богословского читателя спор о происхождении прав: Хабермас выводит их из потребности европейцев справиться с политическими последствиями конфессионального раскола после Реформации и полагает, что найденное решение пригодно для всех культур. Бауринг усматривает в этом классический идеологический ход универсализации частного опыта. Положительный путь он ищет в имманентной критике Маркса и Адорно, в критическом реализме Бхаскара и в «содержательном мышлении», восходящем к Аристотелю.

Шестая глава, «Содержательный взгляд на права человека», составляет теоретический центр книги, и её главным героем неожиданно оказывается Аласдер Макинтайр. Знаменитое место из «После добродетели», где вера в естественные права сравнивается с верой в ведьм и единорогов, многие критики прочитали как нигилизм. Бауринг настаивает на обратном: Макинтайр защищает социальное воплощение моральных понятий в практиках, нарративах и традициях, причём традиции порой требуют революций ради собственного продолжения. Автор читает Макинтайра как реалиста и антикапиталиста, но, по собственному признанию, весьма избирательно: он не следует за ним от марксизма к томистскому католицизму и усматривает «крайне консервативную тенденцию» в тезисе Макинтайра о том, что риторика прав служит подрыву промежуточных институтов, таких как семья, школа и церковь. Привлекая содержательные концепции Джеймса Гриффина, связывающего права со статусом человека как самостоятельной личности, и Джона Тасиуласа, видящего в правах минимальные условия благой жизни, Бауринг выстраивает собственную историзированную схему трёх поколений прав, где первое родилось в 1789 году и было сокрушительно раскритиковано Марксом в статье «К еврейскому вопросу», второе связано с 1917 и 1919 годами, а третье закреплено пактами 1966 года, вступившими в силу в 1976-м.

В седьмой главе автор вступает в спор с самыми радикальными критиками прав человека слева, Аленом Бадью и Славоем Жижеком, и пытается превратить их в союзников. Для Бадью «этика» и права человека стали симптомом краха революционного марксизма, поскольку перекрывают путь «событию», случайному и беспрецедентному разрыву, требующему верности. Среди таких событий Бадью называет революции 1792 и 1917 годов, теорию относительности и возвещение апостолом Павлом Воскресения; Бауринг замечает, что событие у Бадью напоминает образ низложенной благодати. Жижек, в пересказе автора, трактует права человека как право нарушать Десять заповедей: право на частную жизнь оказывается правом прелюбодействовать, право собственности — правом красть, свобода религии — правом поклоняться ложным богам. Бауринг принимает у обоих мысль о «скандальном», подрывном характере прав и, опираясь на Ханну Арендт и Джорджо Агамбена, приходит к наиболее острой формулировке книги: «Иррациональная и антиисторическая фантазия о „дополитических“ правах человека, свойственных людям только в силу того, что они люди, растворяется уже в случае маленьких детей, лиц, страдающих старческим слабоумием или находящихся в продолжительной коме, и тому подобных. Не может быть никакого иного вывода, кроме признания, что лицо, изъятое из своего исторического и общественного контекста, перестает быть человеческим существом». Подлинно человеком, по Баурингу, человек становится как участник того, что Маркс называл «родовой жизнью», то есть коллективных проектов освобождения. Права, по его мысли, превращаются в пустую риторику в устах сильных и обретают реальность, когда выражают притязания угнетённых. Естественно-правовое обоснование универсальности, подытоживает автор, лишено морального содержания.

Восьмая глава обращена к «дружелюбным» постмодернистским критикам, прежде всего к Костасу Дузинасу и его книге «Конец прав человека». У Дузинаса права человека предстают утопическим, всегда отсроченным, искупающим законом; его вдохновителями выступают Эрнст Блох, которого Бауринг называет атеистическим теологом, и Хайдеггер, а сам путь мысли Дузинаса описан как движение «из Афин в Иерусалим», к этике инаковости Левинаса. Бауринг упрекает своего оппонента в недостаточной междисциплинарности, в игнорировании незападных традиций и ислама, в риторических и бездоказательных утверждениях, в фактических ошибках относительно механизмов Конвенции и в неверном прочтении гегелевской диалектики господина и раба, а позднее увлечение Дузинаса Карлом Шмиттом подвергает резкой критике. Ответ утопизму сформулирован с почти афористической силой: «Бороться за предотвращение или возмещение нарушения прав человека не означает стремиться к утопии. Это значит стремиться к тому, чтобы положение дел здесь и сейчас стало более человеческим». Разобрав затем проект Колина Перрина, который вслед за Бланшо видит в обращениях «Международной амнистии» требование представить непредставимое страдание, Бауринг признаёт его гуманистическую серьёзность, но не находит обещанного альтернативного понимания прав. Глава завершается программным утверждением: постмодерну отвечает не модерн, а классика. Бауринг выстраивает философское созвездие Спинозы, Делёза, Балибара и Бадью, где свобода понимается не как эсхатологическая перспектива, а как уже начатое освобождение, и соглашается с Бадью в том, что постмодернизм есть современная софистика.

Девятая глава, «Вызов методологического индивидуализма», посвящена правам групп и меньшинств. Господствующий правозащитный дискурс, по мнению автора, пронизан либеральным индивидуализмом, и потому международное право не способно адекватно признать группы, хотя договорное право о меньшинствах и коренных народах бурно развивается. Отказываясь от противопоставления либерализма и коммунитаризма, Бауринг опирается на социальную онтологию Маргарет Арчер: общество несводимо к индивидам, социальные структуры обладают причиняющей силой и предшествуют каждому новому поколению. Он разбирает позиции Уилла Кимлики, Сегесвари, указывающего на «фактически сакрализованное» положение индивида в либеральной мысли, и Галенкамп, а затем объясняет историческое отвращение права к групповым правам провалом системы защиты меньшинств Лиги Наций и её нацистским извращением. Любопытен экскурс в историю английского общего права, которое со времён Средневековья через институт траста успешно признавало группы, от Судебных иннов до профсоюзов, в которых ещё Мейтланд видел реальные личности, обладающие собственной волей. Однако сама глава завершается не правовым решением, а пространной цитатой из «Негативной диалектики» Адорно о праве как прафеномене иррациональной рациональности.

Десятая глава, «Скандал социально-экономических прав», рассматривает отношение прав человека к социальной справедливости в трёх аспектах: конфликта, посредничества и взаимного осуществления через борьбу. Конфликт воплощён в позиции Фридриха Хайека, для которого социальная справедливость — мираж и едва ли не самая опасная угроза свободной цивилизации, и в логике холодной войны, превратившей социальные права в подозрительное наследие советского блока. Особенно резко Бауринг пишет о британской практике: правительство Блэра, по его мнению, принесло принципы собственной лейбористской Комиссии по социальной справедливости в жертву рыночной экономике, а нератификацию пересмотренной Европейской социальной хартии с механизмом коллективных жалоб он называет позорной. Посредничество показано на деле «Джеймс и другие против Соединённого Королевства», где Европейский суд, рассматривая жалобу герцога Вестминстерского на закон о реформе арендных отношений, многократно сослался на социальную справедливость и допустил компенсацию ниже рыночной стоимости. Опыт работы советником британского Департамента международного развития в России позволяет автору показать, как при Ельцине государство разорвало негласный общественный договор, а лозунг «заставить глобализацию работать на бедных» он считает внутренне противоречивым. Глава завершается признанием, звучащим почти как исповедь: будучи юристом, автор считает необходимым закреплять достижения борьбы конституционно.

Одиннадцатая глава, «Проблема „правовой трансплантации“ и прав человека», на наш взгляд, наиболее значима для русскоязычного читателя. Бауринг спрашивает, можно ли пересадить дискурс и практику прав человека из одной культуры в другую, и проверяет этот вопрос на примере вступления России в Совет Европы в 1996 году и ратификации Конвенции в 1998-м. Подробно разобрав литературу о правовых трансплантациях от Алана Уотсона и Отто Кан-Фройнда до Гюнтера Тойбнера и указав, что никто из этих авторов не рассматривал трансплантацию именно прав человека, он отвергает высокомерный ориенталистский взгляд западных экспертов на Россию как на правовую пустыню. Судебная реформа 1864 года с её состязательностью, судом присяжных и независимыми судьями, процесс Веры Засулич и фигура Анатолия Кони, Семён Десницкий, учившийся в Глазго у Адама Смита и предлагавший Екатерине II отменить крепостное право, Радищев, декабристы, Чичерин, Новгородцев, Соловьёв и Бердяев образуют, по Баурингу, подлинную отечественную традицию. Именно здесь в книге появляется голос христианской философии права, и автор отдаёт ему должное, пусть и с некоторым удивлением: «Немного странно, что Бердяев, религиозный философ, фигурирует в книге по правам человека. Для Бердяева неотчуждаемые права человека были формой выражения и существования на земле (в „царстве Кесаря“) личной свободы, то есть трансцендентных (и богоподобных) явлений „царства Духа“. В главе „Государство“ книги „Новое религиозное сознание и общественность“ Бердяев писал: „Декларация прав Бога и декларация прав человека есть одна и та же декларация...“». Вывод главы состоит в том, что видимый импорт западных прав человека во многом является восстановлением собственных реформаторских традиций России, а примеры дела Маслова, восстановления суда присяжных, нового уголовно-процессуального кодекса 2001 года и даже закона о национально-культурной автономии, неожиданно вернувшего идеи австромарксистов, служат тому иллюстрацией. Завершается глава памятью о Зуре Битиевой, убитой в 2003 году после обращения в Страсбург, и мыслью о том, что для чеченских заявителей, которых автор называет не жертвами, а выжившими, главным было не денежное возмещение, а авторитетно установленная правда.

В кратком Заключении Бауринг характеризует свою книгу не как систему, а как ряд критических заметок, попытку соединить теорию и практику, и называет её философскими ориентирами Аристотеля, Спинозу, Гегеля, Маркса, Ленина и Бадью. Итоговая формулировка подводит черту под всем сказанным: «ключевой тезис этой книги заключался в том, что принципы современного международного права и прав человека, возникнув из революционной борьбы до и особенно после Второй мировой войны, являются не просто риторикой или утопическими и невероятными пророчествами, но реальным, материальным оружием нападения и защиты в борьбе человечества за эмансипацию». «Революционный консерватизм» в этом свете означает защиту чести Французской и Русской революций и антиколониальной борьбы, а последние строки книги звучат с почти пророческим пафосом, предрекая, что содержание мирообразующих движений, заключённое в принципах международного права, способно непредсказуемо возродиться и принести возмездие за несправедливость.

Кому адресована эта книга и кто извлечёт из неё наибольшую пользу? Прежде всего это специалисты по международному публичному праву и правам человека, для которых ценны доктринальный анализ экстерриториальности Конвенции, соотношения гуманитарного права и права прав человека, правовых оснований иракской войны, а также живая фактура страсбургских дел, изложенная из первых рук. Историкам советского права и советской внешней политики первая глава даёт оригинальный и хорошо документированный взгляд на роль СССР в становлении права на самоопределение и тонкий разбор наследия Пашуканиса. Исследователям политической философии книга предлагает сжатый, хотя и пристрастный путеводитель по современной левой теории прав: Хабермасу, Бадью, Жижеку, Дузинасу, Макинтайру. Для студентов-юристов и политологов она может служить образцом того, как теоретическая позиция определяет прочтение правовых норм. Что касается богословов, пастырей и вдумчивых мирян, то для них книга полезна иначе: не как источник ответов, а как точное и откровенное изложение секулярно-марксистского понимания прав человека, в котором апостол Павел, Десять заповедей и даже образ Евхаристии, которым во Введении вслед за Кристофером Артуром описывается фетишизм денег, переосмыслены в имманентном ключе. Христианский апологет, размышляющий об основании человеческого достоинства, о справедливой войне, о соотношении личности и общины, найдёт здесь сильного и честного оппонента. Русскоязычный читатель, кроме того, получит редкую возможность увидеть, как западный юрист с уважением говорит о русской религиозно-философской традиции права. Вместе с тем широкой аудитории, не знакомой с языком международного права и с философскими дискуссиями последних десятилетий, книга покажется трудной: она насыщена ссылками, полемикой с десятками авторов и предполагает знание контекста.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Прежде всего, это честное соединение теории и практики: автор пишет о правах человека не как кабинетный наблюдатель, а как человек, защищавший их в суде, и это придаёт его аргументам вес, которого лишены многие абстрактные трактаты. Его последовательность заслуживает уважения: он критикует и Великобританию с США за Ирак, и Россию за Чечню, не делая исключений ни для собственной страны, ни для той, к истории которой испытывает явную симпатию. Тезис о советском вкладе в право самоопределения обоснован документально и подан без апологетики, с открытым признанием лицемерия советской политики. Разграничение моральных вселенных гуманитарного права и права прав человека проясняет запутанную доктринальную проблему. Критика процедурализма Хабермаса убедительна и, что существенно, созвучна христианскому реализму: права, лишённые содержания и сведённые к процедуре согласования, действительно оказываются беззащитными перед реальной несправедливостью. Ценно и нетривиальное прочтение Макинтайра, освобождающее его от расхожего обвинения в нигилизме. Глава о правовой трансплантации даёт русскому читателю ценный взгляд на собственную историю и разрушает стереотип о России как стране, лишённой правовой традиции, а мысль о том, что смысл правосудия для пострадавших заключён прежде всего в авторитетно установленной правде, а не в денежной компенсации, имеет глубокое нравственное и, можно сказать, библейское измерение. Наконец, сама интонация книги, страстная, ироничная и лишённая академической анемии, делает её живым чтением.

Вместе с тем книга вызывает серьёзные возражения, и первое из них касается односторонности её политических оценок. Деградация международного права возлагается почти исключительно на США, Великобританию и НАТО, тогда как действия Саддама Хусейна, режима Милошевича или талибов остаются на периферии анализа. Гуманитарная интервенция объявляется циничной по самой своей природе, но автор не продумывает всерьёз трагедию Руанды, где мир погубило именно невмешательство, и не отвечает на вопрос, что должно делать международное сообщество перед лицом геноцида, когда Совет Безопасности парализован вето. Предположение о том, что бомбардировка Ливии 1986 года могла стать отдалённой причиной событий 11 сентября, остаётся спекулятивным. Здесь особенно ощутимо отсутствие той традиции, которую христианская мысль развивала полтора тысячелетия: учение о справедливой войне не сводит вопрос о применении силы ни к позитивной букве Устава, ни к циничной маскировке интересов, но требует взвешивать правое основание, правильное намерение, законную власть, соразмерность и защиту невинных. Без этой нравственной грамматики спор о Косово неизбежно превращается в выбор между легализмом и произволом.

Второе возражение относится к внутренней логике «революционного консерватизма». Автор одновременно защищает суверенитет и невмешательство и воспевает революционное «событие» как разрыв с существующим порядком; более того, он признаёт право и даже долг третьих государств помогать национально-освободительным движениям, что само по себе является обоснованием вмешательства. Почему революционное насилие легитимно, а интервенция ради защиты гибнущих людей — нет, остаётся без ответа. С этим связана и идеализация советского опыта. Утверждение, что социалистические государства в целом реализовали социальные права, и призыв защищать честь Русской революции сделаны без сколько-нибудь серьёзного разговора о красном терроре, ГУЛАГе, депортациях народов и гонениях на Церковь. Показательно, что автор сам отмечает, как большевики уничтожили ту самую судебную реформу 1864 года, которой он восхищается, но не делает из этого выводов для своей концепции. Самоопределение внутри советского пространства, от Грузии 1921 года до Прибалтики 1940 года, почти не поставлено под вопрос.

Третье и, с богословской точки зрения, самое существенное возражение касается антропологии книги. Тезис о том, что идея дополитических прав растворяется уже в случае маленьких детей, больных деменцией и людей в коме, а человек, изъятый из исторического контекста, перестаёт быть человеческим существом, глубоко тревожен. Если права даруются лишь участием в коллективной борьбе и в «родовой жизни», то на каком основании защищать именно тех, кто в этой борьбе участвовать не может: младенца, умирающего, тяжело больного, исключённого и забытого? Христианская антропология отвечает на этот вопрос учением об образе Божием (Быт. 1:26–27), которое полагает достоинство человека не в его социальной функции, а в его отношении к Творцу, знающему человека ещё до рождения (Пс. 138:13–16). Ирония состоит в том, что вся практическая деятельность Бауринга, его защита безоружных жертв чеченской войны, держится как раз на той интуиции безусловного достоинства, которую он теоретически отвергает. Подобная непоследовательность проявляется и в истории идей: автор соглашается с Макинтайром, что до XVIII века понятие прав человека не имело референтов, и вовсе не учитывает исследований, показывающих укоренённость идеи субъективных прав в средневековом каноническом праве и схоластике, в трудах испанских богословов XVI века, у Гроция и Локка. Томизм самого Макинтайра сведён к «аристотелизму», а аристотелизм, лишённый телеологии природы, превращён в синоним марксизма, хотя без представления о природной цели человека аристотелевская этика попросту не существует. Встретив в лице Бердяева, Соловьёва и Новгородцева религиозное обоснование прав, Бауринг признаёт его уникальным вкладом, но ограничивается одним абзацем и никак не соотносит эту линию со своей марксистской рамкой. Точно так же он сочувственно пересказывает жижековское прочтение прав как права нарушать заповеди, не замечая, что именно христианская традиция предлагает различение между свободой как произволом и свободой как возможностью добра. Наконец, финальная риторика книги, с её возмездием за несправедливость, «штурмующей небо» верностью и уже начатым освобождением, представляет собой секуляризованную эсхатологию, мессианизм без Мессии, который в своё время подробно анализировали христианские мыслители, включая того же Бердяева. Богословский читатель вправе спросить, может ли такая надежда, опирающаяся лишь на имманентные силы истории, обосновать то, чего она требует.

Остаются и претензии формального характера. Книга явно собрана из ранее опубликованных статей: некоторые цитаты и схема трёх поколений прав повторяются несколько раз, а теоретические главы слабо связаны с практическими. Позитивная программа во многих местах остаётся декларацией: в главе о правах групп проблемы определения, представительства и терпимости к нелиберальным практикам поставлены, но не решены, а призыв к качественному разрыву и диалектическому опосредованию не наполнен конкретным правовым содержанием. Строго упрекая Дузинаса в непроверенных утверждениях, автор сам допускает небрежности: в русском издании консультативное заключение 1996 года о ядерном оружии приписано Международному уголовному суду вместо Международного суда ООН, советское вторжение в Афганистан датировано 1980 годом, в составе Независимой комиссии по Косово назван Олег Гордиевский, а в цитате из Макинтайра оставлена неверная дата принятия Всеобщей декларации. Часть погрешностей, очевидно, следует отнести на счёт перевода и редактуры, в которых встречаются и другие несогласованности. Наконец, многое в книге безнадёжно устарело. Русское издание вышло в 2021 году, а уже в марте 2022 года Россия была исключена из Совета Европы и в сентябре того же года перестала быть участницей Конвенции; поправки к Конституции 2020 года закрепили возможность не исполнять решения межгосударственных органов. На этом фоне оптимистические слова о том, что соотношение сил изменилось в пользу выживших, и упоминание о том, как российское руководство признавало юрисдикцию Страсбургского суда, читаются с горькой иронией. Впрочем, эта ирония истории парадоксальным образом подтверждает одну из мыслей самого автора: права человека не охраняются ни статусом нормы, ни благими декларациями властей, и их содержание необходимо всякий раз отстаивать заново.

В итоге книга Бауринга оказывается трудным, неровным, пристрастным, но по-настоящему значительным трудом. Она убедительно показывает, что право не является ни чистой техникой, ни пустой риторикой сильных, что за нормами международного права стоят реальные человеческие страдания и победы и что защищать эти нормы можно и нужно, не впадая ни в цинизм, ни в утопизм. Однако на главный вопрос, который она сама ставит, — на чём в конечном счёте держится достоинство человека, которое права призваны защищать, — книга ответа не даёт, а предложенный ею ответ, связывающий человечность с участием в исторической борьбе, оставляет беззащитными самых слабых. Для участников богословского клуба именно в этом заключается главный урок: читая Бауринга, полезно сопоставить его страстную защиту угнетённых с библейским свидетельством о Боге, Который «производит суд обиженным» (Пс. 145:7), и увидеть, что христианская вера способна дать тем правам, за которые он так самоотверженно сражался, гораздо более прочное основание, чем то, которое предлагает он сам.