Базили - Очерки Константинополя

Книга Константина Михайловича Базили «Очерки Константинополя. Босфор и новые очерки Константинополя», переизданная московским издательством «Индрик» в 2006 году в серии «Восточнохристианский мир», представляет собой необычный памятник русской литературы о Востоке, находящийся на пересечении путевого очерка, политической публицистики, исторического повествования, этнографического наблюдения и религиозно-культурной эссеистики. В один том здесь объединены «Очерки Константинополя», впервые вышедшие в Петербурге в 1835 году, и «Босфор и новые очерки Константинополя», опубликованные годом позднее. Сам Базили принадлежал к греческой семье, бежавшей из Константинополя в Одессу после турецких погромов; учился в Нежинской гимназии высших наук и Ришельевском лицее, а значительную часть государственной службы провел на дипломатическом поприще на Востоке. Издательская аннотация справедливо обращает внимание на то, что современники, среди которых были В. А. Жуковский, П. А. Вяземский и Н. В. Гоголь, отмечали его литературный талант и способность проникать в характер описываемой им среды. Главной исторической осью книги является эпоха султана Махмуда II, особенно уничтожение янычарского корпуса и последовавшее за ним преобразование Османской империи, однако этот сюжет постоянно расширяется: история реформ растворяется в огромной панораме столичного быта, религиозных представлений, межконфессиональных отношений, дипломатии, торговли, семейной жизни, болезней, похоронных обычаев, архитектуры и памяти о Византии. Именно поэтому перед нами гораздо больше, чем рассказ о Турции 1830-х годов. Базили пытается увидеть Константинополь как место встречи эпох и цивилизаций, где христианская Византия продолжает проступать сквозь мусульманский Стамбул, а Восток уже начинает болезненно соприкасаться с модернизирующейся Европой.

Автор сам достаточно точно объясняет и цель, и метод своего сочинения. Он подчеркивает, что провел в Константинополе детство и многие годы жизни, видел город в различные периоды и потому соединяет личные воспоминания с рассказами, собранными непосредственно на месте, а также с письменными источниками. Его задача состоит не в создании ученого востоковедческого трактата. Базили прямо говорит: «Целью моего труда было — представить нашей публике занимательное чтение о предмете, столь близком нам и так мало доселе известном». Более того, он сознательно предупреждает читателя, что перед ним не систематическое исследование и даже не обычное путешествие, а именно «очерки Константинополя». Отсюда характерная композиционная свобода: политическая история может внезапно переходить в описание одежды, богословский спор — в анекдот, архитектурная зарисовка — в экскурс к Юстиниану, а наблюдение над кофейней — в размышление о политических механизмах Османской империи. Базили признается, что «в моем рассказе не следовал никакому порядку», но эта кажущаяся бессистемность в действительности соответствует его пониманию самой эпохи. Турция Махмуда II — мир, в котором старое и новое еще не разделились, а существуют одновременно и конфликтуют буквально на глазах наблюдателя. Поэтому замечательная формула автора — «судорожная борьба старины и новизны происходит на ваших глазах» — может быть признана концептуальным ключом ко всему произведению. Его книга организована не столько хронологией, сколько столкновением цивилизационных пластов. Даже Босфор становится символом этой исторической ситуации: встречные течения пролива напоминают автору сталкивающиеся движения истории.

Начальные главы «Очерков Константинополя» сразу вводят читателя в этот принцип многослойного видения истории. Первая глава описывает путь через Троянскую равнину и Дарданеллы. Физический ландшафт для Базили практически никогда не остается просто природой: Скамандр вызывает Гомера, Геллеспонт — античную мифологию, троянская земля — размышление о памяти цивилизаций. При этом рядом с Гомером появляются паши, мусульманские фонтаны, вечерний намаз и разговоры о религиозных представлениях турок. Характерна двойственность автора в отношении ислама. Он способен на иронию, иногда весьма резкую и сегодня звучащую как типичная для христианского европейца XIX века конфессиональная полемика, но одновременно умеет увидеть подлинное религиозное благоговение. Наблюдая коллективную молитву мусульман, он пишет, что человек «невольно благоговеет при виде целого народонаселения, внимательного призыву неба среди забот и трудов жизни» и единодушно приносящего молитву Творцу. Затем, однако, следует подробное изложение мусульманских преданий о восхождении Мухаммеда на небеса, о пяти ежедневных молитвах, об Иисусе в исламе и даже исторический рассказ о богословском диспуте, в котором защищалось превосходство евангельской веры. Эта глава показывает важнейшую особенность Базили: религия интересует его не как изолированная система догматов, а как сила, формирующая весь быт, государственное устройство, социальные привычки и человеческое воображение.

Вторая глава продолжает движение через Геллеспонт к Константинополю, однако география опять превращается в историю. Один и тот же пролив видел Ксеркса, Александра, Рим, крестоносцев и турецких завоевателей; Лампсак напоминает античность, Галлиполи — каталонских авантюристов, Мраморное море — аргонавтов. Особенно существенен момент первого появления Константинополя. Для Базили это не просто столица Османской империи. Город является палимпсестом, где исторические слои никогда окончательно не уничтожают друг друга. Вступая в Босфор, он одновременно видит сераль султанов, мусульманские кладбища, следы древней Византии и новую башню сераскира, возникшую после уничтожения янычар. Природная красота города соседствует с памятью о насилии: крепость Румелихисары напоминает о Мехмеде II и падении Византии, а народные рассказы связывают ее с ночными казнями янычар. Поэтому Константинополь у Базили почти всегда прекрасен и страшен одновременно. Наслаждение видом постоянно прерывается исторической памятью, и эта способность видеть под современным городом его погибшие формы составляет одно из главных литературных достоинств книги.

Третья глава выводит на первый план султана Махмуда II, который постепенно становится центральной исторической фигурой первой части. Русские войска и флот недавно покинули Босфор после вмешательства России в конфликт султана с египетским правителем Мехмедом-Али, и эта современная автору геополитическая ситуация становится отправной точкой для большой ретроспекции. Базили наблюдает преобразившегося султана: вместо традиционного восточного государя перед читателем возникает деятельный реформатор в европейском военном костюме. Изменение одежды становится знаком более глубокого культурного переворота. Автор замечает, что особенно интересно наблюдать, «каким образом пересиливаются понемногу эти старые, наследственные понятия турок». Отсюда он переходит к жизни османской династии, кафасу, практике изоляции султанских родственников, воспитанию наследников и, наконец, к драматической юности самого Махмуда. История убийства Селима III, возвышения Мустафы-Байрактара, спасения Махмуда, последующих казней и мятежа создает почти шекспировскую картину власти. Базили рассматривает характер Махмуда именно через эту среду непрерывного страха и крови: государь-реформатор оказывается продуктом системы, где политическая нерешительность легко означает физическую смерть. Тем самым автор одновременно восхищается волей Махмуда и показывает страшную цену его политической твердости.

Главы IV–VII образуют историческое ядро книги. Здесь Базили рассказывает о происхождении янычарского корпуса, его первоначальной военной дисциплине, связи с орденом бекташей и постепенном превращении элитной армии в практически автономную корпорацию, вмешивавшуюся в политику, свергавшую султанов, терроризировавшую население и блокировавшую реформы. Автор показывает деградацию института через конкретные бытовые детали: номинальных янычар становилось неизмеримо больше реально служивших, военное сословие занималось ремеслами, собирало неофициальные поборы, навязывало торговцам свое «покровительство» и использовало коллективные привилегии для защиты преступников. Поэтому уничтожение янычар в 1826 году изображается Базили как исходный пункт всей реформаторской эпохи. Его оценка здесь практически недвусмысленна: падение корпуса открыло Махмуду возможность преобразовать государство. Но автор не сглаживает жестокости произошедшего. Рассказ о «благоприятном событии», как его официально называла османская власть, наполнен артиллерийским огнем, телами, казнями и последующими репрессиями против связанных с янычарами бекташей. Особую аналитическую ценность имеет наблюдение, что Махмуд стремился легитимировать преобразования религиозно: традиционное общество нельзя было реформировать простой апелляцией к европейскому прогрессу; необходимо было показать, что нововведение соответствует истинной вере, а сопротивление ему представляет религиозное отступление. Отсюда важный для истории религии сюжет о союзе государственной реформы, фетвы и символической власти султанского халифата.

Следующие главы первой части переводят внимание от переломных политических событий к механизмам повседневной жизни империи. Восьмая глава посвящена конфискациям, наследованию имущества чиновников, коррупции, вакуфам, благотворительности и тому парадоксальному сочетанию религиозной щедрости и административного произвола, которое автор считает характерным для османского порядка. Девятая возвращает к личности Махмуда и проблеме реформирования общества, в котором авторитет старины, астрология, народные ожидания и сакральное понимание власти переплетены с попытками государственного обновления. Десятая глава расширяет картину до высшей бюрократии, армии и флота: визири и паши, европейские специалисты, артиллерия, кавалерия, костюм и военная дисциплина становятся разными измерениями одного вопроса — способна ли Османская империя усвоить европейскую организацию, не утратив собственной идентичности. Базили далек от простого прогрессистского ответа. Он постоянно замечает комизм механического заимствования внешних форм, когда новая форма одежды или армейская команда оказывается наложена на совершенно иной культурный строй. Именно поэтому книга особенно интересна как свидетельство ранней модернизации: автор наблюдает не результат реформ, а сам болезненный процесс перехода.

Одиннадцатая и двенадцатая главы первой части посвящены женщинам, браку, разводу, гарему, воспитанию султанш и свадьбе. Современному читателю эти страницы необходимо читать критически. Базили обладает большой наблюдательностью, однако остается мужчиной XIX века, европейцем и внешним наблюдателем мира, доступ к которому для него принципиально ограничен. Поэтому достоверные сведения соединяются с анекдотами, обобщениями и романтизированной «восточной» оптикой. И все же эти главы ценны тем, что автор разрушает некоторые упрощенные европейские представления о полной бесправности мусульманской женщины. Он обращает внимание на брачно-правовые нормы, возможность развода, экономические отношения внутри семьи, женскую инициативу и сложную социальную функцию гарема. В описании свадьбы этнографическое наблюдение вновь превращается в литературную сцену: пища, музыка, трубки, разговоры, песни и правила гостеприимства позволяют увидеть общество изнутри его повседневных ритуалов. Именно здесь особенно отчетливо проявляется метод Базили: большой исторический процесс он понимает через малые формы жизни.

Вторая часть «Очерков Константинополя» еще сильнее отходит от единой политической линии и превращается в энциклопедию города. Первая глава рисует многоэтнический Левант, где рядом существуют греки, итальянцы, албанцы и представители других народов; вторая ведет читателя на базары, в книжные лавки, типографии и ханы, рассказывает о печати, государственной газете, оружии, экипажах и уличной торговле. Третья глава, посвященная невольничьему рынку, принадлежит к наиболее проблемным для современного восприятия частям книги: автор подробно описывает продажу африканцев, черкешенок и пленниц, однако иногда воспроизводит оправдительные представления эпохи о якобы «мягком» восточном рабстве. Это как раз тот случай, где свидетельство Базили чрезвычайно ценно как исторический источник, но его собственную моральную интерпретацию нельзя принимать без критической дистанции. Четвертая глава объединяет наблюдения над психическими расстройствами, народной медициной, полицией, тюрьмами, пытками и смертной казнью; за внешне анекдотическим повествованием возникает довольно мрачная картина общества, в котором правосудие зависит от сословия, обычая и административного произвола.

Пятая и шестая главы второй части имеют особое значение для читателя, интересующегося церковной историей. Базили обращается к греческому восстанию 1821 года и казни Константинопольского патриарха Григория V. Светлое Христово Воскресение, обычно собиравшее тысячи православных, в его повествовании превращается в момент ужаса: христианское население ожидает массовой расправы, а церковное единство приобретает почти национально-сакральное значение. О пасхальном приветствии автор пишет как о «слове благовести, при коем миллионы пленного народа обнимались, как братия» и тем самым связывает литургическую жизнь Церкви с сохранением коллективной идентичности греков. Затем следуют картины четырех основных этнорелигиозных сообществ столицы, рассказ о фанариотах, патриархе Константии, греческих церквах, армянах, католических конфликтах и еврейской общине. Эти страницы ценны именно тем, что Константинополь предстает не просто мусульманским городом, но сложным религиозным организмом, где конфессиональная принадлежность определяет право, образование, коллективную память, политическую лояльность и повседневную взаимную дистанцию. Одновременно здесь особенно заметна ограниченность языка эпохи: автор легко переносит на целые сообщества стереотипные характеристики, которые современное историческое исследование потребовало бы существенно уточнить.

Седьмая и восьмая главы посвящены европейским путешественникам, врачам, искателям приключений, медицине и европейскому кварталу Пера. Базили с одинаковой готовностью иронизирует и над турецкими предрассудками, и над европейским самомнением. Эта симметрия чрезвычайно важна для правильного понимания автора: несмотря на очевидную европейскую и христианскую перспективу, книга не сводится к примитивной оппозиции «просвещенный Запад — отсталый Восток». Европейцы у Базили регулярно оказываются смешными, самоуверенными, корыстными или плохо понимающими общество, которое берутся судить. Поэтому его ориентализм смягчается длительным личным знакомством с Константинополем. Он пишет о Востоке не как турист, впервые попавший в экзотическую страну, а как человек, для которого этот мир является частью собственной биографии.

Девятая и десятая главы возвращают читателя к византийскому Константинополю. Колонны, дворцы, Влахерны, Ипподром, древние храмы и особенно Святая София становятся материальными свидетельствами исчезнувшей христианской империи. Здесь особенно ясно обнаруживается русская перспектива Базили. Святая София для него не просто выдающееся архитектурное произведение и не просто османская мечеть: она связана с Юстинианом, византийским богослужением и преданием о послах князя Владимира. История русской христианизации делает Константинополь духовно близким русскому читателю. Уже в предисловии автор напоминает, что босфорская столица когда-то «изливает на обрадованный север свет христианства». Поэтому его интерес к византийским памятникам не является исключительно археологическим. Под османским городом он постоянно ищет христианский Царьград, а под сегодняшним ландшафтом — следы церковной и имперской истории. Тематическое содержание IX–X глав прямо соединяет Святую Софию, «архитектуру религии», Юстиниана, русских послов, Влахерны, древние церкви и Ипподром, превращая прогулку по городу в размышление о судьбе цивилизации.

«Босфор и новые очерки Константинополя» меняют масштаб наблюдения. Если первое сочинение во многом движется от политического центра империи к столичному обществу, то второе чаще исходит из обыденной жизни и через нее снова выходит к истории. Первая глава начинается с восточного «кейфа», кофе, трубки и кофейни. Но даже такой предмет быстро становится религиозно-политическим. История кофе превращается в историю богословской казуистики: одни улемы объявляют напиток запрещенным как продукт обжаривания, другие защищают его, а власть меняет отношение к кофейням в зависимости не только от религиозных аргументов, но и от опасения политических разговоров. Базили с очевидным удовольствием показывает, как толкование религиозной нормы способно приспосабливаться к изменившейся социальной действительности: новая фетва уже не запрещает кофе, а предусмотрительно запрещает есть непосредственно уголь. Вторая глава продолжает исследование городской культуры через народные сказки, опиум, кофейни и питейные привычки. За экзотическими деталями постоянно стоит серьезный вопрос: каким образом привычка, удовольствие, право, богословие и государственный контроль взаимодействуют в традиционном обществе.

Третья глава о чуме — одна из наиболее впечатляющих во всем сборнике. Здесь рассказ о болезни оказывается одновременно рассказом о страхе, провидении, предопределении, суеверии, врачебной практике и христианском милосердии. Базили сопоставляет мусульманское фаталистическое отношение к эпидемии, европейские карантинные практики, народные поверья и реальные человеческие поступки перед лицом смерти. Четвертая глава после этой атмосферы страха словно выводит читателя на открытый воздух Босфора: каики, гребцы, киоски, вода и предания становятся поводом для своеобразной «философии на Босфоре». Пятая и шестая главы, напротив, возвращают тему смерти через кладбища и похоронные обряды. Это важное композиционное движение: жизнь Константинополя рассматривается в постоянном присутствии смерти. Мусульманские кладбища, кипарисы, эпитафии, гробницы султанов, плакальщицы и похоронные процессии не являются для автора декоративной экзотикой; через отношение к умершим он пытается понять религиозную антропологию общества. Содержание этих глав само показывает соединение кладбищ, святынь Эюба, султанских гробниц, погребальных обрядов и ночного Босфора в единый медитативный комплекс.

Седьмая — десятая главы первой части «Босфора» превращают плавание вдоль пролива в историко-этнографическую карту. Турчанки в каиках, предместья, Бешикташ и султанские дворцы сменяются рассказами о течениях Босфора, древних храмах, рыбной ловле, дельфинах и морских поверьях. Затем появляются Неохори, Терапья и Буюкдере, казацкие набеги XVII века, греческий флаг, положение христианских подданных, европейские дипломаты и драгоманы. Пространство становится способом организации истории: каждый мыс или залив вызывает цепочку воспоминаний. Особенно характерно описание Долины роз у Буюкдере, где природная зарисовка становится почти поэзией в прозе: долина, пишет Базили, «любовно свилась вокруг источника и роз, как душа в часы тихого уединения свивается кругом любимой мысли». Здесь особенно отчетливо видно, почему книгу нельзя сводить к документальному источнику. Базили обладает настоящим литературным дарованием и умеет превращать топографию в эмоциональный образ.

Вторая часть «Босфора» вновь расширяет перспективу до устройства всей империи. Первая глава рассматривает торговое мореплавание, внешнюю и внутреннюю торговлю, банкиров, производство, капитуляции и роль греков и болгар; вторая переносит читателя на большую дорогу и в окрестности столицы; третья посвящена сельскому хозяйству, хлебному снабжению, налогам и зачаточной статистике. Четвертая показывает жизнь загородного хозяйства через сад, скот, пищу и ночлег в турецком доме. Пятая, посвященная пожарам, замечательна тем, что Базили превращает природно-бытовую катастрофу в ключ к политической истории: падение Селима, возвышение Махмуда и уничтожение янычар сопровождались пожарами, поэтому «хронология константинопольских пожаров может служить указателем политической истории Оттоманской державы и термометром народного духа». В шестой главе маршрут возвращается к Босфору, Скутари и Халкидону, причем имя Иоанна Златоуста вновь соединяет географию с церковной памятью. Седьмая глава о библиотеках, религии и науке особенно интересна как свидетельство интеллектуальной жизни османского общества: автор описывает публичные собрания рукописей, многочисленные списки Корана, частные книжные коллекции и уважение к рукописной культуре, одновременно отмечая ограниченность научной специализации. Его сравнение турецких любителей книги со средневековыми европейскими монахами показательно: даже критикуя уровень образования, Базили способен увидеть в уважении к книге реальное культурное достоинство. Восьмая глава посвящена баням и водным сооружениям, а девятая завершает все произведение отплытием через Босфор, вновь соединяя современную дипломатию, укрепления пролива, древних аргонавтов и геологические размышления. Книга заканчивается тем же способом, каким началась: физический путь становится движением через несколько тысячелетий человеческой памяти.

Для богословского читателя ценность книги заключается прежде всего не в систематическом изложении вероучения — такого изложения здесь нет, — а в редкой возможности наблюдать религию как всеохватывающую социальную реальность. В мире Базили богословие постоянно выходит за пределы мечети или церкви. Фетва решает судьбу армии и кофе; вера в предопределение влияет на отношение к чуме; религиозные братства связаны с военными корпорациями; патриарх является одновременно церковным предстоятелем и символом существования народа; христианская Пасха приобретает политическое измерение; монастыри, гробницы, святые, молитвы, народные поверья и богословские диспуты существуют рядом с дипломатией и торговлей. Особенно полезна книга студентам церковной истории и исторического богословия, изучающим положение восточных христиан внутри Османской империи. Пастырю она помогает увидеть, насколько глубоко вера может формировать коллективную идентичность и как опасно одновременно превращение религии в инструмент политической легитимации. Историку она дает богатейший корпус наблюдений о Константинополе первой трети XIX века. Литературоведу — чрезвычайно яркий образец русского романтического ориентального очерка. Широкому читателю — живое путешествие по городу, который существует одновременно как Стамбул, Константинополь и Царьград.

К сильным сторонам Базили прежде всего относится редкое сочетание личного знания среды и литературного таланта. Он не просто собирает сведения: он умеет увидеть связь между малой бытовой деталью и большим историческим процессом. Феска, кофейная чашка, кладбищенский кипарис, пожар, смена султанского костюма или расположение домов на Босфоре становятся у него окнами в политическую и духовную структуру общества. Не менее существенна способность автора постоянно чувствовать историческую глубину пространства. Его замечание о собственном отношении к прошлому почти программно: настоящее, говорит он, представляется ему живее, «когда оно оттенено перспективой старины». Именно эта перспектива делает книгу цельной вопреки ее внешней фрагментарности. Византия, османское завоевание, классическая древность, крестовые походы, реформы Махмуда и современная Базили русская политика существуют в одном поле памяти. Второе достоинство — внимательность к религии. Базили может ошибаться в деталях и судить с позиции своего времени, но он практически никогда не рассматривает религиозные убеждения как несущественный придаток «настоящей» политики. Напротив, он понимает, что без верований, ритуалов, богословского авторитета и сакральных символов сама политика Османской империи становится непонятной.

Вместе с тем критическое чтение книги совершенно необходимо. Главная ее слабость непосредственно вытекает из ее жанрового достоинства: Базили сознательно пишет очерки, а не научную монографию. Личные наблюдения, слухи, предания, дипломатическая информация, историческая литература и городские рассказы постоянно перемешиваются, причем степень надежности конкретного сообщения далеко не всегда можно определить. Сам автор честно признает вероятность ошибок и сообщает, что пользовался учеными трудами главным образом для проверки рассказов и собственных замечаний. Современный историк должен поэтому перепроверять его сведения по османским, греческим, русским и западноевропейским источникам. Второе ограничение связано с культурной оптикой автора. Его язык содержит многочисленные типизации «турок», «греков», «евреев», «армян», «европейцев», которые были естественными для литературы первой половины XIX века, но сегодня требуют деконструкции. Иногда наблюдение над несколькими людьми превращается в характеристику целого народа. Особенно осторожно необходимо читать оценки ислама, рабства, женской жизни и этноконфессиональных конфликтов: здесь личный опыт автора соседствует с европейскими ориенталистскими схемами и русской имперской перспективой.

С богословской точки зрения у книги есть еще одно существенное ограничение. Базили глубоко интересуется религией, но его анализ редко становится собственно богословским в строгом смысле. Христианство и ислам часто сопоставляются на уровне обрядов, культурных привычек и исторических последствий, тогда как различия в учении о Боге, Христе, откровении, спасении и Церкви остаются почти за пределами систематического рассмотрения. Даже когда речь идет о Святой Софии, патриархате или положении христиан, автор прежде всего историк-наблюдатель и литератор. Поэтому использовать его как руководство по православно-мусульманскому богословскому диалогу было бы ошибкой. Более плодотворно читать Базили как свидетельство того, каким видел религиозный Восток образованный православно-культурный русский автор первой половины XIX века. Тогда даже его предубеждения становятся источником: они рассказывают не только об Османской империи, но и о самом русском сознании этой эпохи.

В конечном счете главное достоинство «Очерков Константинополя» и «Босфора» состоит в том, что Базили удалось написать не каталог достопримечательностей и не политический трактат, а портрет цивилизации в момент перелома. Его Константинополь живет одновременно в трех временах. Это древняя Византия, память о которой сохраняется в храмах, колоннах, названиях и русской христианской традиции; это османская столица с ее султаном, улемами, гаремами, кофейнями, кладбищами, базарами и религиозными общинами; наконец, это город будущего, который уже начинает изменяться под воздействием реформ, европейской техники, новой армии, печати, дипломатии и торговли. Ни один из этих слоев полностью не уничтожает другой. Именно поэтому избранный Базили образ Босфора оказывается настолько точным символом всей книги: два встречных течения существуют в одном проливе, сталкиваются и вновь продолжают движение. Такова и Османская империя Махмуда II — старое еще обладает огромной сакральной силой, новое уже невозможно остановить, а между ними находится человек, одновременно наследующий прошлому и вынужденный жить в меняющемся мире. Для современного читателя этот труд ценен поэтому не только как красочное свидетельство о Константинополе 1830-х годов. Он позволяет увидеть один из великих вопросов истории христианского Востока: каким образом цивилизации сохраняют свою религиозную память, переживая политические катастрофы, смену империй и болезненное столкновение традиции с модернизацией. В этом смысле книга Базили, несмотря на неизбежную историческую ограниченность ее автора, остается удивительно живым произведением — одновременно документом своей эпохи, литературным памятником и пространством для серьезного разговора о религии, культуре, памяти и историческом изменении.