Beale - A New Testament biblical theology

Труд Грегори К. Била «A New Testament Biblical Theology: The Unfolding of the Old Testament in the New», изданный в 2011 году в Гранд-Рапидсе издательством Baker Academic, — один из самых масштабных опытов библейского богословия Нового Завета, предпринятых в евангельской науке последних десятилетий. Это англоязычная книга почти в тысячу страниц, и знакомство с ней предполагает уверенное владение академическим английским, хотя автор старается писать доступно и прямо советует непрофессиональному читателю пропускать сноски. Книга выросла из курса, который Бил читал с 1989 года в семинарии Гордон-Конуэлл, затем в Уитон-колледже, а к моменту выхода — в Вестминстерской богословской семинарии. Её генеалогию автор обозначает уже посвящением Мередиту Клайну, Гордону Хугенбергеру и Дэвиду Уэллсу: перед нами плод реформатской, ковенантальной традиции, восходящей к Герхардусу Восу, Герману Риддербосу и Ричарду Гаффину. При этом книга одновременно подводит итог исследовательской жизни самого автора. Многие главы прямо названы сжатым изложением его прежних трудов: комментария на Откровение в серии NIGTC, книги о храме «The Temple and the Church’s Mission», исследования об идолопоклонстве «We Become What We Worship», а также многочисленных статей. Вместе с Д. А. Карсоном Бил прежде редактировал объёмный «Commentary on the New Testament Use of the Old Testament», однако сам называет тот свод собранием материала без синтеза, и данная книга задумана именно как такой синтез.

Главную проблему, которую решает автор, можно сформулировать так: существует ли единая сюжетная логика, связывающая Ветхий и Новый Заветы, и как из неё вырастают основные учения новозаветной веры? Бил сознательно отличает свой жанр от привычного «богословия Нового Завета», которое обычно описывает богословие отдельных корпусов, и пишет «библейское богословие» в смысле Воса, то есть показывает органическое развитие сверхъестественного откровения в его исторической непрерывности. Его метод он сам называет каноническим, генетически-прогрессивным, экзегетическим и интертекстуальным. В центре внимания находятся цитаты из Ветхого Завета и аллюзии на него в Новом, причём вслед за Ч. Доддом Бил настаивает, что апостолы цитировали Писание с учётом широкого контекста. Заявлены и пресуппозиции: авторитет протестантского канона, доступность божественного замысла читателю, достаточная, хотя и не исчерпывающая (sufficiently, though not exhaustively), и признание того, что Писание толкует Писание. Главное же «открытие», которым автор делится с читателем, касается эсхатологии. Популярное представление о «последних днях» как об исключительно будущем периоде, по его словам, нуждается в радикальной корректировке, ибо апостолы видели в смерти и воскресении Христа начало конца. Отсюда знаменитый образ книги, которым Бил описывает мировосприятие апостолов: «the major doctrines of the Christian faith are charged with eschatological electricity. Just as when you put on green sunglasses, everything you see is green, so Christ through the Spirit had placed eschatological sunglasses on his disciples so that everything they looked at in the Christian faith had an end-time tint» (основные учения христианской веры заряжены эсхатологическим электричеством: как в зелёных очках всё видится зелёным, так Христос через Духа надел на учеников эсхатологические очки, и всё в вере приобрело для них оттенок последнего времени). Эсхатология, следовательно, должна быть не одной из глав учебника, а линзой, через которую понимаются все остальные учения.

Этот замысел воплощён в двух формулах сюжета, которые служат ключом ко всей книге и повторяются в ней как рефрен. Ветхий Завет, по Билу, есть история Бога, который постепенно восстанавливает Своё новотворческое Царство из хаоса над грешным народом через обетование, завет и искупление, поручая верным распространять это Царство и производя суд над неверными, ради Своей славы. Новозаветная же сюжетная линия сформулирована так: «Jesus’s life, trials, death for sinners, and especially resurrection by the Spirit have launched the fulfillment of the eschatological already–not yet new-creational reign, bestowed by grace through faith and resulting in worldwide commission to the faithful to advance this new-creational reign and resulting in judgment for the unbelieving, unto the triune God’s glory» (жизнь, испытания, смерть за грешников и особенно воскресение Иисуса силой Духа положили начало исполнению эсхатологического новотворческого царствования «уже, но ещё не», даруемого по благодати через веру, влекущего всемирное поручение верным распространять его и суд над неверующими, ради славы Триединого Бога). Конечная цель всего — слава Божия, а установление и распространение новотворческого Царства — «предпоследнее» средство, которому и посвящена книга. Остальные учения автор представляет гранями единого алмаза: оправдание, примирение, Дух, храм, Церковь, таинства и христианская жизнь суть разные стороны одной реальности, начатой воскресением Христа. Темы глав выбраны как наиболее заметные мотивы Бытия 1–3 и Откровения 21–22, которые, по убеждению Била, образуют обрамление всего канона.

Первая часть книги, посвящённая сюжетной линии Писания, начинается с подробнейшей реконструкции первых глав Бытия. Поручение Быт 1:28 («плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте») Бил называет первым «Великим поручением». Образ Божий он понимает прежде всего функционально, на фоне древневосточной царской идеологии, но с онтологическим основанием. Адам предстаёт царём-священником в эдемском святилище: глаголы «возделывать и хранить» описывают в Пятикнижии служение левитов, и Адам должен был охранять сад-храм от нечистого и расширять его пределы, пока Божие присутствие не наполнит землю. Если бы он устоял, то получил бы «эскалированные» благословения: окончательную победу над змеем, необратимую вечную жизнь, нетленное бытие. Отсюда вывод о «завете дел» в Эдеме, сделанный с прямой опорой на Вестминстерское исповедание и Беркхофа. После грехопадения поручение Адама переходит к Ною, патриархам и Израилю, которого Бил называет «корпоративным Адамом», а земля обетования становится новым Эдемом. Вся история Ветхого Завета представлена повторяющимися циклами: хаос, новое творение, поручение, грех, суд и изгнание. Особенно яркие страницы посвящены Соломону как новому Адаму, чья мудрость, власть над творением и храмовое строительство отражают эдемский образец, а падение делает его прообразом истинного Царя.

Третья и четвёртая главы обращаются к выражению «в последние дни», которое многие комментаторы считают простым указанием на неопределённое будущее. Бил разбирает все его ветхозаветные употребления, от благословения Иуды в Быт 49 и пророчества Валаама о «звезде от Иакова» до Ис 2:2, Иеремии, Иезекииля и Даниила, и приходит к выводу, что это технический термин для эпохи последней скорби, избавления, воскресения, восстановления царства, нового завета, излияния Духа и восстановленного храма. Пророческое видение он сравнивает с взглядом из космического корабля: издали звёзды и Земля кажутся рядом, вблизи видно расстояние, и оба взгляда истинны. Следующая глава о ранне-иудейской литературе показывает, что Кумран, апокрифы, таргумы и мидраши воспроизводят в основном те же ожидания, хотя сам автор признаёт её скорее каталогом, чем анализом.

В пятой и шестой главах Бил переходит к Новому Завету и признаётся, что именно обзор новозаветного эсхатологического словаря изменил всё его понимание книги. Евангелие от Иоанна говорит о «часе», который «наступает и настал уже», когда мёртвые услышат глас Сына Божия, и этот текст восходит к Дан 12:2. Духовное воскресение верующих Бил считает началом буквального исполнения пророчества Даниила. «Последний час» Первого послания Иоанна выводится из греческого Даниила, а лжеучители-«антихристы» оказываются начальным исполнением предсказанного обольщения последних дней. Шестая глава — методологическое ядро всего труда. Перечислив предложенные в науке «центры» Нового Завета (завет, оправдание, примирение, Царство, новый исход, миссию, славу Божию), автор объясняет, почему предпочитает сюжетную линию: она многотемна и связывает темы повествовательно. Он предлагает четыре критерия проверки и честно признаёт, что для полного сравнения всех конкурирующих моделей понадобилось бы «несколько жизней». Здесь же звучит одна из самых ёмких формулировок книги: «Eschatology is protology, which means that the goal of all redemptive history is to return to the primal condition of creation from which humankind fell and then go beyond it to a more heightened state, which the first creation was designed to reach but did not» (эсхатология есть протология: цель всей истории искупления — вернуться к первозданному состоянию творения, из которого пал человек, и превзойти его, достигнув того возвышенного состояния, к которому первое творение было предназначено, но которого не достигло).

Вторая часть, состоящая из одной седьмой главы, посвящена великой скорби, которая, по Билу, уже началась в Иисусе и Церкви. В видении Дан 7 «Сын Человеческий» отождествлён прежде всего со «святыми Всевышнего», страдающими до получения Царства, и потому их представитель тоже должен пострадать. Слова Иисуса о том, что Сын Человеческий пришёл не для того, чтобы Ему служили, а чтобы послужить, предстают «ироническим» началом исполнения Дан 7:13–14. «Тайна беззакония», уже действующая по 2 Фес 2, — дух антихриста, проникающий в Церковь через лжеучителей, тогда как сам «человек беззакония» ещё грядёт. «Великую скорбь» Откр 7:14 автор возводит к Дан 12:1 и относит ко всему церковному веку с окончательной «эскалацией» в конце. Глава завершается пастырскими размышлениями: вера в уже начавшуюся скорбь делает христиан бдительнее, тогда как убеждённость в том, что антихрист угрожает лишь будущему поколению, ослабляет настороженность нынешнего.

Третья часть, главы с восьмой по одиннадцатую, названа самим автором стержнем книги. Воскресение «концептуально равнозначно» новому творению, поскольку искупленные участвуют в новом творении через преображённые тела. Ветхозаветная надежда на воскресение прослежена от Втор 32:39 и Ос 6:2 до Иез 37 и Дан 12:2. «Рождение свыше» в беседе с Никодимом Бил читает как исполнение Иез 36–37 и делает важный вывод для догматики: возрождение есть понятие эсхатологическое, начало воскресения. В Рим 6 «подобие воскресения» понимается не как метафора, а как реальное духовное воскресение, и именно отсюда автор выводит решение проблемы «индикатива и императива»: заповеди даются тем, кто уже обладает силой воскресения. Десятая глава разбирает три текста, где новое творение названо прямо (2 Кор 5:17, Гал 6:15, Кол 1:15–20), и вводит понятие «ступенчатого» исполнения: сначала воскресает дух человека, затем, в будущем веке, тело, и неожиданны лишь сроки, но не природа исполнения. В одиннадцатой главе особенно ценен разбор Откр 3:14: «начало создания Божия» Бил убедительно возводит к Ис 65:16–17 и показывает, что Христос назван не первым творением, а Инициатором нового творения через Своё воскресение. Здесь же он излагает своё понимание Откр 20:4–6 как духовного воскресения святых, умирающих на протяжении всего межпришественного периода.

Четвёртая часть посвящена греху как идолопоклонству и восстановлению образа Божия. Двенадцатая глава кратко излагает тезис книги «We Become What We Worship»: корень всякого греха — идолопоклонство, а человек уподобляется предмету своего поклонения. Опираясь на Пс 115, Ис 6 и Исх 32, Бил формулирует: «what you revere you resemble, either for ruin or restoration» (чему поклоняешься, тому и уподобляешься, к погибели или к восстановлению). Израиль, почитавший идолов, «имеющих очи и не видящих», наказан тем, что сам становится духовно слепым и глухим, а Рим 1 и Рим 12:1–2 образуют антитезу: от извращённого поклонения к преображению ума. Тринадцатая глава, которую автор называет «одной из самых спорных», показывает Иисуса в синоптических Евангелиях последним Адамом и истинным Израилем. Родословие Матфея открывается словами «книга бытия», крещение предстаёт новым исходом и новым творением, искушение в пустыне — испытанием «микро-Израиля», выстоявшего там, где пал народ. Разбор цитаты Ос 11:1 в Мф 2:15 содержит взвешенную защиту апостольской герменевтики. Вслед за Дж. Лэддом Бил объясняет «тайны Царства» в Мф 13 на фоне Дан 2: Царство пришло неожиданно, невидимо и постепенно, побеждая прежде всего не Рим, а сатану. Четырнадцатая глава прослеживает тему образа у Павла, в Послании к Евреям и Откровении: Христос не просто возвращает утраченный Адамом образ, но возводит его на ступень нетления, а верующие, «взирая открытым лицом», преображаются в тот же образ.

Пятая часть посвящена спасению как новому творению. Пятнадцатая глава открывается цитатой из Вестминстерского исповедания и защищает вменение праведности Христа, в том числе Его активного послушания. Сильнейшими текстами автор считает 1 Кор 1:30 и 2 Кор 5:21. Рим 3:21–26 прочитан как перенесение последнего суда в историю: эсхатологическое «ныне» обрамляет отрывок, суд над грехом верующих совершён над Мессией, а hilastērion понимается как «престол благодати» нового храма, где публично излит карательный гнев, который в ветхом храме совершался втайне. Не менее важна мысль о воскресении как оправдании Христа: Бог отменил неправедный приговор мира, и верующие, соединённые с воскресшим, объявлены столь же праведными. Будущее оправдание раскрыто в трёх аспектах: телесное воскресение, публичное провозглашение перед миром и явление добрых дел, которые служат не основанием, а «знаком» подлинности веры. Шестнадцатая глава, вопреки «почти консенсусу» исследователей, выводит павловское учение о примирении из обетований Исаии о возвращении из плена как новом творении: Христос, истинный Израиль, через смерть был «отлучён», через воскресение возвращён из «изгнания смерти», и Церковь возвращается вместе с Ним.

Шестая часть раскрывает дело Духа. Семнадцатая глава утверждает, что Дух есть не просто гарантия будущего века, но само его начало, «залог» и «начаток» воскресной жизни. Оригинальным вкладом автор считает обоснование ветхозаветного фона «плода Духа» в Ис 57:15–19: только там и в Гал 5:22 сочетаются греческие слова «Дух», «плод», «мир», «долготерпение» и «радость». Восемнадцатая глава предлагает видеть в Пятидесятнице начало нисхождения эсхатологического храма: огонь и шум напоминают синайскую теофанию, Пётр вставляет в цитату Иоиля выражение «в последние дни» из Ис 2:2, пророчества о горе дома Господня, а Дух, сошедший на всех, исполняет желание Моисея, чтобы весь народ стал пророками. Девятнадцатая глава, сжатое изложение книги о храме, — одна из самых цельных в томе. Отправной точкой служит загадка Откр 21: Иоанн видит новое небо и новую землю, а описывает лишь город-сад в форме Святого Святых. Решение Бил находит в Эдеме как первом святилище, в скинии и храме как моделях космоса и в поручении Израилю распространить Божие присутствие на всю землю. Христос — истинный храм, Церковь через Духа становится храмом, а в конце весь космос станет Святым Святых. Итог главы выражен так: «Thus, the essence of the temple, the glorious presence of God, sheds its OT architectural cocoon by emerging in Christ, then dwelling in his people, and finally dwelling throughout the whole earth» (сущность храма, славное присутствие Божие, сбрасывает ветхозаветный архитектурный кокон, являясь во Христе, затем обитая в Его народе и, наконец, по всей земле). Ожидание будущего архитектурного храма автор при этом прямо называет непоследовательным.

Седьмая часть, главы с двадцатой по двадцать вторую, излагает учение о Церкви как эсхатологическом Израиле. Опираясь на принцип корпоративного представительства и на тезис «Христос — истинный Израиль», Бил утверждает, что всякий, соединённый верой с Христом, принадлежит к истинному Израилю, подобно тому как через Христа он становится сыном Божиим и носителем Его образа. Ветхозаветной основой служат Ис 49:3–6, Пс 86, Ис 19:18–25 и особенно Ис 66:21, где обращённые язычники становятся священниками и левитами. Вывод сформулирован без обиняков: «Therefore, it is important to maintain that the church is not merely like Israel but actually is Israel» (важно утверждать, что Церковь не просто подобна Израилю, но действительно есть Израиль). Автор называет свою герменевтику не аллегорической, а «юридически-представительной»: подобно усыновлённому ребёнку, принимающему фамилию новой семьи, верующие из язычников получают законную идентичность своего Представителя. В двадцать первой главе разобраны Рим 9:24–26, 2 Кор 6, Гал 4:21–31 и Гал 6:16, где «Израиль Божий» понимается как вся Церковь, а также новый завет Иер 31 в Послании к Евреям. Бил перечисляет пять толкований этого пророчества, от классического диспенсационализма до собственной позиции, и предлагает свежую мысль о «новизне» нового завета как «демократизации» священнического знания, когда все, от малого до большого, получают доступ к откровению. Рим 11:26 он относит к спасению остатка этнического Израиля на протяжении всей эпохи. Двадцать вторая глава о земле вводит понятие исполнения «в рассрочку»: обетования о земле исполнятся физически в новом творении, а ныне начали исполняться духовно в Церкви и физически в воскресшем теле Христа, потому что земля была с самого начала задумана как новый Эдем, предназначенный к расширению на весь мир.

Восьмая часть рассматривает отличительные признаки Церкви как преображённые знаки Израиля. В двадцать третьей главе суббота защищается как творческое установление, продолжающееся в Церкви и перенесённое на воскресенье, хотя автор честно признаёт отсутствие прямых экзегетических свидетельств такого переноса. Двадцать четвёртая глава посвящена крещению, Вечере, пресвитерскому служению и канону. Крещение понято как отождествление со смертью и воскресением Христа, прообразованное потопом и переходом через море, а синтаксический разбор Кол 2:11–13 подводит автора к тезису о крещении как типологическом эквиваленте обрезания и к доводам в пользу крещения младенцев. Вечеря связана с Пасхой и с грядущим пиром нового творения, пресвитерство объяснено продолжающейся эсхатологической скорбью лжеучения, а канон — тем, что новый Израиль, как и древний, получает от Бога свою книгу. Девятая часть, главы двадцать пятая и двадцать шестая, обращена к христианской жизни. Индикатив нового творения предшествует императиву, ибо без силы воскресения нет способности повиноваться Богу. «Ветхий человек» понимается не как часть личности христианина, а как принадлежность к первому Адаму, освящение — как продолжающийся выход из плена, закон — как проходящий через «христоцентричный фильтр», брак — как установление, указывающее на союз Христа, последнего Адама, с Церковью.

Заключительная десятая часть состоит из двух глав. Двадцать седьмая представляет собой большой компендиум, в котором почти каждая тема книги проведена по единой трёхчастной схеме: ветхозаветная реальность, её начавшееся эсхатологическое исполнение и её окончательное завершение. Здесь сформулирован герменевтический итог всего труда. Исполнение пророчеств почти всегда «преображено» во времени (одно событие распадается на «уже» и «ещё не»), а нередко и по природе (храм оказывается Христом и Церковью, Израиль — всеми соединёнными с Иисусом). Вместо понятия sensus plenior Бил предлагает говорить о преображённом органическом развитии, а слово mystērion считает сигналом неожиданного исполнения. Ветхозаветные попытки восстановления, прежде всего возвращение из Вавилона, он описывает как мотор, который завёлся, но заглох, и лишь во Христе история искупления наконец набрала необратимый ход. Короткая двадцать восьмая глава, во многом опирающаяся на Джона Пайпера, возвращает читателя к славе Божией как высшей цели всей истории и к призыву для пастырей вплетать эсхатологию «уже, но ещё не» в саму ткань многолетней экспозиционной проповеди. Последние слова книги звучат как доксология: суть всего труда в конечном счёте в том, чтобы слава была Богу.

Кому адресован этот труд и кто извлечёт из него наибольшую пользу? Прежде всего это пасторы и проповедники, владеющие английским языком и готовые к серьёзному чтению. Книга даёт им цельную библейско-богословскую рамку для проповеди всего Писания, огромное количество экзегетических наблюдений над ключевыми текстами и, что особенно ценно, пастырские выводы: о возрождении как начале воскресения, о силе воскресения как основании послушания, об идолопоклонстве как скрытом корне греха, о миссии Церкви, укоренённой уже в Быт 1:28. Студенты богословия и преподаватели герменевтики найдут здесь образцовую работу с Септуагинтой, кумранскими текстами, таргумами и иудейской экзегезой, а также ясное изложение реформатского понимания того, как Новый Завет использует Ветхий. Специалистам по библеистике книга полезна как итоговый свод исследований одного из ведущих знатоков темы. Наконец, для читателей, принадлежащих к премилленаристской и диспенсационной традиции, труд Била важен по особой причине: это наиболее полное и экзегетически насыщенное изложение альтернативной, амилленаристской модели, которую полезно знать из первых рук, а не по пересказам. Мирянам без богословской подготовки книга будет трудна из-за объёма, повторов и плотности ссылок, хотя её заключительные главы и отдельные пастырские разделы вполне доступны и вдохновляющи.

Сильные стороны труда весомы, и их стоит назвать без оговорок. Прежде всего поражает масштаб замысла: Бил не довольствуется перечнем тем, а предлагает единую сюжетную линию, проходящую от Эдема до Нового Иерусалима, и последовательно показывает, как из неё вырастают христология, сотериология, пневматология, экклезиология и этика. Возвращение эсхатологии в центр новозаветного богословия и понимание смерти и воскресения Христа как начала «последних дней» действительно обогащают традиционные учения, а не подменяют их. Экзегетическая работа автора огромна: прослеживание Быт 1:28 через весь Ветхий Завет, тщательный разбор выражения «в последние дни», анализ «последнего часа» Первого послания Иоанна на фоне греческого Даниила, толкование Откр 3:14, противостоящее ариански окрашенным прочтениям, — всё это будет служить исследователям ещё долго. Библейское богословие храма от Эдема до Откровения обладает редкой объяснительной силой и гомилетической плодотворностью. Евангельскому читателю будет особенно близка решительная защита заместительной карательной жертвы Христа, судебного характера оправдания и вменения праведности, а также понимание hilastērion как престола благодати, соединяющего выкуп и очищение.

Ценна и пастырская направленность книги, редкая для академических трудов такого объёма. Схема «индикатив предшествует императиву», понятие воскресной силы как основания освящения, освящение как продолжающийся исход из «Вавилона», уверенность в спасении, опирающаяся на обетование, дела и свидетельство Духа, — всё это готовый материал для проповеди и душепопечения. Заслуживает уважения и интеллектуальная честность автора. Он открыто признаёт ограничения своего подхода: упор на единство в ущерб многообразию, кумулятивный характер ряда аргументов, отсутствие прямых экзегетических свидетельств переноса субботы, условность трёхчастного деления закона, недостаточную разработанность темы славы Божией. В экскурсе о смерти Христа он сам ставит вопрос, не недооценил ли он крест по сравнению с воскресением, и отвечает на него, показывая, что воскресение без креста было бы пустым. Такая самокритичность делает книгу надёжным собеседником даже там, где с её выводами трудно согласиться.

Вместе с тем внимательный читатель заметит и методологические уязвимости. Многие ключевые звенья реконструкции держатся на словах «вероятно», «возможно», «правдоподобно»: что Адам должен был убить змея, что древо познания было «древом суда», что древо жизни прообразует светильник, что Пятидесятница изображает нисхождение храма, хотя слова «храм» в Деян 2 нет. Кумулятивный аргумент местами превращается в накопление параллелей сомнительной силы, как в сопоставлении Соломона с Адамом через перечень животных или в возведении «плода Духа» к вариантам греческих рецензий, возможно, послепавловских. Заметна и опасность круга: правило, согласно которому цитируемое пророчество по умолчанию означает начавшееся исполнение, а не аналогию, обосновано ссылкой на «высокий взгляд на Писание», хотя аналогическое применение пророчеств ничуть не умаляет богодухновенности. Наконец, переопределение «буквального» исполнения как исполнения изначального замысла позволяет назвать духовное воскресение «буквальным» исполнением Ис 65:17, однако критерии того, что считать «видом издалека», а что «видом вблизи», устанавливаются задним числом. Сам автор признаёт, что его «сюжетная линия» может оказаться замаскированным «центром», и на практике всё действительно пропускается через одну категорию новотворческого Царства.

Для читателей, держащихся премилленаристской и претрибулационной эсхатологии, главные вопросы связаны с тем, что Бил последовательно излагает инаугурированную эсхатологию амилленаристского типа, нередко не называя её прямо. Тысячелетнее царство объявлено темой, которую книга не рассматривает, но выводы фактически предрешают ответ: интронизация в Откр 5 понимается как вознесение, святые царствуют уже теперь, первое воскресение Откр 20:4–6 толкуется как духовное, а суд у великого белого престола предполагает одно общее воскресение праведных и нечестивых. Великая скорбь распространена на весь церковный век, храм 2 Фес 2:4 отнесён к Церкви, «час испытания» Откр 3:10 понят как защита внутри скорби, а альтернатива сохранения от самого часа почти не обсуждается. Довод об анафорическом артикле в Откр 7:14, отсылающем к локальному наказанию в Фиатире, выглядит слабее, чем привычное прочтение в свете Дан 12:1 и Мф 24:21 как беспрецедентного будущего периода, и сам автор допускает, что этот текст может относиться только к будущей фазе. Заметен и уклон к частичному претеризму: эсхатологическую речь Мф 24 Бил предпочитает относить к событиям 70 года. С позиции премилленаризма можно согласиться с ним в том, что последние дни начались с первым пришествием, и при этом настаивать, что Писание различает нынешнюю скорбь века и особый период Великой скорби, предшествующий видимому пришествию Христа и Его царствованию на земле.

Ещё более принципиальное расхождение касается Израиля и Церкви. Тезис о Церкви как эсхатологическом Израиле, развиваемый в двадцатой и двадцать первой главах, Бил излагает корректно и избегает термина «замещение», говоря о преемстве через Мессию и иудейский остаток. Тем не менее отдельные формулировки звучат жёстко, например что Израиль как нация больше не будет существовать как подлинный заветный народ или что Гал 4 говорит об окончательном лишении наследства физического Израиля. Главная слабость здесь не в тоне, а в пропуске: Рим 11:25–29, ключевой текст для всего вопроса, автор по существу не разбирает, называя его «слишком спорным», хотя вывод о спасении лишь остатка на протяжении эпохи подаёт как готовый. Слова апостола о том, что дары и призвание Божие непреложны, и о естественных и привитых ветвях одной маслины остаются без серьёзного ответа, а притча об усыновлённом сироте, которой Бил иллюстрирует свою позицию, не содержит аналога этим ветвям. То же касается земли: исполнение «в рассрочку» изящно соединяет духовное и физическое, но вопрос о том, можно ли так же «превзойти» конкретные обетования вроде Иер 31:35–37 или Ам 9:14–15, остаётся открытым. Диспенсационное и исторически премилленаристское прочтение, в том числе прогрессивный диспенсационализм Блейзинга и Бока, сочетающий «уже, но ещё не» с будущим для этнического Израиля, заслуживало более обстоятельного разбора, чем тот, который автор сам откладывает.

Баптистскому читателю следует учитывать и конфессиональную заданность ряда выводов, которые подаются как результат библейского богословия, но по существу воспроизводят пресвитерианскую систему. Таковы завет дел и понимание Моисеева завета как его переиздания, христианская суббота как творческое установление и прежде всего крещение младенцев. Довод о том, что благословения нового завета шире ветхозаветных и потому младенцы не могут быть исключены из знака, есть аргумент от аналогии, а не от текста. Более того, он плохо согласуется с собственным тезисом Била о новизне нового завета, в котором все, «от малого до большого», знают Господа: именно на этом строится баптистское понимание общины верующих. Кол 2:12 говорит о соединении с Христом через веру, а «обрезание нерукотворенное» не означает замены обряда обрядом. Арминианский читатель отметит и сотериологические акценты: неверующие лишены и желания, и способности угождать Богу без обсуждения предваряющей благодати, отпавшие изначально «не принадлежали» к общине, а образ бабочки, которая не может вернуться в кокон, предполагает непременное пребывание святых, тогда как предупреждения Послания к Евреям остаются без разбора как реальная возможность отпадения. Спорно для многих евангельских читателей и толкование 2 Кор 5:10 не как судилища, где оцениваются дела спасённых, а как различения истинных и ложных верующих.

Наконец, стоит отметить и некоторые композиционные недостатки. Книга, сшитая во многом из прежних статей автора, изобилует повторами, а двадцать седьмая глава при всей полезности как сводной карты механически повторяет одну и ту же схему около двадцати раз. Тематическое построение дробит корпус Павла по разным главам, экскурс о Евангелии от Иоанна в теме образа фактически пуст, Иеремия и Иезекииль в обзоре Ветхого Завета пропущены, раннеиудейские тексты от Кумрана до поздних мидрашей нередко приводятся без различения эпох, а новая перспектива на Павла в главе об оправдании сознательно не обсуждается. Слава Божия, объявленная конечной целью всего сюжета, получает лишь несколько страниц, в основном заимствованных у Пайпера, а учение о Боге, благодати, вере, избрании и молитве, по признанию автора, остаётся за пределами книги. Встречаются и досадные описки в ссылках, заметные именно в труде, построенном на точности аллюзий. Однако эти замечания не отменяют главного. Труд Грегори Била — монументальное и глубоко благочестивое исследование, которое учит читать Библию как одну историю одного Божественного Автора, видеть во Христе последнего Адама и начало нового творения и жить в силе Его воскресения. Читатель, не разделяющий амилленаристских и пресвитерианских выводов автора, получит от диалога с ним, быть может, наибольшую пользу: книга заставляет точнее формулировать собственные убеждения, заново продумывать связь Заветов и глубже понимать, что последние дни уже начались, а их завершение ещё впереди.