Бецольд - История Реформации в Германии - 2 тома

Двухтомная «История Реформации в Германии» Фридриха фон Бецольда принадлежит к тем классическим трудам, которые давно перестали быть последним словом науки, но не утратили значения памятника и образца исторического синтеза. Книга вышла в Германии в 1890 году под заглавием «Geschichte der deutschen Reformation» в составе знаменитой серии «Всеобщая история в отдельных монографиях», которую издавал Вильгельм Онкен, и по замыслу должна была дать широкому образованному читателю целостную картину одной из решающих эпох немецкой истории. Время её создания важно для понимания тона и выводов: это Германия Второго рейха, недавно объединённая под прусским главенством, только что пережившая Культуркампф, то есть острейшее противостояние государства и католической церкви. В те же годы католический историк Иоганнес Янссен выпускал многотомную «Историю немецкого народа с конца Средних веков», где Реформация представала разрушительницей цветущей средневековой культуры, и Бецольд постоянно, порой открыто, порой без называния имени, полемизирует с этой концепцией. Русский перевод, вышедший в 1900 году в Петербурге в издании Л. Ф. Пантелеева, сделал доступным для отечественного читателя одно из самых подробных и документально насыщенных изложений немецкой Реформации, какие вообще существовали тогда на русском языке, и для русскоязычного евангельского читателя, долгое время лишённого серьёзной литературы о собственных исторических корнях, эта книга до сих пор остаётся редким по полноте источником сведений.

Фридрих фон Бецольд (1848–1928) был видным немецким историком, профессором в Эрлангене, а затем в Бонне, специалистом по позднему Средневековью и эпохе Возрождения, автором исследований о короле Сигизмунде и гуситских войнах. Этот исследовательский опыт заметен на каждой странице: гуситское движение, Виклиф, табориты и чешские братья занимают у него непривычно большое место, а связь чешской революции с немецкими событиями XVI века становится одной из несущих линий всего повествования. Бецольд сформировался в русле немецкой критической историографии, у истоков которой стоял Ранке, и ведёт с Ранке непрерывный диалог, то принимая его формулы, то оспаривая их на основании новых источников. Главная проблема, которую ставит автор, может быть сформулирована так: каким образом религиозный переворот, начавшийся как освобождение совести отдельного человека от иерархического посредничества, оказался неразрывно сплавлен с социальной революцией, княжеским партикуляризмом и большой европейской политикой, и почему в итоге он завершился не национальным обновлением Германии, а территориальными государственными церквами и компромиссом 1555 года. Метод автора состоит в культурно-социальном синтезе: политическая история, экономика, право, быт, народная религиозность, литература и искусство сплетаются у него в единую мозаику, сложенную из хроник, проповедей, сатир, летучих листков, народных песен, дипломатических депеш и статистических подробностей.

Первая книга первого тома целиком посвящена Германии накануне Реформации, и уже во введении автор разворачивает всю средневековую историю отношений церкви и государства как пролог к грядущему перевороту. Тень Римской империи пережила её саму, рядом с империей Каролингов и Штауфенов выросла папская церковь, которая после гибели Штауфенов достигла вершины могущества и замкнула свою систему инквизицией. Центральный диагноз введения сформулирован богословски: в общем сознании церковь отождествилась с Царством Божьим, освободила мирянина от необходимости лично искать спасения и тем самым закрыла ему всякий иной путь общения с вечностью, так что клир образовал как бы особую церковь внутри церкви. Отсюда автор выводит централизацию курии, торговлю благодатью, магическое понимание таинств, сокровищницу заслуг и упадок клира. Оппозицию он делит на евангелическую, к которой относит вальденсов, и спекулятивно-пантеистическую, а подлинным предшественником Лютера называет Виклифа, признавшего единственной нормой веры Библию и передавшего её народу на родном языке. Схизма и провал соборного движения доказали, что Рим не способен реформироваться собственными силами, а ренессансное папство превратилось в итальянскую династию. Введение завершается программной формулой, в которой сосредоточен весь идейный замысел книги: «Опаснее итальянских походов самых могущественных императоров, разрушительнее подкрадывающегося постепенно яда гуманистического язычества, было для всесилия иерархии пробуждение немецкой совести».

Следующие главы вводной книги рисуют государственный и общественный фон этого пробуждения. Бецольд показывает, как связь немецкого королевства с империей обрекла Германию служить недостижимому идеалу, пока территориальные князья становились союзниками пап, как Золотая булла оформила превращение монархии в олигархический союз курфюрстов, как экономическая революция XIII века, переход к денежному хозяйству и расцвет городов создали прообраз нового государства, которое затем присвоили князья. Рецепция римского права, по его мысли, шла сверху вниз и служила княжескому абсолютизму, а юристы нивелировали сословные различия в пользу господ. Глава об обществе соединяет картину торговых домов Фуггеров и Вельзеров, цехового строя, грубых нравов и городской роскоши с трезвым анализом положения крестьянства: автор предостерегает от обобщений и признаёт благосостояние XV века, но показывает и наступление господ на общинные угодья, и закрепощение, и рост взаимной ненависти сословий, в которой уже просвечивает призрак социальной революции. Очерк дома Габсбургов и неудавшейся имперской реформы Бертольда Майнцского подводит к выводу о том, что Германия смешивала отсутствие всякого государственного устройства со свободой как раз тогда, когда религиозное брожение достигло высшей точки.

Особенно важны для богословского читателя главы о положении церкви и о народной религии. Механика поборов курии, торговля бенефициями, аристократизация капитулов, неграмотность низшего клира и частичный характер монастырских реформ описаны с обилием подробностей, но главная мысль автора глубже простого обличения: гнева налогоплательщика и патриота было недостаточно, чтобы разорвать освящённые цепи, требовалась возбуждённая совесть, а монастырский реформизм XV века имел с Реформацией так же мало внутреннего родства, как перемена цвета клобука. Не менее трезв и тезис о территориальных церквах: задолго до Лютера князья добились от курии контроля над церковью в своих землях, и лютеранские государственные церкви оказались не новой идеей, а последовательным развитием давно существовавших начатков. Глава о народной религии признаёт парадокс эпохи, когда при всех жалобах религиозность немцев была необычайно сильна и даже внутренне тепла, но лихорадочна и болезненна. Механизация благочестия, братства как своеобразное страхование спасения, исчисление молитв, индульгенции на тысячелетия, гигантские собрания реликвий Фридриха Мудрого и Альбрехта Майнцского, вытеснение Христа-Судии Марией как источником благодати складываются в картину, где отношение между грехом и милостью сводится к арифметической задаче. Завершающая книгу глава о реформе и ереси показывает, что дореформационная проповедь была скудна, что немецкая Библия существовала, но церковь решительно противилась её свободному чтению, а мистики, братья общей жизни, Вессель Гансфорт и Иоганн фон Везель, сами того не сознавая, работали на падение старого порядка. Апокалиптические пророчества, ожидание императора-освободителя, «Реформация императора Сигизмунда», крестьянские союзы Башмака и проповедь Ганса Бёгейма из Никласгаузена образуют революционную традицию, в которой божественное право противопоставлено историческому.

Собственно история Реформации начинается с европейского пролога: смерть Максимилиана, обширный очерк Испании, Франции, Англии и итальянских войн, Пятый Латеранский собор с его пустыми реформационными декретами и, наконец, избрание Карла V, которое Бецольд описывает как продажу императорской короны с публичного торга на деньги Фуггеров. Глава о Возрождении и гуманизме понимает Ренессанс не как воскрешение античности, а как переход к новому миросозерцанию, основанному скорее на вере в человека, чем в Бога. Здесь дан уничтожающий портрет поздней схоластики, характеристика робкого немецкого христианского гуманизма, спор Рейхлина с кёльнскими доминиканцами, синкретические вольности Муциана и Цельтиса и большой очерк Эразма. Эразм для Бецольда есть Вольтер Возрождения, искренне стремившийся к философии Христа, требовавший Библии на родном языке для пахаря и издавший греческий Новый Завет, но сводивший догматы к минимуму и свободно обращавшийся с текстом Писания. Итог главы богословски точен: гуманизм смешал богословие с религией и не мог утолить страстной жажды уверенности в спасении, которую не успокоили и бесчисленные обрядности позднего Средневековья.

Глава о Лютере открывается тезисом, что общеевропейское религиозное недовольство лишь в Германии дало электризующий взрыв, потому что там им были проникнуты низшие и бедные, трудящиеся и обременённые. Портрет реформатора выдержан в национально-романтическом духе: Лютер изображён героем воли, а не мыслителем или эстетом, человеком, который, подобно Колумбу, не предвидел последствий своего дела. Уход в монастырь автор объясняет не столько обетом во время грозы, сколько давним сознанием греховности и суровым воспитанием, а монастырский кризис связывает с номиналистическим образом Бога как самодержавного властелина и с пелагианским по существу учением об оправдании делами, которое побуждало к бесплодным усилиям заслужить милость. Избавление пришло через Штаупица, открывшего Лютеру образ Христа, приносящего утешение, а не страх, и через понимание покаяния как перемены образа мыслей. Бецольд подчёркивает постепенность этого перелома, противопоставляя его экстатическому обращению Лойолы, и честно оговаривает, что учение об оправдании верой имело средневековых предшественников, а новым было то, что оно стало основанием целого миросозерцания. Догматико-исторический разбор индульгенций, сбалансированная оценка Тетцеля, который не выходил за рамки официального учения, анализ девяноста пяти тезисов, Лейпцигский диспут с признанием непогрешимости одного лишь Писания и программные сочинения 1520 года подводят к выводу автора: для Лютера дело было не в злоупотреблениях, а в самом учении.

Разбор «Вавилонского пленения церкви» и трактата «О свободе христианина» показывает двойственность реформационного переворота: Лютер оставляет три таинства, отвергает пресуществление и жертвенный характер мессы, а всеобщее священство уравнивает труд крестьянина и хозяйки дома со священнейшими делами монаха. Сожжение буллы у Эльстерских ворот, культ Лютера в народной гравюре, программы Гуттена и Зиккингена ведут к Вормсскому сейму, который написан как одна из вершин книги. Бецольд даёт здесь, быть может, самую глубокую свою формулу о драме эпохи: «Едва ли когда либо стояли лицом к лицу два таких неравных противника, как тогда молодой император и еретик-монах в Вормсе. Оба были настоящими сынами своего времени, бесспорно оба смотрели на интересы религии, как на высшие и важнейшие интересы человеческого бытия — и тем не менее этих людей отделяла такая же непроходимая пропасть, как если бы между ними лежали века». Показательна научная трезвость автора: он приводит ответ Лютера о совести, пленённой словом Божьим, с заключительной краткой молитвой о Божьей помощи, но не повторяет легендарных слов о том, что реформатор стоит на своём и не может иначе, и доказывает, что упоминание о единодушном одобрении эдикта сеймом не соответствует истине.

Дальнейшие главы первого тома прослеживают Вартбургский плен и перевод Нового Завета, язык которого сложился из саксонского канцелярского наречия и живой речи матери в доме и простого человека на рынке, причём автор не умалчивает и о субъективной критике канона, когда Лютер отверг послание Иакова и усомнился в боговдохновенности Откровения. Виттенбергские беспорядки, Карлштадт, цвиккауские пророки и возвращение Лютера с проповедями Invocavit, где он принципиально отказывается от принуждения в делах веры, определили, по Бецольду, консервативный характер лютеровской Реформации, хотя тут же автор упрекает реформатора в полном отсутствии организаторского таланта, свойственного Кальвину или Лойоле. Распространение нового учения показано как весенний посев в городах, где первыми выступили монахи-августинцы, а социальной опорой стало бюргерство; рядом стоят брюссельские мученики, Генрих Цютфенский, женщины-исповедницы вроде Аргулы фон Грумбах. Разрыв с гуманизмом завершается спором Эразма и Лютера о свободе воли, в котором Бецольд видит объявление войны гуманизму со стороны Реформации, совершённое ради того, чтобы бедные и малые, измученные совестью, могли вступить в свои права. Глава об имперском правлении и рыцарстве рассказывает о Нюрнбергских сеймах, покаянной инструкции Адриана VI, гибели Зиккингена и Гуттена, а трактат «О светской власти» с его учением о божественном установлении власти и пределах её в делах веры подводит к самой взрывоопасной теме тома.

Глава о Крестьянской войне открывается тезисом, который Бецольд считал бесспорно доказанным: «Величайшее из народных движений, какое до сих пор отметила история немецкого народа, вызвано было не религиозными, а исключительно социальными побуждениями. В настоящее время нет уже никакого сомнения относительно этого факта, и никто не имеет ни права, ни основания возвращаться к прежнему упреку, что реформация вызвала крестьянскую войну». Евангельская фразеология восставших сравнивается с философскими лозунгами Французской революции, которые прикрывали экономические и социальные желания, и автор настаивает, что евангелие крестьян почти ничего общего не имело с евангелием Лютера. На широком сравнительном фоне Жакерии и английского восстания 1381 года разобраны экономические причины, астрологическое ожидание потопа 1524 года, проповедь Карлштадта в Орламюнде, мирских проповедников и противников десятины, и прежде всего Томаса Мюнцера с его учением о внутреннем слове, избранниках и праве истреблять безбожников. Подробно изложены Двенадцать статей, причём Бецольд признаёт, что их огромное влияние держалось именно на библейской аргументации. Важно и честное наблюдение о том, что в жестокости господа превзошли крестьян, а религиозный фанатизм у южногерманских повстанцев играл незначительную роль.

Второй том, озаглавленный «Карл V и протестантство», начинается историософским размышлением о трагедии личности, борющейся с духом своей эпохи: Карл V предстаёт последним средневековым императором, чей полутеократический универсализм был анахронизмом, а стремление ко всемирной монархии сплотило против него Европу и тем позволило Реформации укорениться. Итальянские войны, Павия, Мадридский мир, Коньякская лига и разграбление Рима в 1527 году, когда ландскнехты провозглашали Лютера папой, рассказаны с драматическим размахом. Следующая глава богословски, пожалуй, самая содержательная во втором томе: она показывает путь от идеала свободной общины, которая сама судит учение и избирает пастора, к государственной церкви, где князья стали епископами по нужде. Бецольд вслед за Дёллингером повторяет, что Лютер мог основать религию, но не церковь, и всё же стал её невольным основателем; он описывает секуляризацию, визитации, «Немецкую мессу», общинное пение, школы и даёт высочайшую оценку Малому катехизису как непревзойдённо сжатому и общепонятному изложению основ христианства. Шпейерские сеймы 1526 и 1529 годов и Протестация, где князья и города ссылаются на Божие повеление и совесть, завершают рождение немецкого протестантства.

Глава о Цвингли и Филиппе Гессенском открыто выдаёт симпатии автора. Цвингли представлен гуманистом без душевных мук Лютера, патриотом, противником наёмничества, а его богословие с толкованием глагола в словах установления как указания на знак, с мягким учением о первородном грехе и надеждой на спасение добродетельных язычников названо почти современным миром идей. Вместе с тем Бецольд не скрывает, что цюрихская Реформация обернулась слиянием церкви и государства с теократическим оттенком и стеснением совести. Марбургский коллоквиум с написанными Лютером мелом на столе словами установления Вечери и отказом Лютера признать братство с людьми иного духа оценён двойственно: это и величие непреклонности, и первая большая трещина в здании Реформации. Анализ Аугсбургского исповедания подчёркивает дипломатические умолчания Меланхтона, резко осуждает его заискивание перед легатом и противопоставляет колебаниям богословов твёрдость мирян-князей. Здесь же приведены слова Лютера, которые автор считает ключом к последующей истории: «Да будет проклята до самой бездны ада любовь, которая сохраняется в ущерб и во вред истинному учению; перед ним все должно тотчас же уступать, будь то любовь, апостол, ангел с небеси и все, что бы там ни было», и сразу за ними вердикт Бецольда о том, что в этом проклятии заключается печальная судьба Реформации в Германии. Гибель Цвингли при Каппеле превращает Шмалькальденский союз в чисто лютеранский и княжеский.

Глава о так называемом блестящем периоде протестантства в тридцатые годы XVI века показывает, насколько выживание Реформации зависело от переменчивой игры политических обстоятельств, от турецкой угрозы и соперничества императора с папой; сюда вплетены экскурсы о Франции, о Кальвине, о государственной церкви Генриха VIII, о Виттенбергской конкордии и Шмалькальденских статьях. Совершенно особое место занимает глава об анабаптистах, которая для евангельского читателя баптистской традиции, вероятно, интереснее всей книги. Она открывается признанием, в котором автор как бы предъявляет Реформации её собственное первоначальное обетование: «Немецкая реформация явилась в мир как возрождение христианства, как возвращение к первоначальному и существенному. Против освященного древностью правового порядка видимой церкви она выставила еще более древнюю христианскую свободу, на место принуждения к вере — право каждого отдельного человека на самостоятельное толкование священного писания, на место неизменно установленного иерархического града Божия — „единение сердец в единой вере“». Реформаторы, по Бецольду, отступили от этих идеалов, а анабаптизм оказался живучим элементом, семена которого, занесённые в Англию, дали движение индепендентов. Автор подчёркивает нравственное превосходство анабаптистов над распущенными евангеликами, их стремление к святой общине, глубоко сочувственно передаёт мартирологию гонимых, приговор утопленного в Цюрихе Манца и улыбку юной девушки перед казнью водой, отмечает, что одобряли казни Лютер и Меланхтон и лишь Филипп Гессенский не проливал крови. Мюнстерская катастрофа с её многоженством и общностью имущества объяснена не одним безумием, а родством с апокалиптическим настроением всей эпохи и жестокостью гонений, а Менно Симонс назван очистителем и собирателем движения. Отдельного внимания заслуживает наблюдение автора, что лютеранская и реформатская церкви отвергли истинно древнехристианский хилиазм как иудейское лжеучение лишь из противоречия эсхатологическим увлечениям анабаптистов, тогда как сам Лютер жил живым ожиданием грядущего на облаках Сына Человеческого.

Последние главы второго тома посвящены упадку и разгрому Шмалькальденского союза. Борьба из-за Дании и очерк скандинавских реформаций позволяют автору провести важное сравнение: в Швеции и Англии римская церковь пала против воли простого народа, тогда как в Германии простонародье само было готово поднять руку на Рим. Регенсбургский коллоквиум 1541 года, несмотря на соглашение об оправдании, окончательно показал, что за тонкостями спорных догматов стоят два в корне различных и непримиримых направления ума. Двоебрачие Филиппа Гессенского автор называет самым тёмным пятном немецкой Реформации и видит глубочайшую безнравственность этого дела в совете богословов обманывать свет. Затем следуют Кёльнская реформация Германа фон Вида, упущенная, по мнению автора, из-за догматической непреклонности позднего Лютера, сбалансированный экскурс об итальянском евангелизме и католической реформе, созыв Тридентского собора и смерть Лютера, которую Бецольд, при всей своей критике, завершает словами благоговения: «Так скончался великий освободитель, все еще со словами борьбы на устах и со смиренной детской надеждой на своего Спасителя… Историческое величие Мартина Лютера, разрушившего единовластие римско-католической церкви на западе, ни мало не пострадает от этого; оно выше всякой хулы, как выше оно и всяких прикрас». Шмалькальденская война, проигранная при всех преимуществах протестантов из-за бездарности вождей и измены Морица Саксонского, Мюльберг, Аугсбургский Интерим с его возвратом обрядов, Лейпцигский интерим и протест Флация, восстание князей, Пассау и Аугсбургский религиозный мир 1555 года с его духовной оговоркой и принципом cuius regio, eius religio завершают повествование. Сквозной итог всей книги звучит горько: освобождение умов от Рима оказалось неотделимо от независимости князей, а будущее протестантства было куплено ценой отказа от преобразования империи.

Для кого же этот труд сегодня может быть полезен. Прежде всего для преподавателей и студентов церковной истории, которым он даёт не схему, а живую, насыщенную именами, датами и источниками ткань эпохи, где богословские споры видны в их реальной политической и социальной среде; немногие русскоязычные книги позволяют так подробно проследить, например, ход сеймов от Вормса до Аугсбурга или историю Двенадцати статей. Пасторам и проповедникам книга полезна иначе: она показывает цену, которую Реформация заплатила за союз с государством, превращение свободной общины в консисторию, соблазн применить меч к инакомыслящим, нравственное падение вождей, когда истина приносилась в жертву политике, и тем самым служит серьёзным уроком для всякой церкви, стоящей перед искушением власти. Для евангельских христиан баптистской традиции особенно ценны страницы о дореформационной Библии на народном языке, о всеобщем священстве и избрании пастора общиной, о сочувственно изображённых анабаптистских мучениках, а для читателей, разделяющих арминианское понимание благодати, интересен материал о споре Эразма и Лютера, об учении Денка о свободе воли и о постепенном отходе Меланхтона от строгого предопределения. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга даёт трезвый противовес как протестантской агиографии, так и католической апологетике. Специалисты по истории Германии найдут здесь образцовый пример национал-либеральной историографии конца XIX века, которая сама стала предметом исследования. Вместе с тем читатель без исторической подготовки может утомиться обилием дипломатических подробностей, особенно в главах об итальянских войнах и датских делах.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Первая из них состоит в широте синтеза: Реформация показана как явление всей культуры, где проповедь Лютера неотделима от цен на хлеб, рецепции римского права, торгового капитала, народной песни и гравюры, и именно эта многомерность сделала труд Бецольда классическим. Вторая заключается в честности историка по отношению к своим: протестант по убеждениям, он не скрывает ни грубости Лютера, ни его произвола в отношении канона, ни одобрения казней анабаптистов, ни бесчинств протестантских войск в Брауншвейге, ни двоебрачия ландграфа, ни малодушия Меланхтона, ни грабежа церковных имуществ, и при этом справедлив к Адриану VI, Контарини, Полю, к искренности веры Карла V и к доводам католических исследователей там, где они правы. Третья сильная сторона связана с источниковой основой: депеши Алеандра и Кампеджи, письма Буцера, летучие листки и памфлеты дают картину событий изнутри, а многие легенды, от чернильного пятна на Вартбурге до знаменитых слов в Вормсе и звона монеты Тетцеля, автор последовательно отделяет от фактов. Наконец, Бецольд глубоко понимает, что Реформация была спором о вероучении, а не о злоупотреблениях, тщательно отделяет моральную реформу соборов и братьев общей жизни от догматической Реформации, основанной на самостоятельной критике церковного учения, и сознаёт непримиримость двух миросозерцаний, отвергая эразмианские мечтания о простом соглашении. Его тезис о дореформационных корнях территориальной церкви и вывод о консервативном характере лютеранства после проповедей Invocavit сохраняют силу и сегодня.

Однако именно с богословской точки зрения книга вызывает серьёзные возражения. Главное из них касается соотношения духовного и социального в объяснении Реформации. Бецольд постоянно колеблется между идеалистическим языком пробуждённой совести и почти материалистическим утверждением, что без экономической и социальной революции нельзя было ждать Реформации, и это напряжение в книге так и не снимается. Учение об оправдании верой, которое было сердцем всего движения, изложено у него скорее как переживание, чем как догмат: богословский смысл открытия праведности Божией в Послании к Римлянам, вопрос о вменённой праведности, различение закона и Евангелия остаются в тени психологических объяснений, а тридентский декрет об оправдании и Регенсбургская формула о двойной праведности рассматриваются лишь в их политических последствиях. Искушения Лютера сведены к полутелесным и полудушевным припадкам, вера в дьявола представлена как пережиток, а поздние споры о таинстве названы бесплодным миром догматических споров. Евангельский читатель, для которого принцип sola scriptura и sola fide составляет не культурный эпизод, а существо христианской веры, вправе сказать, что автор видит величие Лютера как освободителя совести, но гораздо хуже понимает Лютера как свидетеля Слова. Показательно, что идеалом для Бецольда служит ранний Лютер, будто бы стоявший выше сковывающих слов и символов, то есть Лютер, прочитанный глазами либерального протестантизма XIX века, тогда как конфессиональное лютеранство изображается как упадок, а антитринитарии и спиритуалисты едва ли не как прогресс мысли.

Сходным образом спорна и трактовка Крестьянской войны. Утверждение об исключительно социальных побуждениях опровергается собственным материалом автора: он сам признаёт, что влияние Двенадцати статей держалось на библейской аргументации, что лозунг божественного права менял содержание требований и что легитимацию крестьяне получили от проповедников. Позднейшая историография, прежде всего работы Петера Бликле о революции простого человека, увидела в божественном праве содержательное ядро движения, а не внешнюю оболочку, и в этом отношении книга заметно устарела. Двойственно и изображение радикалов. Мюнцер и Карлштадт патологизированы, их пневматология, учение о внутреннем слове и эсхатология разобраны поверхностно. В оценке анабаптистов Бецольд проявляет редкую для своего времени объективность, отказываясь отождествлять мирных братьев с Мюнстером и с сочувствием рисуя их мученичество, однако его основная концепция, выводящая анабаптизм из возрождённого монашеского аскетического идеала, недооценивает библейский корень движения: крещение по вере, понимание церкви как общины возрождённых, отделение церкви от государства и принцип свободы совести вырастали прежде всего из прямого чтения Нового Завета. После исследований Гарольда Бендера, Джорджа Уильямса и многих других историков радикальной Реформации картина стала гораздо дифференцированнее, а Мюнстер воспринимается не как логическое следствие анабаптизма, а как его трагическое искажение в условиях гонений и апокалиптического возбуждения. Замечание о хилиазме, ценное для читателя премилленаристских взглядов, тоже аргументировано односторонне: отказ западной церкви от раннехристианского ожидания тысячелетнего царства начался задолго до XVI века, у Оригена и особенно у Августина, и статья Аугсбургского исповедания против иудейских мнений лишь закрепила давнюю традицию.

Не менее серьёзна национальная тенденциозность книги. Лютер у Бецольда воплощает чистую немецкую кровь и германский индивидуализм, испанцы названы христианскими мусульманами, романские народы описаны через этнические стереотипы, характер Карла V объясняется материнской кровью, Московское государство мимоходом объявлено наследственным врагом западной культуры, а финал книги с надеждой на новую Германскую империю обнажает телеологию малогерманского национального государства. Для современного читателя этот язык не просто устарел, но и требует ясного нравственного отмежевания. В той же перспективе симпатия к Цвингли в евхаристическом споре сопровождается полным невниманием к христологическому обоснованию лютеранской позиции, а экзегеза спорных слов установления не обсуждается по существу. Католическая реформа в итоге сведена к реставрации и реакции, номинализм изображён по Ричлю как пелагианская религия Бога-деспота, без той тонкости, которую внесли позднее исследования Хейко Обермана, происхождение индульгенций из германского выкупного права подано как факт, а некоторые полемические топосы, вроде права первой ночи или куриальных такс за отпущение грехов, воспроизведены без необходимой оговорки. Встречаются и фактические неточности в датах, отчасти, видимо, принадлежащие переводу. Наконец, повествование местами перегружено дипломатической хроникой, слабо связанной с немецкой Реформацией, а моральные эпитеты порой заменяют анализ.

При всех этих оговорках «История Реформации в Германии» Бецольда остаётся трудом, к которому стоит обращаться, понимая его природу. Как историографический источник книга устарела во многих частностях и в ряде общих концепций, и её нельзя читать без поправок, которые внесла наука XX века. Но как синтез, связывающий в одно повествование позднесредневековое благочестие, социальный кризис, гуманизм, богословский переворот, крестьянскую революцию, рождение государственных церквей и европейскую политику, она по-прежнему почти не имеет равных на русском языке. Для евангельского читателя её главный урок, быть может, состоит в том, что сам автор, не ставя перед собой богословских задач, показал напряжение, пронизывающее всю немецкую Реформацию: между обетованием свободы совести и единения сердец в единой вере, с одной стороны, и мечом князей, проклятием любви ради чистоты учения и гонениями на тех, кто хотел довести возвращение к Новому Завету до конца, с другой. Читать эту книгу полезно именно так, отделяя ценный исторический материал от национал-либеральных оценок и восполняя то, что историк конца XIX века не увидел: что сила Реформации заключалась не только в пробуждении совести, но прежде всего в заново услышанном Евангелии благодати.