Базанов - Тайны Библии и Корана

Книга Валерия Базанова «Тайны Библии и Корана», выпущенная московским издательством «Вече» в 2006 году в серии «Мегапроект — Terra incognita» и в подсерии «Библейские тайны», принадлежит к весьма характерному для российского книжного рынка начала двухтысячных годов жанру. Это время, когда на смену советской атеистической популяризации пришёл поток изданий о «загадках», «тайнах» и «сокровенных кодах» древности, в которых научно-популярное изложение причудливо смешивалось с эзотерикой, альтернативной историей и публицистикой. Читатель, привлечённый названием и ожидающий сравнительного исследования двух священных книг, должен сразу знать честную правду: несмотря на заглавие, перед ним прежде всего книга об арабской культуре, о её истории, поэзии, философии, науке и искусстве, а Библия и Коран выступают в ней не столько предметом исследования, сколько материалом для одной сквозной идеи. Сам автор этого не скрывает. Издательская аннотация прямо называет труд не академическим исследованием, а скорее поэтическим портретом особого типа цивилизации, а во введении Базанов представляется как человек, двадцать лет собиравший книги об Аравии, бывающий в Объединённых Арабских Эмиратах и очарованный их правителями, и подчёркивает, что основу его работы составили труды российских арабистов, «а сам автор — лишь восторженный почитатель арабской культуры, выражающий свое восхищение, стремящийся по мере сил показать ее истинное место в духовном развитии человечества». Эта самохарактеристика задаёт и ключ к пониманию книги, и меру требований, которые к ней можно предъявить. Базанов называет себя христианином и посвящает труд волхвам, пришедшим поклониться Младенцу Христу, но главная его задача не богословская, а культурно-апологетическая: показать, что «Аравия», понятая предельно широко, есть колыбель всей человеческой культуры, а значит, и всех авраамических религий.

Именно здесь коренится основная проблема, которую автор пытается решить, и одновременно главный нерв всей конструкции. Базанов стремится опровергнуть стереотипный, нередко враждебный образ арабского мира и показать его как источник философии, науки, поэзии и веры, а заодно примирить христиан, мусульман и иудеев через напоминание об общих корнях. Сама по себе эта цель вызывает уважение, и многие страницы книги написаны с подлинной любовью к предмету. Однако метод, которым автор её достигает, оказывается чрезвычайно уязвимым. Он последовательно расширяет понятие «арабского» до всего древнесемитского и даже досемитского Ближнего Востока: Палестина и Сирия именуются «Северной Аравией», шумеры, амореи, арамеи, халдеи, финикийцы, филистимляне и моавитяне становятся «предками арабов», а затем к арабской культуре причисляются и неоплатоники Сирии, и Ефрем Сирин, и персидские поэты, и среднеазиатские учёные. Аргументация строится на созвучиях имён и топонимов, на нумерологии, на сопоставлении разных русских переводов Библии и на точечных цитатах из академической литературы, чьи осторожные гипотезы под пером автора превращаются в «неоспоримые доказательства». Риторика расследования, с её восклицаниями «вывод появляется сам собой» и обращениями к «дорогому читателю» и «скептику», придаёт тексту живость, но подменяет собою научную проверку. Поэтому для читателя богословского клуба эта книга интересна в двух отношениях одновременно: как доступная хрестоматия по арабской культуре и как показательный образец того, как популярная литература обращается с библейским текстом.

Первая часть книги, озаглавленная «Предыстория», открывается компилятивным обзором археологии Аравии и Месопотамии от олдувайских орудий, найденных советско-йеменской экспедицией, через натуфийскую культуру, Иерихон, Хассуну, Халаф и Убайд к Шумеру, Аккаду, законам Хаммурапи и вавилонским школам. Уже здесь все достижения древнего Ближнего Востока последовательно приписываются «предкам семитов», то есть, по логике автора, арабов, а шумерская письменность объявляется наследием семитских племён. Центральное место первой части занимают главы о культуре побережья Персидского залива и о «духовной роли Дильмуна», где Базанов, опираясь на энциклопедию «Мифы народов мира» и популярную книгу британского египтолога Дэвида Рола «Генезис цивилизации», выстраивает цепочку отождествлений, ведущую от шумерского бога Энки через аккадского Эа и западносемитского Илу-Эла к Яхве. Свой вывод он формулирует без всяких оговорок: «Истоки религии иудаизма и христианства лежат в древней Аравии, в арабском мире. А бог Яхве (Йахве) — это и есть древний бог Дильмуна — Энки». В подтверждение привлекаются Пс 81, где «Бог стал в сонме богов», формула Исх 3:14, прочитанная как «Я — тот, кого зовут Эйа», трёхкратное «Бог отцов ваших» в третьей главе Исхода, теофорные имена от Иоакима до Илии и даже крестный возглас Христа «Или, Или», истолкованный как обращение к Илу. Затем следует глава о Магане, реальной медедобывающей стране III тысячелетия до Рождества Христова на территории современного Омана, которую автор превращает в древнейшую цивилизацию земли, погибшую от потопа; доказательствами служат созвучия оманских и африканских названий, а раскрытие «тайны Магана» обещано в конце книги.

Далее автор переходит к библейскому материалу в собственном смысле. Глава «Библейские источники по Аравии» утверждает, что Бог явил Себя человеку на севере Аравии, в Палестине, что нормы жизни, изложенные в книге Исход, «явно родственны» законам Хаммурапи и что рассказ о сотворении человека создан древними жителями Аравии. Здесь же звучит программное признание, объясняющее и название книги, и её интонацию: «Как часто, погружаясь в древний мир Аравии, я ловил себя на мысли, что Библия и Коран поразительно дополняют друг друга; просто они говорят об одних и тех же событиях, но с разных сторон! Лаконичная поэзия Корана дополняет (и возвышает) обильное повествование, содержащееся в Библии». В соответствии с этим принципом построены две обширные галереи, «Женщины в Библии» и «Пророки земли Аравийской». Каждой героине и каждому пророку отведена небольшая справка, библейский стих, параллельный аят Корана в поэтическом переводе Теодора Шумовского и нередко стихотворение самого автора. Главный приём здесь можно назвать этническим перечитыванием Писания. Сарра оказывается дочерью халдейского аристократа, то есть «арабкой», Исаак — «в большей степени арабом, чем евреем», Рахиль и Лия — представительницами арамейских предков арабов, Вирсавия — местной жительницей, напоминающей израильтянам о кровном родстве с арабами. Кульминацией становится «расследование» о Руфи, где семикратное упоминание её моавитского происхождения, тезис об угаритском источнике рассказа о Лоте и сближение имени Елимелеха с филистимским Авимелехом приводят к ликующему выводу: «Вооз, как и его жена Руфь, — потомок древних арабов. Вот в чем тайна Руфи моавитянки. Эта тайна раскрывает еще более значительную тайну самого царя Давида и его сына Соломона. Вооз и Руфь — арабы!»

В галерее пророков, от Аарона до волхвов, Ветхий Завет назван историей народа Северной Аравии, Давид и Соломон объявлены скорее арабами, чем израильтянами, а Иисус Христос — «сыном Аравийской земли». Особенно важен для понимания метода автора раздел об Аврааме, где сопоставляются «древний Масоретский канон» и «современный канон»: под первым на деле скрывается русский перевод Пятикнижия, выполненный И. Ш. Шифманом непосредственно с масоретского текста, под вторым — Синодальный перевод. Различия в передаче имён (Пелег и Фалек, Реу и Рагав, Серуг и Серух) Базанов истолковывает как следы сознательной редакторской правки и даже «фальсификации истории», хотя речь идёт лишь о том, что Синодальный перевод следует традиционной греко-славянской транскрипции, восходящей к Септуагинте. Рассказ о борьбе Иакова с Богом и сама идея обетованной земли объявляются заимствованиями из угаритского эпоса, сделанными ради придания «имиджа» израильскому государству, а в главе об Осии звучит развёрнутая морализация о коллективной вине евреев, к которой нам ещё предстоит вернуться. Завершают первую часть апологетический очерк об апостолах, где Сирия названа «отчим домом христианства», а гностик Валентин неожиданно удостаивается похвалы за понимание христианства как учения о Едином Боге с «общими истоками» восточных религий, и глава «Толкование тайн Корана», самая эзотерическая в книге. В ней Адам оказывается первым царём Магана, тождественным египетскому Атуму, джинны — «Полевыми Сущностями» первой расы людей по А. Е. Акимову и Тихоплавам, «серебряная нить жизни» заимствуется из «Физики веры» супругов Тихоплав, а суры 22 и 56 провозглашаются формулировкой «величайшего закона реинкарнации». Отдельный вставной эпизод рассказывает о видении ангела матерью автора, ставшем толчком к его духовному поиску.

Вторая часть, «Начало философии», выводит философию из религии и последовательно переносит её истоки на Восток. Халдейская мудрость, полученная от людей, пришедших с Древнего Магана, будто бы унаследована и Авраамом, и Фалесом; Пифагор как сын сирийца объявляется «первым арабским философом», Мох Сидонский — его учителем, Ефрем Сирин — великим философом арабского мира, а сирийские неоплатоники — «философами двух культур». Публицистический пафос этой части выражен в призыве к философам противостоять натиску «лжекультуры» и в надежде, что книга поможет арабской философской душе выстоять в борьбе Востока и Запада и напомнит ей о «величии Прародины Всей Культуры». За этим следуют вполне добротные, опирающиеся на советскую историко-философскую литературу очерки об ал-Кинди, ал-Фараби, Ибн Сине, ал-Газали, «Чистых братьях», Ибн Бадже, Ибн Туфейле, Ибн Рушде, Ибн Халдуне и Ибн ал-Араби, обзор научного наследия от багдадского «Дома мудрости» до ал-Бируни, справка о вероучении друзов и глава «Философия ислама», построенная преимущественно на книге Франца Розенталя «Торжество знания». В ней проводится мысль о неразрывности знания и веры в исламе, кратко излагается история канонизации текста Корана при Османе и после него, а также звучит тезис, что ислам и христианство суть ветви одного древа, восходящие к Единому Богу, и потому их не следует противопоставлять. Глава о распространении ислама завершается тёплым очерком об эмире Абд ал-Кадире, спасшем дамасских христиан в 1860 году.

Богословски наиболее нагруженная глава второй части носит название «Духовное родство». Здесь автор утверждает, что о пришествии Мухаммеда говорилось за шесть веков до его рождения, и относит к нему обетование Утешителя из прощальной беседы Христа в Евангелии от Иоанна, подкрепляя это ссылкой на суру 61:6 с её упоминанием Ахмада. Троицу он истолковывает так, будто Единый Бог трижды по-разному являл Себя людям, как Отец, Сын и Дух, или как Творец, Слово и Дух, а коранические стихи о том, что Иисусу был дан «дух святой», якобы раскрывают суть Троицы; Коран, по его словам, подтверждает, что Евангелие есть «воплощенное Слово Господа». Предостережение суры 5:51 не брать иудеев и христиан в друзья объясняется недоразумением. Глава завершается сопоставлением молитвы «Отче наш» с Фатихой, рассуждением о Туринской плащанице, подборкой хадисов по Льву Толстому и авторским двустишием, в котором ислам назван христианству «другом и братом». Заключительная глава второй части, «Наследие израненной земли», представляет собой политико-публицистический очерк истории Палестины от древности до сионизма, с резкими оценками крестовых походов как плода «зависти отсталой Европы», с апелляцией к социологическим опросам об Израиле и с утверждением, что своим величием евреи обязаны арабам, своим братьям по крови. Её завершает путеводитель по святым местам и сочувственный рассказ о русском паломничестве и Императорском Православном Палестинском обществе.

Третья часть, «Вечная арабская культура», является, пожалуй, наиболее цельной и полезной в книге. Начав с характеристики арабского языка как семитского и с истории его грамматической и лексикографической традиции, от Сибавайхи до Ибн Манзура, автор переходит к становлению исторического сознания бедуинов и к обширной поэтической антологии. Перед читателем проходят доисламские поэты с их муаллаками, касыды и постоянные эпитеты, Имруулькайс и Зухайр, поэзия омейядской эпохи с её газелью, ал-Фараздак и Маджнун, аббасидский «золотой век» с Абу Нувасом, Абу-л-Атахией, ал-Мутанабби и ал-Маарри, макамы ал-Хамадани и ал-Харири, арабо-испанская лирика вплоть до Ибн ал-Араби. Стихи даются в классических русских переводах, и именно эта хрестоматийная сторона делает книгу ценной для неспециалиста. Для читателя-христианина особенно интересны строки ан-Набиги, обращённые к князю-христианину из рода Гассанидов, свидетельствующие о христианстве в доисламской Аравии. Следующие главы посвящены влиянию андалусской поэзии на трубадуров, арабо-иранскому литературному синтезу с портретами Хайяма, Руми, Саади, Фирдоуси, Низами, Джами и Навои, арабской прозе, суфийской литературе от Хасана ал-Басри и Рабии ал-Адавийи до ал-Кушайри, арабской литературе Испании как каналу передачи античного и восточного наследия в Европу и, наконец, позднесредневековым сборникам рассказов. Здесь же коротко упомянуты марониты, первая на Арабском Востоке типография в Ливане и участие маронитских учёных в издании арабской Библии в XVII веке. Слабость этой части в том, что научные гипотезы, например об арабских истоках куртуазной лирики, подаются как установленные факты, а персидская поэзия объявляется частью арабской литературы, что для специалиста неприемлемо.

Четвёртая часть, «Великое культурное наследие», начинается в том же популярно-справочном ключе. Средневековые арабские города от круглого Багдада до Кордовы, книжная культура с её тафсирами, хадисоведением, историей и географией, каллиграфия по трактату Кази-Ахмеда в переводе Б. Н. Заходера, архитектурные памятники от Петры и Йемена до Альгамбры и Тадж-Махала, мореплавание с превосходными страницами об Ахмаде ибн Маджиде, написанными с опорой на Шумовского, перечень научных достижений арабских учёных, очерк о европейских путешественниках и русской арабистике с тёплым рассказом о Крачковском и о даре антиохийского патриарха Григория IV, наконец, глава об исламском искусстве, — всё это составляет обширный и по-своему увлекательный каталог. Именно в главе о книжной культуре автор делает личное признание, ключевое для понимания его религиозной позиции: «Я разделяю мнение многих авторов коранической литературы о магической силе Корана. Это сила Священного Писания, сила, исходящая от Господа. Такая же сила исходит от Библии». За ним следует стихотворение, обращённое к Корану и Библии как к равно святым книгам. Отметим, что и в этих справочных главах встречается немало преувеличений: арабским учёным приписываются логарифмы, предвосхищение Галилея и Ньютона, Лавуазье и Гарвея, а цифры андалусских библиотек и населения Кордовы взяты из популярной литературы без проверки.

Начиная с главы «Загадочные народы Востока», книга резко меняет регистр, и здесь наконец раскрываются обещанные в заглавии «тайны». Опираясь на «прямое» чтение Таблицы народов из десятой главы Бытия, на гипотезу Д. Рола о «династической расе» мореходов из Персидского залива, покоривших Египет, и на созвучия имён, автор выводит из Древнего Магана филистимлян, хеттов, критян, финикийцев, этрусков и даже славян; происхождение критян, по его признанию, открылось ему во сне, а родство этрусков с русскими подтверждается созвучием библейского Тираса с Днестром и Тирасполем. Самым тяжёлым по содержанию оказывается раздел «Евреи», где история древнего Израиля излагается как история пришельцев, которые усвоили культуру местного, то есть, по автору, арабского населения, а затем исказили священные тексты. Здесь утверждается, что верховный бог Ханаана Эль послужил прообразом Яхве, что все главные сюжеты Ветхого Завета заимствованы, что «самый большой грех» переписчиков состоит в замене слова «страна» на слово «земля», а текст Втор 32:8 подвергся сознательной подмене. Вывод раздела сформулирован с откровенной резкостью: «Страшные преступления Израиля XIV —XIII вв. до н.э. до сих пор висят тяжелым камнем на шее всего еврейского народа. Пожалуй, есть только один путь спасения, о котором также говорится в Ветхом Завете. Этот путь — покаяние; покаяние перед Господом, покаяние перед Палестиной». После этого глава «Тайны Магана» сводит воедино концепцию трёх периодов истории Магана с «Большой Волной» в конце IV тысячелетия, причём автор сам признаёт, что археология пока не располагает артефактами, подтверждающими существование такой цивилизации, но выводов не смягчает.

Глава «Тайны Библии» говорит о «тайном коде» пророков с ключом-семёркой, о том, что истина в Писании там, где нет проклятий в адрес филистимлян, то есть, по автору, палестинцев, и о сближении науки и веры по «Физике веры» Тихоплавов: молитва описывается как звуковая вибрация, переходящая в торсионные поля, а непорочное зачатие поясняется через «волновую голограмму». Эдем локализуется в Магане на основании созвучия Адена и Эдема, «сыны Божии» из шестой главы Бытия становятся вождями мореходов, а Мелхиседек оказывается возможным кровным родственником Христа. Заключительная концептуальная глава «Истоки христианства» доводит эту линию до предела. Ссылаясь на одиннадцатую главу Послания к Евреям и на четырнадцатый стих Послания Иуды, автор объявляет Еноха «первым Посвящённым», царём-жрецом Магана, знавшим о пришествии Мессии, отождествляет его с кораническим Идрисом и шумерским Зиусудрой и приходит к итоговой формуле: «Поскольку Енох знал о пришествии Христа, то истоки истинной религии зародились именно в Древнем Магане. Древний Маган — вот где истоки христианства. Это одна из самых великих тайн мира». В «Заключении» арабской культуре отводится ведущее место во всей мировой культуре, три авраамические религии названы «особым знаком» Троицы, а книга завершается постскриптумом о будто бы принесённом Иоанном Павлом II в январе 2004 года покаянии перед мусульманами и иудеями и выраженной надеждой, что покаяние принесут и израильтяне.

Вопрос о том, кому эта книга может принести реальную пользу, требует дифференцированного ответа, поскольку в ней фактически соединены два разных текста. Первый из них, занимающий большую часть второй, третьей и четвёртой частей, представляет собой популярное введение в арабскую словесность, философию, науку и искусство, выполненное по добротным советским и российским источникам, от Крачковского и Фильштинского до Пиотровского и Шумовского. Читатель, который никогда не держал в руках антологий арабской поэзии, найдёт здесь доступную и красиво иллюстрированную стихами панораму, где упомянуты основные имена, жанры и эпохи. Для пастыря или миссионера, работающего среди мусульман или в многонациональной среде, могут оказаться полезными страницы о доисламском христианстве Аравии, об арабоязычной христианской письменности, о Иисусе в персидской поэзии, о коранических параллелях к библейским сюжетам, а также сама возможность увидеть, как образованный и доброжелательный к исламу человек воспринимает отношения Библии и Корана. Второй текст, концептуальный и «тайноведческий», как источник знаний о Библии, истории Израиля и происхождении христианства непригоден, и рядовому читателю без подготовки он может серьёзно повредить, смешав в его сознании науку, апокриф и эзотерику. Зато преподавателю богословской школы и студенту, изучающему библеистику или апологетику, он может послужить учебным материалом: на нём удобно показывать типичные ошибки популярной «альтернативной истории», учить различать перевод и оригинал, гипотезу и доказательство, научную сравнительную религиоведческую работу и её вульгаризацию. Специалисту по истории Церкви или по исламоведению книга почти ничего нового не сообщит.

Справедливость требует начать оценку с сильных сторон труда, а они несомненны. Прежде всего это искренний пафос межкультурного уважения и примирения. В эпоху, когда образ арабского мира в массовом сознании нередко сводился к образу угрозы, автор с любовью напоминает о многовековой культуре, давшей миру великую поэзию, математику, медицину и философию, и в этом смысле его книга исполняет полезную просветительскую задачу. Во-вторых, обширные справочные разделы о философах арабоязычного Востока, о «Доме мудрости», о передаче античного наследия Европе через переводчиков Багдада и Толедо, о грамматической традиции, каллиграфии и мореплавании, хотя и компилятивны, в целом следуют академической литературе и излагают её внятно. В-третьих, книга сохраняет для читателя богатую антологию русских поэтических переводов, от муаллак до Руми и Навои, и тем самым позволяет почувствовать эстетику арабской и персидской словесности. В-четвёртых, автор справедливо подчёркивает ряд реальных и малоизвестных широкой публике исторических фактов: значение Антиохии и Сирии как одного из главных центров раннего христианства, существование развитой сироязычной и арабоязычной христианской литературы, роль восточных христиан-переводчиков в становлении исламской науки, эпизоды веротерпимости, вроде поступка Абд ал-Кадира в Дамаске, и вклад русской арабистики и Палестинского общества. Наконец, сам интерес к реальным параллелям между библейскими и кораническими повествованиями, к фигурам Марии, Иисуса, Иосифа, Еноха-Идриса в исламской традиции, может побудить читателя к более серьёзному сравнительному изучению.

Тем не менее научная надёжность главных утверждений книги, относящихся к Библии, крайне невысока, и это следует сказать спокойно, но ясно. Тема Аравии в Библии сама по себе вполне законна: Писание действительно знает Кедар, Дедан, Савское царство, «пророчество об Аравии» в Ис 21:13, аравитян среди слушателей апостольской проповеди в день Пятидесятницы (Деян 2:11) и пребывание апостола Павла в Аравии (Гал 1:17). Однако у Базанова «Аравия» перестаёт быть географическим понятием и становится безграничной метафорой, вбирающей Палестину, Месопотамию и Сирию, а языковая категория «семиты» отождествляется с этнической категорией «арабы», что антинаучно и анахронично: арабы как отдельный народ впервые засвидетельствованы в ассирийских надписях IX века до Рождества Христова, а аккадцы, амореи, арамеи и израильтяне не были «арабами» ни в каком историческом смысле. Отождествление Яхве с Энки держится на чистых созвучиях: «Эл» есть общесемитское слово со значением «бог», а не имя шумерского божества, формула Исх 3:14 построена на глаголе «быть» и никакого «Эйа» в себе не содержит, а шумерское Энки и аккадское Эа не имеют с тетраграмматоном лингвистической связи. Сравнительное изучение угаритских текстов, образа Эла и божественного совета действительно является серьёзной областью современной библеистики, но у автора её результаты огрублены до тезиса о заимствовании и «фальсификации». Ключевой методологической ошибкой книги является смешение двух русских переводов с двумя «канонами»: Синодальный перевод и перевод Шифмана передают один и тот же масоретский текст, а различие в Втор 32:8, где автор видит еврейскую подмену, существует как раз между масоретским текстом, с одной стороны, и Септуагинтой и кумранской рукописью, с другой, причём масоретский текст читает «сынов Израилевых», а не «сынов Эла». Точно так же «земля» и «страна» передают одно и то же еврейское слово «эрец», и никакого «греха переписчиков» здесь нет. Елимелех, которого автор объявляет неизраильтянином, прямо назван в Руфь 1:2 ефрафянином из Вифлеема Иудейского, а Миха из семнадцатой главы книги Судей живёт на горе Ефремовой и не является ханаанским жрецом.

Не менее серьёзны и вопросы, касающиеся Корана. При радикально критическом, даже подозрительном отношении к Пятикнижию автор не применяет к Корану никакого исторического подхода, а его «расшифровка» аятов в духе торсионных полей, «полевых сущностей» и реинкарнации не имеет опоры ни в классическом тафсире, ни в современном исламоведении и чужда самому исламу, который, как и христианство, исповедует телесное воскресение и единократность земной жизни. Тезис о «единстве» и «унисоне» Библии и Корана достигается за счёт умолчания о принципиальных расхождениях: Коран отрицает Божественное Сыновство Иисуса и, согласно суре 4:157, Его распятие, тогда как для Нового Завета Крест и Воскресение составляют самое средоточие благовестия. Отнесение обетования об Утешителе к Мухаммеду, давно известное в мусульманской полемике, игнорирует Ин 14:26, где Утешитель прямо назван Духом Святым, обещание, что Он пребудет «в вас», и исполнение этого обетования в день Пятидесятницы, описанное во второй главе Деяний. Предложенная автором формула Троицы как трёх способов самопроявления Бога по существу воспроизводит древний модализм, отвергнутый Церковью, а именование трёх авраамических религий «знаком Троицы» есть уже не богословие, а риторическая игра словами. Признание «магической силы» Корана и Библии чуждо и христианскому, и ортодоксальному исламскому пониманию Слова Божия, которое действует не как магическая энергия, но как личное обращение Бога к человеку, требующее веры и послушания.

Ещё глубже оказывается проблема, связанная с концепцией «истоков христианства». Выводя христианскую веру не из истории Израиля, Завета, Закона и Пророков, а из доисторической цивилизации Магана через фигуру Еноха, понятого как «первый Посвящённый», автор, сам того, по-видимому, не замечая, воспроизводит маркионитскую логику, в которой Ветхий Завет оказывается испорченным еврейским текстом, а истинная вера должна быть отыскана где-то вне его. Апокрифическая Первая книга Еноха, ценная как памятник иудейской апокалиптики межзаветного периода, превращается у него в «основу христианского мировоззрения», а единственная цитата из неё в Послании Иуды становится санкцией на это превращение. Мысль о кровном родстве Мелхиседека и Христа прямо противоречит той самой седьмой главе Послания к Евреям, на которую автор ссылается и где Мелхиседек представлен «без отца, без матери, без родословия» именно как прообраз, а не как предок. Объяснение непорочного зачатия через «волновую голограмму» сводит тайну Боговоплощения к псевдонаучной метафоре и, вопреки намерению автора, не возвышает, а обесценивает её. Обращение к паранаучной литературе, от Тихоплавов до Мулдашева, к видениям во сне и к «тайному коду» семёрки как к аргументам в историческом споре окончательно выводит эти страницы за пределы научного дискурса.

Самый тяжёлый упрёк, который приходится высказать, касается отношения автора к еврейскому народу. Рецензент не может обойти его молчанием или смягчить. Рассуждения о «страшных преступлениях», лежащих камнем на шее «всего еврейского народа», о «зависти, переходящей в ненависть», о необходимости коллективного «покаяния перед Палестиной», в сочетании с прямым переносом библейских конфликтов на современный арабо-израильский конфликт, с отождествлением древних филистимлян с нынешними палестинцами и с тезисом, что евреи «фальсифицировали» древнюю историю, складываются в отчётливо антииудейскую и, по существу, антисемитскую линию, которую не нейтрализуют ни оговорки о юридической невиновности современных евреев, ни призывы к братству. С христианской точки зрения такая позиция несовместима с учением апостола Павла в Рим 9–11, где Израиль назван народом, которому принадлежат «усыновление и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования», и с прямыми словами Христа о том, что «спасение от Иудеев» (Ин 4:22). Еврейство Иисуса, апостолов и первой Церкви не может быть растворено в понятии «сына Аравийской земли» без насилия и над историей, и над Евангелием. Автор, искренне стремящийся к примирению народов, не замечает, что, выстраивая примирение христиан и мусульман на противопоставлении их общему «обвиняемому», он воспроизводит ту самую логику исключения, против которой выступает.

К этому добавляются многочисленные фактические ошибки, которые по отдельности могут показаться мелкими, но в совокупности подрывают доверие к тексту. Датировки перепутаны (царствование Хаммурапи, годы жизни Страбона, покорение Набатеи, жизнь Ибн Сины), библейские ссылки нередко неточны, а одна якобы евангельская цитата в тексте Луки вовсе отсутствует; Купол Скалы приписан сыну халифа Омара, хотя Абд ал-Малик был Омейядом; Тирасполь, основанный в конце XVIII века, служит «доказательством» этрусско-русского родства; эпизод с Хросвитой, будто бы видевшей Кордову, не имеет исторических оснований; общее покаянное богослужение Иоанна Павла II состоялось 12 марта 2000 года, а не в январе 2004 года, и не было обращено к мусульманам и иудеям в том виде, в каком его описывает автор. Научный аппарат практически отсутствует: сносок нет, библиография в 175 позиций смешивает академические труды Дьяконова, Аверинцева и Пиотровского с дореволюционными популярными изданиями и маргинальной эзотерикой, а выводы учёных, на которых автор ссылается, нередко подменяются противоположными по смыслу. Антизападная риторика о «лжекультуре», идеализация жизни в Эмиратах и публицистические выпады против Европы также плохо совместимы с заявленной задачей объективного «портрета» цивилизации.

Подводя итог, следует признать, что книга Валерия Базанова — документ искренней любви к арабскому миру и одновременно наглядный пример того, как любовь, не уравновешенная научной дисциплиной и богословской трезвостью, превращается в идеологию. Заглавие обещает читателю тайны Библии и Корана, но действительно ценное в книге связано не с ними, а с арабской поэзией, философией и наукой, и именно в этом качестве её можно, с оговорками, рекомендовать тем, кто ищет первого знакомства с арабской культурой. Там же, где автор берётся за библейский текст, историю Израиля и происхождение христианства, он покидает почву науки и предлагает построения, которые не выдерживают ни филологической, ни исторической, ни богословской проверки, а в своей антииудейской части требуют от читателя-христианина ясного несогласия. Для участников богословского клуба «Тайны Библии и Корана» могут стать полезным поводом к размышлению о том, почему Церковь всегда настаивала на неразрывности Ветхого и Нового Заветов, почему откровение, данное Израилю, нельзя заменить ни мифом о прародине, ни эзотерическим «посвящением», и почему подлинный диалог с исламом возможен только на основе честного признания различий, а не их растворения в риторике общих корней. Добрая воля автора несомненна; но добрая воля, как показывает эта книга, не заменяет истины, а настоящее уважение к другому народу и другой вере начинается с уважения к фактам.