Бай-Бал - Тетрактис - Символ и ключ, открывающий путь к Истине

Книга Бай-Бала (П. П. Прокопьева) «Тетрактис — символ и ключ, открывающий путь к Истине», вышедшая в пензенском издательстве «Золотое сечение» в 2012 году объёмом 418 страниц и тиражом в тысячу экземпляров, принадлежит к хорошо узнаваемому явлению постсоветской культуры. После падения идеологических запретов в девяностые и двухтысячные годы русскоязычный читатель за короткое время получил огромный корпус оккультной литературы конца XIX и XX века: «Тайную доктрину» и «Разоблачённую Изиду» Е. П. Блаватской, «Великих посвящённых» Эдуара Шюре, труды Папюса и Элифаса Леви, «Кибалион», а также объёмную «Энциклопедию» Мэнли П. Холла, изданную по-русски в переводе В. Целищева. Эти книги читались не как исторические памятники западного эзотеризма, а как источники «древнего знания», и на их основе в провинции возникла целая словесность авторов-самоучек, соединявших теософию с аюрведой, нумерологией, популярной физикой и обрывками библейского текста. Труд Бай-Бала, подписанный в Калининграде 12 декабря 2010 года, представляет эту словесность в почти чистом виде. Показателен и контекст издания: в выходных данных книга названа «монографией» и снабжена отзывами рецензентов с учёными степенями, а в издательском каталоге, приложенном в конце, соседствует с сочинениями Кроули, книгой «Люцифер. Реабилитация», «Сатанизмом» и «Некрономиконом». Для богословского клуба книга не является богословской в собственном смысле слова, однако она постоянно судит о Библии, Троице, Христе, Моисее, Церкви, зле и последних судьбах мира, а потому заслуживает внимательного и трезвого разбора.

Главная задача, которую ставит перед собой автор, сформулирована в предисловии с подкупающей широтой: прекратить затянувшуюся борьбу науки и религии, а заодно и войны между религиями, вернув на «истинное место» герметическую философию. Философия, Религия и Наука сравниваются с крыловскими Лебедем, Раком и Щукой, причём религия и наука объявлены детьми философии, которые потеряли отцовское благословение и стали слугами бизнеса. Ключом к примирению должен стать пифагорейский Тетрактис, треугольник из десяти точек, расположенных рядами в одну, две, три и четыре. Аннотация обещает, что в нём заключены философский камень, Чаша Грааля, «Потерянное Слово» тайных орденов, алкахест, сома и «путь к Создателю», а Тетрактис, Тетраграмматон, Древо Сефирот и Таро несут одну и ту же Истину. Для верующих здесь же предложена формула религиозного примирения: «Для верующих есть понимание существование Одного Бога, но разного для каждой расы, нации и даже человека. И понимание этого приводит к терпимости ко всем вероисповеданиям и необъятной любви к ближнему». Наконец, автор открыто называет цель книги словом, набранным прописными буквами, — посвящение. Метод аргументации определён с самого начала. Древние тексты, по убеждению автора, искажены переписчиками, тогда как символы смысла не теряют, поэтому работа, по его словам, «перепроверена языком символов». Символ поставлен выше текста, аналогия выше доказательства, а совпадение числовых схем принимается за свидетельство общего происхождения. Себя автор скромно именует «составителем», собирающим мозаику из трудов предшественников, и действительно, огромная часть книги состоит из пространных выписок, между которыми помещены краткие авторские связки.

В предисловии и введении автор рассказывает, что замысел вызревал около семнадцати лет, из которых последние семь он изучал аюрведу, и что все знания внезапно «уместились» в Тетрактисе, когда он рассматривал человека через учение о трёх дошах. Общая схема книги, по его словам, «проявилась» после нескольких дней сосредоточения, то есть происхождение труда подаётся почти как откровение. Двумя опорами названы Холл, чей труд именуется «совершенным», и Блаватская, единственная, кто дал современникам эзотерическую доктрину. Во введении появляются Пифагор, Феон Смирнский и пифагорейская клятва Тетрактисом, а рядом с ними семь «герметических принципов», взятых через Д. В. Страндена из «Кибалиона». Здесь же выстраивается генеалогия знания, на которой держится вся книга: из Атлантиды мудрость перешла в Египет, а оттуда к посвящённым — Моисею, Пифагору, Орфею и Платону. Моисей, вслед за Шюре, представлен жрецом Осириса, Пифагор будто бы «зашифровал» в Тетрактисе Тетраграмматон, которому оба научились у египетских жрецов, а над всеми стоит Гермес Трисмегист, «основатель египетской цивилизации». Всю книгу автор объявляет, по сути, реабилитацией Гермеса.

Первая глава, посвящённая символу, начинается с терминологии (Sekretum, Arcanum, Mysterium) и с деления символизма на четыре рода: цвет, фигуру, число и букву. Версию о происхождении символов в первобытных пещерах автор решительно отвергает: их создала высокоразвитая цивилизация. «Документом» здесь служит современное эзотерическое переложение «Египетской книги мёртвых» Рамсеса Селима, откуда взят рассказ о четырёх парах атлантов, ставших четырьмя расами, и о строительстве Гизы около пятидесяти тысяч лет назад как храма посвящения. Сам Тетрактис делится на три «мира»: верхние три точки составляют мир принципов, средние три — мир разума, нижние четыре — мир количеств. Им соответствуют три класса знаков, и Библия отнесена к эзотерическим текстам в одном ряду с «Бардо Тхёдол» и «Химической свадьбой», которые должны пониматься аллегорически. Традиционный христианский образ пеликана, кормящего птенцов своей кровью, переосмыслен как знак жертвенности «секретных орденов, как пастырей человечества». Вводится сквозная для книги ось правого и левого: правое солнечно, мужественно и тепло, левое лунно, женственно и холодно. В разделе о философии символов круг объявлен Богом, точка Монадой, круг с точкой Орфическим яйцом, крест четырьмя стихиями с эфиром в центре, а «закон естественной гармонизации», согласно которому вокруг круга помещаются шесть равных кругов, должен объяснить семеричность мира. Нумерологический разбор Большой печати и долларовой купюры приводит автора к выводу, что США созданы секретными орденами. Завершают главу пять условий для изучающего символы: герметическая подготовка, возраст не менее тридцати лет, мужской пол, зимнее время года и очищение слабительными, клизмами и рвотой по фазам луны.

Вторая глава, «Тетрактис и философия», построена как последовательное восхождение по числам от Монады до Гептады, и именно в ней формируется богословский каркас книги. Монада названа «стержнем» всего труда, и автор надеется, что «отцы церквей» увидят в ней первоисточники своих догм. Бог Пифагора, по Холлу, есть Верховный Ум, а учение о Троице выросло из философского осмысления Солнца. Верхние три точки Тетрактиса объявлены символом Троицы «практически всех религий», нижние семь изображают природу и человека, и вся антропология разворачивается в числах: четвёрка есть тело из стихий, семёрка тело с душой, восьмёрка и девятка духовная страсть, обращённая к свету или к тьме, а десятка означает достижение Монады. Итог сформулирован так: «Когда семеричный человек, сможет вместить в себя верхнюю божественную Триаду, он становится 10, или Монадой, как Иисус, Будда, Магомет или Рама». Монада, выделяя из себя восьмёрку и девятку, тем самым будто бы «выделяет из себя Сына и Святого Духа, то есть Троицу», и эта эманационная триада без оговорок отождествлена с индуистской Тримурти, которую автор ошибочно относит к буддизму. Монада же названа атма-буддхи-манасом, андрогином и эфиром, а в подкрепление приводятся «Станцы Дзиан».

Раздел о Дуаде содержит первое и, пожалуй, самое важное для христианского читателя утверждение книги: Монада «всегда имела в своём составе Дуальность в зачатке, то, что люди называют злом, или сатаной». Добро и зло объявлены относительными и иллюзорными, а совершенствование человека совершается только через «лишения и потери», то есть через зло. Девятка оказывается числом человека и зла одновременно: к ней сводятся и слово «Адам», и число 144 000, и число 666, отсюда вывод, что ад не где-то, а «здесь», в человеке с рождения. Реинкарнация и колесо сансары принимаются открыто, египетский Дуат приравнен к христианскому чистилищу. В таблице Дуады справа стоят Божественное, Религия, Вера, Добро и Мужчина, слева Материальное, Наука, Атеизм, Зло и Женщина. В Триаде Троица окончательно растворяется в безличном Принципе: лица Божества психологизированы так, что «Отец проявляется через наши мысли, Сын через наши эмоции, а Святой Дух через наши поступки», а итоговая таблица ставит в один ряд Сына, Отца и Святого Духа, Вишну, Брахму и Шиву, Осириса, Ра и Исиду, а также серу, ртуть и соль. В Тетраде центральным становится тезис о том, что Тетрактис есть более зашифрованный Тетраграмматон Моисея, а надпись INRI истолкована как начальные буквы еврейских названий четырёх стихий. Здесь же без всякой оговорки воспроизведён пересказ Блаватской о том, что Иисус творил чудеса похищенным из храма Именем, то есть сюжет антихристианского «Толедот Йешу». Автор настаивает, что пятой стихии не существует и эфир как элемент есть величайшая ошибка, но тут же пишет, что Иисус, прибитый ко кресту, «достиг своей Монады и стал Истинным Эфиром, пятым элементом». Завершается раздел гравюрой «Гора посвящения», где пути религии и науки ведут в тупик и проходит только путь философский.

Пентада вводит большой блок о пирамидах, первая церемония в которых будто бы прошла почти семьдесят тысяч лет назад; с одобрением приведено пророчество Холла о том, что из пепла рухнувших догм возродятся древние мистерии. В Гексаде спасение истолковано как исцеление, Грааль представлен чашей из камня короны Люцифера, а Распятие, вслед за гностиками и розенкрейцерами, прочитано «игнорируя буквальное толкование» как агония не смерти, но рождения. Гептада, опираясь на Блаватскую и Штайнера, возвращается к андрогинности первочеловека и к стремлению человечества стать бесполыми богами. Отдельный раздел посвящён Гермесу, которого автор отождествляет с Тотом, Енохом, Одином и даже Буддой. Раздел о государстве предлагает идеальное правление семи «герметических философов», живущих без собственности; монархия, демократия и особенно теократия отвергаются, причём о последней сказано, что вся история власти Церкви «зиждется на всеобщем страхе». Глава завершается тезисом о том, что подлинная философия есть «божественная религия», что философ-атеист — это софист, и что «Философия Гермеса Трисмегиста — это Истинная Философия», после чего следует хвалебная биография Холла, названного основополагающей фигурой всей работы.

Третья глава, «Тетрактис и наука», должна показать, что Тетрактис объясняет устройство природы. Она открывается жизнеописанием Пифагора по Холлу и Ямвлиху, в которое вставлена приведённая без всякой критики параллель Годфри Хиггинса между Пифагором и Иисусом: мать Пифагора будто бы зачала от духа Аполлона, и автор добавляет в скобках, что это «наверняка» был святой дух, как и в случае с Иисусом. Далее следуют разделы о цвете, звуке, вкусе, запахе и октавах, в которых энциклопедические справки о спектре и физиологии чувств соседствуют с учением об ауре. Зелёный цвет объявлен «монадой физического мира», стихиям приписаны «истинные» цвета, а затем вводится новый «закон смешения», будто бы управляющий и светом, и звуком, и вкусом: «Итак, чтобы получить оранжевый свет, цвет (650), мы должны половину красного цвета (700 : 2 = 350) смешать с половиной желтого цвета (600 : 2 = 300), то есть 350 + 300 = 650, то, что надо было доказать». Тот же приём применяется к частотам нот, а там, где числа не сходятся, автор либо говорит о допустимой погрешности, либо «прогнозирует» недостающие значения соседних октав. Из семеричности человека он выводит, что вкусов должно быть семь; эфирные масла раскладываются по Тетрактису, а их охлаждающее действие объясняется лишними электронами. В разделе об октавах герметическое «что внизу, то и вверху» прямо отождествлено со словами Бытия о сотворении человека по образу Божию.

Самый объёмный раздел главы посвящён медицине, и в нём особенно ясно виден практический интерес автора, который сообщает о десяти годах изучения китайской и тибетской медицины на Дальнем Востоке. Основателем врачевания объявлен Гермес, Гиппократ обвинён в отделении бестелесной части человека и, следовательно, в грубом материализме, а Парацельс прославлен как величайший из врачей, который будто бы вылечивал все болезни и предвосхитил пенициллин. По Холлу излагаются семь причин болезней, среди которых злые духи, карма и звёзды, и семь способов лечения, включая изгнание духов, талисманы и молитву. Аюрведа исправляется на том основании, что эфир не может быть элементом, «так же как Бог не человек», а все медицинские системы мира объявлены ветвями одной герметической медицины, восходящей к Гермесу и далее к Атлантиде. Особенно тягостны страницы о климатическом детерминизме, где жару африканских стран приписывается «малочисленность гениальных людей среди этой расы», а русская душа и немецкая музыкальность объясняются особенностями климата. Практические рекомендации врачам (терапевтическая рвота через фиброгастроскоп, внутривенные вливания растворов «сладкого» и «горького» вкусов, лечение по фазам Луны) завершаются «прогнозом» неоткрытого седьмого резус-фактора, выведенного из Тетрактиса.

Четвёртая глава, «Тетрактис и религия», содержит ядро интересующих клуб утверждений. Раздел о Моисее начинается неожиданно корректно: дана нейтральная справка по книге Исход и даже упомянуто, что в христианской традиции Моисей почитается как прообраз Христа. Однако затем основным источником становится Шюре, у которого Моисей оказывается египетским жрецом Хозарсифом, а в мадиамском храме у Иофора нашедшим древние книги и написавшим «Сефер-Берешит» как ключ к мистериям. Собственный тезис автора состоит в том, что единобожие было для Моисея лишь «инструментом», а подлинной его задачей была передача Каббалы, то есть «Святой Троицы» Философии, Религии и Науки. Тот же вывод автор повторит и в разделе о Древе Жизни, заявляя без всяких доказательств: «Мы исходим из того, что Моисей, будучи египетским жрецом высокого порядка, считающий своим самым главным символом возведенные ими громадные пирамиды, не мог не знать о символе Пирамиды, которой Пифагор дал греческое название Тетрактис, а в иудаизме она известна как четырехбуквенное имя бога». Скиния описана как передвижной египетский храм мистерий.

Раздел «Религия» неоднороден. С одной стороны, автор признаёт, что даже формальная воскресная религия лучше, чем никакая, говорит о любви Отца-Создателя к человеку со всеми его слабостями и резко критикует политизацию и коммерциализацию Церкви, «разжиревших» служителей на дорогих машинах и отставание в подготовке пастырей, из-за чего молодёжь уходит из храмов. С другой стороны, религиозное многообразие объясняется расово-географически: четыре грани пирамиды Гизы соответствуют четырём сторонам света, четырём расам и четырём религиям, причём «Станцы Дзиан» о расе, ставшей чёрной от греха, приводятся без возражений. Учение о Троице выводится из языческих триад, и вслед за Блаватской утверждается, что Афанасий лишь слегка изменил египетскую триаду, поскольку Святой Дух будто бы «всегда был женского рода»; в итоге Святая Троица истолкована как Брахма-Отец, Вишну-Сын и Шива-Мать. Затем следует параллельное чтение первых глав Бытия с «Поймандром» и «Станцами Дзиан»: творение неба и земли становится образованием Монады, твердь горизонтальной чертой, светила вертикальной, а слова о сотворении человека по образу Божию, мужчиной и женщиной, отнесены не к человеку, а к бесполым «Дхиан Коганам», ангелам света из теософского словаря; человек же, по мысли автора, творится лишь во второй главе. Антропогенез излагается через эфирных предков, андрогинов, циклопов и атлантов, а церковное учение о происхождении от Адама названо «по-детски наивным». Церкви предложено «научным языком» объяснять свои догмы. Завершается раздел эсхатологическими замечаниями: разговоры о конце света имеют корыстные цели, завет радуги исключает катастрофическую кару, а весна после «космической ночи» наступит постепенно, а сама Библия, по словам автора, неоднократно пересматривалась и переделывалась.

Раздел о зле и Сатане, переходящий из второй части книги в третью, доводит до конца то, что было заложено в учении о Дуаде. Итоговая формула предельно ясна: «Таким образом, Бог, будучи Монадой, содержит в себе все силы в гармонии, в том числе Дуаду, а значит Зло и Сатану». Посмертное очищение души от частиц воды и земли, то есть от грехов, автор называет чистилищем, а земную жизнь в теле адом. Вслед за Элифасом Леви Сатана признаётся «всего лишь символом», а вера в личного дьявола объясняется тем, что страх есть «кнут Пастыря». Одновременно, однако, Сатана отождествлён со временем, с Луной, со стихией земли и с религиозным эгрегором, а на заключительных страницах раздела Бог и Сатана названы двумя великими мировыми началами: Бог творит, Сатана очерчивает творение, Бог даёт сущность без формы, Сатана форму без сущности. Отсюда формулы «зло есть добро в движении» и «сатана есть бог в движении», отсюда и структурный вывод, согласно которому на левой стороне Тетрактиса стоят наука, зло и сатана, а на правой религия, добро и правда. Расколы внутри религий объявлены влиянием Сатаны, Люцифер истолкован как планета Венера с прямым сопоставлением со словами Христа о «звезде светлой и утренней» из Откровения, а таблица «Диалог» зеркально переставляет реплики Бога в реплики Сатаны и завершается парой «Я Бог» и «Человек Я». Книга Откровения прочитана «тремя языками понимания»: зверь из моря есть семеричный физический мир, дракон есть «тайная, оккультная мудрость», направляющая алхимическое превращение человека из свинца в золото, сатана «давно на свободе», а число 666 указывает на самого человека.

Последний и самый большой раздел, «Древо Жизни», призван доказать тождество Тетрактиса и каббалистического Древа Сефирот. Тетрактис объявлен гениально простым, Древо гениально усложнённым, а Моисей мог придумать дерево как переносную замену пирамиды для кочевого племени. История Каббалы пересказана как исторический факт: Адам написал книгу «Разиэль», Авраам составил «Сефер Ецира» с таблицами и формулами, а Моисей при третьем восхождении на Синай получил «душу души закона». За сравнительно корректным обзором образов Мирового древа следует ключевой богословский ход, заимствованный из «Разоблачённой Изиды»: Троица Отцов Церкви есть не что иное, как «трио сефиротов». Затем автор приступает к «исправлению» Каббалы собственной нумерологией: Кетер должен быть десяткой, а не единицей, Хокма как мужское начало не может быть двойкой, Хесед не может быть четвёркой, а приписывание десятки материальному Малкуту объявлено «Великим кощунством» по отношению к Создателю. Тетраграмматон, по мнению автора, «слишком религиозен» и потому закрепощён, тогда как Тетрактис свободен и философичен, а потому Древо и Имя должны быть «выпрямлены» через Тетрактис. Отношение религии, Церкви и философии сформулировано здесь с исчерпывающей ясностью: «Религия есть мост между Богом и человечеством, а церковь есть передаточное устройство для лучшего и правильного понимания Бога через философию». Раздел завершается провозглашением того, что «Иегова, Юпитер, Озирис и Аллах» суть различные понятия об одном Боге.

Послесловие и заключение придают книге окончательное направление. В послесловии со слов Блаватской утверждается, что в основании христианских догматов, от Троицы до Воскресения и семи таинств, лежит тайна «Сокровенного Языка», ключи к которому перешли к «назареям» вследствие «предательства некоторых отцов церкви», а остатки знания иезуиты обратили в колдовство. Таро отождествлено с «Книгой Тота», цыгане названы потомками египетских жрецов, пирамида будто бы аккумулирует космические лучи и помогает перевоплощению. Заключение же, состоящее из стиха Бытия об изгнании из рая и длинной цитаты из Холла, оставленной без всякого комментария, представляет собой гностическую аллегорию: Адам отрекается от Демиурга, змей у Древа называет себя низвергнутым Сатаной, затем преображается в ангела и, говоря от себя, присваивает слова Христа о Пути, Истине и Жизни. Этой люциферианской инверсией книга и заканчивается. В списке литературы из тридцати четырёх позиций преобладают Холл, Блаватская, Папюс и Шюре, но в нём нет ни Библии, ни единого святоотеческого или академического исследования.

Вопрос о читателе этой книги в богословском клубе требует особой ясности. Неподготовленному христианину, ищущему духовного руководства или «тайного ключа» к Писанию, книга не принесёт пользы и способна только смутить его, поскольку подаёт оккультные построения под видом научной монографии и с обильным использованием христианской лексики. Совсем иначе обстоит дело с читателем, который берёт её в руки с апологетической или религиоведческой целью. Пастырь, к которому приходят прихожане, увлечённые эзотерикой, аюрведой, «энергиями» и нумерологией, найдёт здесь концентрированный и при этом вполне типичный образец того, как в русскоязычной среде соединяются теософия, «Кибалион», каббалистическая символика и альтернативная медицина, и сможет понять, откуда берутся популярные утверждения о Моисее-египтянине, о Троице как заимствовании из индуизма или о Христе как одном из «посвящённых». Студенту богословия и религиоведения книга даёт материал для изучения новых религиозных движений и рецепции западного эзотеризма в постсоветском пространстве: в ней почти дословно воспроизведены ключевые ходы Блаватской, Холла и Шюре, и на этом материале удобно учиться различать источники и прослеживать их генеалогию. Читать её разумнее всего вместе с руководителем или в группе, сопоставляя каждое утверждение с первоисточниками и с Писанием; такой разбор не потребует ни запугивания, ни насмешки, достаточно спокойного внимания к фактам и к логике.

Взвешенная оценка требует прежде всего признать то, что в книге действительно ценно. Её обширный иллюстративный ряд, от гравюр Михаэля Майера до цветных схем приложения, по существу образует небольшой атлас символики западного эзотеризма, полезный для того, кто хочет научиться узнавать эти образы. Пифагорейский «словарь чисел», пересказанный по Холлу, в основном передан корректно, выдержки из Ямвлиха о воспитании и благоразумии и из герметических текстов о «двенадцати муках» читаются с интересом, а сравнительный обзор образов Мирового древа представляет собой компактную и в целом точную сводку. Автор заслуживает признания за попытку различить символ, эмблему, герб, печать и талисман, за сопоставление двух русских переводов герметических текстов с разумным замечанием о том, что исследователю важно иметь переводы нескольких авторов, и за эпизодическую интеллектуальную честность: он признаёт, что доказательств для размещения воды и земли в Тетрактисе нет, что «немецкие» источники ордена Золотой Зари были вымышлены, а каббалисты расходятся между собой. Справедливы и многие его упрёки, обращённые к современному церковному быту: критика коммерциализации и политизации религии, указание на слабую апологетическую подготовку духовенства, на неспособность многих служителей разумно ответить на вопросы образованной молодёжи. Трезво звучит предостережение от спекуляций с датами конца света. Наконец, само стремление к целостной картине мира, в которой вера, разум и познание природы не враждуют, понятно и заслуживает уважения как запрос, даже если ответ на него дан неверный.

Однако именно этот ответ и вызывает основные возражения, и начинать их приходится с источниковедения, на котором держится вся конструкция. Тетрактис — пифагорейский символ, и никакой исторической связи с Именем Божиим, открытым Израилю, у него нет. «Корпус Герметикум», который автор считает древнейшей мудростью Египта и даже Атлантиды, представляет собой собрание греческих текстов первых веков нашей эры, и это было показано ещё Исааком Казобоном в 1614 году. «Кибалион», чьи «семь принципов» выдаются за учение древних мистерий, издан в 1908 году в Чикаго группой «Трёх посвящённых» и обычно приписывается Уильяму Уокеру Аткинсону; выводить его название из слова «Кабала» значит не знать его истории. Переложение Рамсеса Селима, на котором держится «пятидесятитысячелетняя» история Египта и «папирус Ани» с учением о перевоплощении, не является переводом древнего текста. Образ Моисея-жреца восходит у Шюре к Манефону, у которого рассказ об Осарсифе принадлежал к антииудейской полемике, о чём автор не упоминает. Каббалистическая схема Древа Сефирот сложилась в средневековой еврейской мистике (книга «Бахир» относится к концу XII века, «Зогар» к концу XIII), и приписывать её Моисею, а «Сефер Ецира» Аврааму, можно лишь игнорируя всю научную литературу от Гершома Шолема до наших дней. Вывод очевиден: автор не различает исторический источник и позднейшую эзотерическую интерпретацию, и все его «доказательства древности» оказываются цитатами из оккультистов XIX и XX веков.

Сам метод книги порождает непреодолимые логические трудности. Аналогия возведена в ранг доказательства: любая тройка, четвёрка или семёрка из любой традиции объявляется тождественной любой другой, после чего совпадение принимается за общее происхождение. Возникает порочный круг: Тетрактис признан эталоном потому, что он «проще», а всякое расхождение с ним объявляется ошибкой, артефактом или даже «кощунством», так что автор не замечает, что исправляет каббалистов, египтян и аюрведу по собственной схеме чётных «женских» и нечётных «мужских» чисел. Мнимая математика «закона смешения» произвольно складывает полусуммы длин волн и частот, которые к смешению цветов и звуков отношения не имеют, а недостающие значения подгоняются задним числом. Многочисленные фактические ошибки, от двадцати шаров вокруг шара (на самом деле их двенадцать) и грифона Кан-Кереде на гербе Адыгеи вместо Республики Алтай до «австралийского» Ландштейнера, открывшего группы крови будто бы в 1891 году, перепутанных символов евангелистов и Тримурти «в буддизме», подрывают доверие к научным претензиям. Книга внутренне противоречива: эфир объявлен «величайшей ошибкой» и одновременно отождествлён с Монадой и с распятым Иисусом; Сатана не существует как личность, но является мировым началом наравне с Богом; наука помещена на «сатанинскую» левую сторону, а сам тетрактис объявлен «единственным инструментом для учёного». Нельзя пройти мимо и этической стороны: отказ женщинам в способности к символическому знанию, климатические суждения о расах, одобрение спартанского умерщвления больных детей как «практически необходимого» для своего времени, конспирологические прочтения государственных символов и медицинские рекомендации, буквальное применение которых опасно для здоровья.

Главные богословские возражения связаны с учением о Боге. Бог книги есть безличная Монада, тождественная Истине, эфиру, андрогину и «принципу Ментализма», а творение понимается как эманация и уплотнение света. Библейский Бог, напротив, есть личный Творец, свободно призывающий мир из небытия и вступающий с человеком в завет. Учение о Троице в книге подменено эманационной триадой, которую автор сближает с Тримурти и языческими семейными триадами «отец, мать, сын». Между тем церковный догмат, выработанный в Никее и Константинополе и осмысленный каппадокийскими отцами, утверждает единосущие трёх Лиц, а не происхождение двух низших начал из высшего и тем более не отождествление Святого Духа с Шивой-разрушителем или с женским началом. Тезис о том, что Афанасий «слегка изменил» египетскую триаду, ничем не обоснован и опровергается простым чтением его сочинений против ариан, которые автор, как и вообще святоотеческую литературу, не цитирует ни разу. Ещё серьёзнее учение о зле. Утверждение, что Бог содержит в себе Сатану, что зло есть «добро в движении», а Сатана «бог в движении», прямо противоречит библейскому свидетельству о благости творения, увидев которое Бог нашёл его «хорошим весьма» (Быт. 1:31), и апостольскому слову о том, что «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1:5). Внешнее сходство с августиновским учением о зле как лишённости блага обманчиво: у Августина зло не имеет собственной сущности и не является необходимым моментом Божественной жизни, тогда как у Бай-Бала оно космически необходимо и укоренено в самом Боге. Отрицание личного Сатаны и одновременное возведение его в ранг мирового начала оставляет без ответа библейское свидетельство о реальном противнике, побеждённом Христом.

Христологию книги можно назвать отсутствующей, и это, пожалуй, её самая показательная черта. Христос появляется в ней как один из достигших Монады наряду с Буддой, Магометом и Рамой, как «Истинный Эфир», как солнечный спаситель в ряду Таммуза и Одина, как гностический «Единственный Отпрыск», распятый на элементах мира, и как персонифицированный атрибут самого человека. Распятие сознательно лишено исторического смысла и прочитано как «агония рождения», а Воскресение не обсуждается вовсе, хотя апостол Павел ставит на историчности именно этих событий всю истину веры (1 Кор. 15:3–4, 14–17). Спасение сведено к самопознанию, восхождению по Древу и выходу из колеса сансары; учения о грехе как вине перед святым Богом, о благодати, об искуплении и о Церкви как Теле Христовом в книге нет. Церковь же низведена до «передаточного устройства», подчинённого герметической философии, что прямо противоположно её самопониманию как «столпа и утверждения истины» (1 Тим. 3:15). Обращение с Писанием лишено всякой герменевтической дисциплины. Аллегорическое толкование, к которому прибегали и некоторые отцы Церкви, всегда было ограничено правилом веры и буквальным смыслом текста, тогда как здесь Библия объявлена одним из эзотерических текстов и читается сквозь «Станцы Дзиан». Утверждение, что слова о сотворении человека мужчиной и женщиной относятся к бесполым ангелам, опровергается самим текстом Бытия, где о том же акте творения сказано, что Бог «мужчину и женщину сотворил их, и благословил их, и нарек им имя: человек» (Быт. 5:2). Тезис о многократной переделке Библии не подкреплён ни одним фактом текстологии.

Для клуба, в центре интересов которого стоит библейская эсхатология, особенно важно, что книга предлагает последовательно циклическое понимание истории: весна наступает после «космической ночи», перевоплощение и карма заменяют воскресение мёртвых и суд, ад оказывается земной жизнью в теле, а чистилище — освобождением души от частиц воды и земли. Двадцатая глава Откровения истолкована так, что «аллегорично сатана давно на свободе», зверь оказывается физическим миром, а дракон превращён в носителя положительной оккультной мудрости. Тем самым из картины полностью исчезают личное Второе пришествие Христа, Его тысячелетнее царство, окончательная победа над древним змием и новое небо и новая земля. В этом нет ничего неожиданного: эсхатология, лишённая личного Бога, личного Спасителя и личного противника, неизбежно превращается в круговорот природных циклов. Но именно здесь отчётливее всего видно, что перед нами не дополнение к христианской вере и не её «тайный смысл», а иная религиозная система, использующая христианский словарь. Символическим итогом служит заключение книги, где змей присваивает себе слова, которые в Евангелии принадлежат одному Христу. Христианский читатель вспомнит здесь апостольское предупреждение о том, что сатана «принимает вид Ангела света» (2 Кор. 11:14), и увидит, что в последней цитате книги этот образ описан почти буквально.

В итоге труд Бай-Бала невозможно рассматривать ни как исследование пифагорейской символики, ни как вклад в диалог науки и религии, ни тем более как ключ к Писанию. Это инициатическая компиляция, честно назвавшая свою цель посвящением и честно показавшая, куда это посвящение ведёт: к безличному Богу, в котором совмещены добро и зло, к Христу как одному из многих учителей, к Церкви как служебному механизму философии и к Люциферу как подлинному освободителю. Вместе с тем книга обладает несомненной ценностью документа. Она позволяет увидеть изнутри, как постсоветский эзотерический синкретизм отвечает на реальную жажду целостного знания и на реальные недостатки церковной жизни и почему его ответы так привлекательны для людей, не получивших основательного христианского образования. Для пастыря, апологета и студента, читающих её критически и с открытой Библией, она может стать полезным учебным материалом: на её страницах ясно видно, что примирение науки, философии и веры не достигается растворением откровения в числовой символике, а требует той самой ответственной работы мысли в свете Писания, от которой автор, при всей своей эрудиции и искреннем пафосе, уклонился.