Беда Достопочтенный - Церковная история народа англов

Когда около 731 года монах нортумбрийского монастыря Ярроу Беда завершал пятую книгу своей «Церковной истории народа англов», он, по всей видимости, не считал её главным делом жизни: в перечне собственных трудов, которым заканчивается сочинение, «История» стоит после длинного ряда комментариев на Священное Писание. Тем не менее именно эта книга сделала его отцом английской истории, а позднейшее церковное предание поставило его в один ряд с учителями Церкви. Петербургское издание 2001 года в серии Pax Britannica, подготовленное В. В. Эрлихманом, стало первым полным русским переводом памятника. До этого русский читатель знал его лишь по отрывкам в хрестоматиях. Перевод сделан с латыни по изданию Б. Колгрейва, снабжён обширными примечаниями, итоговой статьёй переводчика «Отец английской истории», библиографией и указателем, а также пятью приложениями: дополнениями поздних переписчиков к сочинению Беды, письмом Беды епископу Эгберту, письмом его ученика Кутберта о болезни и смерти учителя, историческим разделом трактата Гильдаса «О разорении Британии» и выдержками из «Англосаксонских хроник» до 750 года. Позднее этот перевод вошёл в расширенный том исторических сочинений Беды (М., 2022), где к нему прибавлены другие труды. Однако небольшая книга 2001 года сохраняет самостоятельную ценность: в ней «История» читается как цельное произведение, окружённое лишь теми текстами, которые непосредственно обрамляют её с обеих сторон, то есть её источником и её продолжением.

Чтобы понять замысел Беды, нужно увидеть богословскую задачу, которую он перед собой ставил. Он писал о народе, жившем, по его собственному выражению, у самого края света, и о Церкви, возникшей из встречи трёх разных христианских традиций: римской миссии, посланной папой Григорием Великим, ирландского монашества, пришедшего с Ионы, и бриттского христианства, уцелевшего после германского завоевания. Беде предстояло показать, как этот окраинный и разнородный мир вошёл в единую вселенскую историю спасения, и сделать это так, чтобы рассказ о прошлом стал наставлением для настоящего. Его образец очевиден: Евсевий Кесарийский, который в латинском переводе Руфина дал Западу саму модель «церковной истории» как продолжения Деяний апостолов. Рядом с ним стоит традиция всемирной хроники Орозия и Проспера, где всё происходящее размечено по годам и подчинено единому провиденциальному замыслу. Метод Беды выражен уже в предисловии, обращённом к нортумбрийскому королю Кеолвулфу. История для него есть прежде всего школа нравственного выбора: «Ведь если история повествует о добрых деяниях добрых людей, то вдумчивый ее слушатель побуждается подражать добру; если же она говорит о злых делах нечестивцев, то религиозный и набожный слушатель или читатель ее учится беречься от того, что есть зло и порок, и следовать тому, что признается добрым и угодным Богу». В том же предисловии Беда с редкой для раннего Средневековья обстоятельностью называет своих информаторов: кентского аббата Альбина, лондонского священника Нотельма, который привёз копии папских писем из римских архивов, епископа Даниэля, братию Ластингема, аббата Эси и многочисленных нортумбрийских очевидцев. Ссылаясь на истинный закон истории, он просит не вменять ему в вину погрешности против истины, если они найдутся в рассказах, записанных с чужих слов. Это соединение назидательной цели с почти документальной добросовестностью и определяет весь облик книги.

Первая книга начинается с описания Британии и Ибернии, их народов и языков. Все эти языки, замечает Беда, объединены латынью, языком Писания. Затем следует римский период: походы Цезаря и Клавдия, легенда о британском короле Луции, просившем папу Элевтерия о крещении, и гонение Диоклетиана, которое дало острову первого мученика Альбана. Страсти Альбана, укрывшего гонимого клирика и вышедшего к палачам в его плаще, написаны как классическое мученичество с чудесами расступившейся реки и пробившегося на холме источника. Обратившийся воин, казнённый без крещения, по слову Беды, омылся собственной кровью, то есть принял крещение мученичеством. Главы о пелагианстве и о двух миссиях Германа Осерского открывают важнейшую для автора тему благодати. Бритт Пелагий, по выражению Беды, дерзко восстал против милости Божией, а Герман побеждает его последователей сначала в диспуте, затем чудесами и, наконец, бескровной победой, когда враги бегут от трижды возглашённого пасхального клича аллилуйя. Дальнейший рассказ о распаде римской власти, нашествиях пиктов и скоттов, письме бриттов к Аэцию и призвании саксов почти целиком построен на Гильдасе. Отсюда и пророческий тон: германское нашествие изображено как мщение Божье за грехи всех сословий, подобное халдейскому огню над Иерусалимом. К неописуемым преступлениям бриттов Беда прибавляет ещё одно, для него решающее: они не возвестили веру своим новым соседям. Поэтому Бог, по его словам, послал к англам лучших вестников истины, и с двадцать третьей главы начинается собственно история обращения.

Миссия Августина 596 года описана с тонким чувством психологической правды. Монахи пугаются на полпути, а Григорий ободряет их письмом. Кентский король Эдильберт принимает пришельцев под открытым небом, опасаясь колдовства. Миссионеры входят с серебряным крестом и образом Спасителя, с пением литании. Король отвечает с осторожной терпимостью: учение ново, но проповедовать его можно. Принимая крещение, он никого не принуждает следовать за собой, ибо учителя объяснили ему, что служение Христу должно быть добровольным. Богословским средоточием первой книги служат «Ответы Григория» на вопросы Августина. Это своего рода пастырская казуистика молодой церкви: как делить церковные доходы, как соединять разные литургические обычаи, как наказывать святотатца, какие браки запрещены, можно ли крестить беременную и входить в храм после родов. Ответы Григория поражают внутренней свободой. Он снимает ветхозаветные запреты ритуальной нечистоты христологически и через этику сердца, ссылаясь на кровоточивую женщину и на слово о том, что оскверняет не входящее в уста. При этом в оценке супружеской близости полностью сохраняется августиновский пессимизм. Здесь же Григорий даёт классическую схему грехопадения: внушение, услаждение и согласие, где семя греха лежит во внушении, рост в услаждении, а зрелость в согласии воли. Ещё знаменитее письмо Григория аббату Меллиту, которое переворачивает прежнее распоряжение уничтожать капища: храмы идолов надлежит не разрушать, а окропить святой водой и обратить в церкви, жертвенные пиры заменить праздниками у храмов, ибо «невозможно в один миг лишить всего их неподатливые умы. Человек, намеревающийся взойти на вершину, карабкается по уступам вместо того, чтобы перепрыгивать через них». Этот текст на века стал хартией миссионерской аккомодации. Рядом с ним стоит другое письмо, где Григорий предостерегает Августина от гордости дарованными ему чудесами, напоминая, что чудо даётся ради спасаемых, а не ради чудотворца. Книга завершается рассказом о язычнике Этельфриде Нортумбрийском, которого Беда сравнивает с хищным волком из пророчества о Вениамине, чьи победы над бриттами Беда описывает почти с одобрением.

Вторая книга открывается пространной похвалой Григорию, которого Беда называет апостолом англов. Беда говорит о его монашеском образе жизни на папском престоле, о «Моралиях на Иова», о полемике с Евтихием Константинопольским о телесности воскресения, о терпеливо переносимых болезнях. Здесь же приведено предание о юношах-рабах на римском рынке, игра слов Angli и angeli, которую автор осторожно передаёт как рассказ старших. Следующая глава принадлежит к самым тяжёлым в книге. На встрече у Дуба Августина бриттские епископы отказываются принять римскую Пасху и римский обряд крещения и не соглашаются проповедовать англам. По совету отшельника они испытывают смирение Августина тем, встанет ли он им навстречу, а он не встаёт. Августин пророчит им гибель от рук англов, и вскоре Этельфрид избивает около тысячи двухсот бангорских монахов, пришедших молиться за своё войско. Беда видит в этом исполнение пророчества и называет бриттов народом еретиков, и даже комментатор не удерживается от упрёка автору в странном для святого злорадстве. Затем повествование возвращается в Кент. Король Эдбальд отступает от веры и вступает в брак с мачехой, и миссия едва не рушится. Архиепископ Лаврентий, собравшийся бежать, получает во сне бичевание от апостола Петра и показывает королю следы ударов, и Эдбальд обращается.

Центральная линия второй книги посвящена Нортумбрии и королю Эдвину. Его брак с христианкой Эдильбергой заключается на условии свободы веры, епископ Паулин сопровождает королеву на север, а папа Бонифаций шлёт письма королю и королеве, напоминая, что неверующий муж освящается женою верующею. Обращение самого Эдвина подготовлено таинственным видением в изгнании и завершается советом знати, где звучит, быть может, самое знаменитое место всей книги. Один из советников сравнивает человеческую жизнь с полётом воробья, который зимой влетает в освещённый пиршественный зал и тут же вылетает обратно во тьму: «Такова и жизнь людская, и неведомо нам, что будет и что было прежде. Если новое учение даст нам знание об этом, то нам следует его принять». Языческий жрец Койфи сам садится на жеребца, берёт копьё и оскверняет святилище, которому служил. В этой сцене сплетаются экзистенциальный вопрос о смысле жизни и смерти, разочарование в старых богах, которые ничего не дали своим служителям, и вполне земной расчёт. Беда передаёт всё это без нажима, позволяя читателю увидеть, сколь многослойным было обращение целого народа. Пасха 627 года, крещение Эдвина в Йорке, массовые крещения Паулина в реках Глен и Суейл и поговорка о мире при Эдвине, когда женщина с младенцем могла пройти весь остров, рисуют короткий золотой век. Он обрывается гибелью короля при Хэтфельде в 633 году от руки язычника Пенды и христианина Кэдваллы, который, по суровому суждению Беды, был хуже язычника. Важны и включённые в книгу папские письма скоттам с изложением учения о первородном грехе и о безгрешности одного Христа. Для Беды пасхальный вопрос и вопрос о благодати связаны теснее, чем кажется современному читателю.

Третья книга, вероятно, самая любимая у читателей. Её герои — король Освальд и ирландский епископ Айдан. Освальд воздвигает деревянный крест перед битвой при Хэвенфельде, и с этого креста, по замечанию Беды, в Берниции начинается видимая церковь. Затем он просит епископа у монахов Ионы и сам переводит проповедь Айдана на язык англов. Беда подробно описывает устройство Ионы, где аббат-пресвитер стоит выше епископов, и миссии Колумбы к пиктам. Портрет Айдана написан с нескрываемой любовью: он ходит пешком, выкупает рабов, постится по средам и пятницам, обличает богатых и раздаёт всё полученное. Беда открыто противопоставляет его вялости собственного времени. Когда король Освин упрекает епископа за то, что тот отдал нищему подаренного ему королевского коня, Айдан отвечает вопросом, разве сын кобылы дороже королю, чем сын Божий. Однако Беда не был бы собой, если бы не отделил святость Айдана от его ошибки в исчислении Пасхи. Его итоговая оценка проводит различие, которое станет ключом ко всей книге: соблюдение ирландского обычая он не хвалит, но православие Айдана несомненно, ибо, как пишет Беда, «Пасху он отмечал с тем же искренним сердцем и проповедовал и учил тому же, что мы, а именно искуплению рода человеческого страданием, воскресением и восшествием на небеса единого посредника между Богом и человеком, человека Иисуса Христа». Различие между исповеданием веры и церковной дисциплиной сформулировано здесь с замечательной ясностью, хотя сам Беда, как мы увидим, не всегда ему следует.

Остальная часть третьей книги складывается из нескольких линий. Первая — посмертная слава Освальда, павшего при Мазерфельте. На месте его гибели исцеляются люди и скот, вода от омовения его костей изгоняет бесов, столп света над повозкой с мощами переубеждает монахов Бардни. Вторая — обращение остальных королевств: Уэссекса через Бирина, Восточной Англии через Феликса и короля-монаха Сигберта, который погибает в битве с одним посохом в руке, Срединных англов и Эссекса через братьев Кедда и Хада. Сюда вписаны видения ирландца Фурсея и рассказ о Сигберте Добром, убитом родичами за то, что он прощал врагов. Единственным преступлением короля, замечает Беда, было ревностное исполнение евангельских правил. Всё это ведёт к кульминации — собору в Уитби (Стренескальке) 664 года. Беда передаёт нелепость положения, когда при одном дворе Пасху справляли дважды и король праздновал её, пока королева ещё постилась. Он подробно излагает прения Колмана, который ссылается на апостола Иоанна и Колумбу, и Вилфрида, который противопоставляет двум отдалённейшим островам Рим, апостолов Петра и Павла и всю вселенную. Решение короля Освиу оказывается обезоруживающе простым: он подчиняется тому, кому даны ключи Царства, чтобы у райских врат привратник не отвернулся от него. После собора Колман уходит со своими монахами, и Беда пишет ему неожиданно тёплый эпилог, восхваляя простоту, нестяжание и непритязательность ирландского духовенства, к которому король приходил с пятью-шестью слугами только послушать проповедь.

Четвёртая книга переносит внимание с миссии на устроение церкви. Её открывает прибытие из Рима в 669 году грека Теодора Тарсийского, которого сопровождает африканец Адриан, отчасти затем, чтобы Теодор не привнёс греческих обычаев. Теодор становится первым архиепископом, которого признала вся английская Церковь. Кентерберийская школа с изучением Писания, метрики, астрономии и церковного счёта рождает поколение учеников, владевших латынью и греческим как родными языками, и Беда восклицает, что никогда англы не знали столь счастливых времён. Каноны Хартфордского синода, где утверждаются единая Пасха, стабильность клира и нерасторжимость брака, соседствуют с актами Хэтфельдского собора 679–680 годов. На нём английская церковь торжественно исповедует веру пяти вселенских соборов и Латеранского собора против монофелитства и прославляет Духа, исходящего от Отца и Сына. Рядом с этой догматической линией развёрнута агиографическая. Здесь чудеса Баркинга, смиренный Хад, закрывающий книгу и молящийся при каждом раскате грома в память о грядущем Суде, королева Эдильфрида, сохранившая девство в двух браках и найденная нетленной через шестнадцать лет после смерти, и абецедарный гимн Беды в честь девства. Особое богословское значение имеет история воина Иммы. С пленника спадают оковы в те самые часы, когда его брат-священник, считая его погибшим, служит за него мессы, и Беда выводит из этого силу евхаристической жертвы за душу и тело. Глава об аббатисе Хильде и пастухе Кэдмоне, который во сне получил дар петь на родном языке о сотворении мира и затем переложил в стихи всю священную историю от Бытия до Страшного суда, повествует о рождении английской христианской поэзии. Беда подчёркивает, что этот дар пришёл не от людей, а по милости Божьей. Пожар в двойном монастыре Колдингеме, набег короля Эгфрида на безобидных и дружественных англам ирландцев и его гибель от пиктов в 685 году снова показывают Божий суд в истории. Книга заканчивается жизнью и посмертными чудесами Кутберта, отшельника с острова Фарн, ставшего епископом против собственной воли.

Пятая книга — самая разнородная по составу. Она открывается чудесами Эдильвальда и Иоанна Беверлийского, среди которых есть богословски примечательный рассказ о юном клирике Херебальде. Узнав, что того крестил священник со столь неповоротливым умом, что ему было запрещено совершать таинство, епископ признаёт крещение недействительным и крестит юношу заново. Затем Кэдвалла, бывший гонитель, идёт в Рим, чтобы принять крещение и умереть в белых одеждах, а за ним следуют короли, слагающие власть ради монашества у гробницы апостолов. Миссия англосаксов на континенте показана как долг перед родственными германскими народами: Эгберт так и не смог отплыть, но Виллиброрд стал архиепископом фризов, а два Хевальда приняли мученичество от саксов. Сердце книги составляют три видения загробной участи. Нортумбриец Дриктельм умирает и с рассветом оживает, раздаёт имущество и уходит в Мелроз, а перед этим проводник в белом ведёт его через долину, где души мечутся между огнём и льдом, к устью геенны, затем на цветущий луг праведных и, наконец, к порогу Царства. Проводник объясняет ему смысл увиденного, и здесь Беда даёт едва ли не первое на Западе развёрнутое изображение посмертного очищения: «Долина с ужасным пылающим огнем и леденящим холодом, которую ты видел — это место, где мучаются души тех, кто пренебрег исповедью и карается теперь за грехи, совершенные прежде смертного часа. Однако все они раскаялись и исповедались, пусть и на смертном ложе, и попадут после Судного дня в Царство Небесное». Следующие два рассказа звучат как диптих об отложенном покаянии. Мерсийский воин видит крошечную книгу своих добрых дел и огромную чёрную книгу грехов и умирает в отчаянии. Ремесленник-пьяница, которого Беда знал лично, но не называет по имени, потому что в этом не было бы пользы, видит уготованное ему место в аду и отказывается каяться, потому что, как он говорит, уже поздно.

Завершение книги снова возвращает к пасхальному вопросу, но на более высоком уровне. Беда приводит извлечения из трактата Адамнана о святых местах Палестины, затем жизнеописание Вилфрида и, наконец, пространное письмо аббата Кеолфрида пиктскому королю Нейтону. По мнению комментатора, оно почти наверняка написано самим Бедой. Это настоящий богословский трактат: из Исхода и Левита выведены три правила Пасхи, затем дано аллегорическое толкование. Пасха празднуется после равноденствия, потому что сначала Солнце правды должно победить тьму, а затем Церковь, подобно луне, исполняется Его света. Тот, кто празднует до равноденствия, как бы утверждает, что спасение возможно без победы Света, и тем приближается к пелагианам. О тонзуре письмо рассуждает мягче: различие её форм не опасно при неколебимой вере и искренней любви к ближнему, хотя предпочтение всё же отдано венчиковой тонзуре Петра. В 716 году Эгберт приводит Иону к канонической Пасхе, и Беда видит в этом справедливое возмещение: скотты некогда даром дали англам веру и теперь через англов получили правильный обычай. Обзор состояния Британии на 731 год проникнут тревогой: в стране мир, но многие нортумбрийцы слагают оружие ради пострига, и автор признаёт, что увидеть, к чему это приведёт, суждено будущим поколениям. Хронологическая сводка, краткая автобиография с перечнем трудов и заключительная молитва ко Христу как к источнику всякой мудрости превращают финал исторического сочинения в исповедь учёного монаха.

Приложения издания 2001 года задуманы удачно, и для богословского читателя они едва ли не самое интересное в книге после самой «Истории». Письмо Беды Эгберту Йоркскому, написанное за полгода до смерти, представляет собой пастырскую программу реформы. Беда призывает епископа обучить народ Символу веры и Молитве Господней на родном языке, рукоположить больше пастырей для отдалённых селений, куда годами не заглядывает ни один предстоятель, хотя подати с них собираются исправно, и восстановить ежедневное или хотя бы еженедельное причащение. Резче всего он обличает лжемонастыри, которые знать покупает у королей ради налоговых льгот и наследственного владения. Для богословской дискуссии особенно важен вопрос, который Беда задаёт здесь почти мимоходом: не надеются ли сластолюбцы, что их очистит милостыня, раздаваемая среди ежедневных наслаждений, «в то время как только раскаяние, принесенное в дар Богу, может очистить их и избавить от греха? Или мы надеемся, что после смерти таинство святой мессы может искупить тех, кто при жизни шел путем греха?». Письмо Кутберта о смерти Беды — один из самых трогательных текстов раннего Средневековья. Учитель до последнего дня диктует ученикам и трудится над переводом начала Евангелия от Иоанна на родной язык, плачет над антифоном, где Христа просят не оставить учеников сиротами, раздаёт братии свои скромные сокровища, перец, платки и благовония, и умирает на полу кельи со славословием Троице на устах. Здесь же сохранена древнеанглийская предсмертная песнь Беды о суде, ожидающем душу. Гильдас представлен в книге лишь предисловием и исторической частью, доведённой до битвы при Бадоне и поколения, забывшего бурю. Это позволяет увидеть, откуда Беда заимствовал пророческое прочтение бриттской катастрофы. «Англосаксонские хроники» показывают обратную сторону того же процесса: Беда стал источником для летописания эпохи Альфреда. Завершает том статья Эрлихмана, в которой ясно изложены биография Беды, его двойная историографическая парадигма и судьба рукописей и изданий.

Говоря об аудитории, следует признать, что это прежде всего книга для тех, кто изучает церковную историю всерьёз: для студентов семинарий и богословских институтов, преподавателей истории Церкви и медиевистов, которым необходим первоисточник, а не пересказ. Студент найдёт здесь живой материал к темам, которые в учебниках обычно сведены к нескольким строкам: пасхальные споры, взаимодействие римской и ирландской традиций, становление диоцезного устройства, соборные исповедания VII века. Пастырям и миссионерам «Ответы Григория», письмо Меллиту и письмо Эгберту дают редкий в истории материал о том, как Церковь входит в языческую культуру, где проходит граница между аккомодацией и синкретизмом, как обучать народ основам веры на родном языке и как пастырь должен относиться к деньгам. Проповеднику и учителю воскресной школы книга даст множество ярких примеров: притчу о воробье, ответ Айдана о коне, кончину Беды, историю Кэдмона. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, она полезна по-другому: она помогает понять, что евангельское христианство имеет глубокие корни и в западной традиции и что раннесредневековая Церковь не была ни сплошным мраком, ни идиллией. Наконец, для богословского клуба, особенно протестантского, книга служит превосходным материалом для обсуждения: в ней можно наблюдать, как в одном и том же тексте соседствуют подлинно евангельские интуиции и зародыши тех доктрин, против которых через восемь веков выступит Реформация.

Начать оценку стоит с достоинств, а их много. Прежде всего это сам перевод. Он читается легко, сохраняет мерный, ясный и благородный тон латыни Беды и при этом последовательно передаёт англосаксонские имена и топонимы, близкие к оригинальному произношению. Ценен и состав книги: читатель получает не изолированный памятник, а маленькую библиотеку, в которой видны источник Беды, его голос в последние месяцы жизни, свидетельство о его смерти и посмертная судьба его труда. Комментарий подробен и в историко-географической части часто превосходен. Переводчик отождествляет топонимы, объясняет реалии вроде гайды, вергельда и паллия, сопоставляет Беду с другими источниками, отмечает его умолчания о Вилфриде и его нортумбрийский патриотизм и не боится называть пристрастия автора своими именами. Что касается самого Беды, его главное достоинство — сочетание благочестия с честностью. Он называет источники, разделяет услышанное и засвидетельствованное, приводит подлинные папские письма и соборные акты, датирует события от Рождества Христова и тем фактически вводит эту эру в западную историографию. Как богослов он умеет отличить существо веры от обычая. Его суждение об Айдане, мягкость письма Кеолфрида о тонзуре, тёплые слова о простоте ирландцев и прямое осуждение набега Эгфрида на ирландских христиан — образцы церковной справедливости к оппоненту. Наконец, его портреты святых — Айдана, Хада, Кутберта, Хильды — остаются одной из лучших школ пастырского призвания: нестяжание, личный пример прежде проповеди, страх Божий, неразрывная связь молитвы и служения.

Однако богословски внимательный читатель неизбежно заметит и слабые стороны труда. Первая из них — провиденциализм девтерономического типа, который слишком прямо связывает веру с земным успехом, а грех с немедленной карой. Победы обращённых королей, дождь, выпавший в Сассексе в день крещения, гибель отступников и пожар нечестивого монастыря укладываются в эту схему легко. Хуже то, что она же оправдывает избиение молящихся бангорских монахов, которое Беда считает исполнением пророчества, а не преступлением. Книга Иова, которую так любил толковать Григорий, должна была бы предостеречь его от подобной прямолинейности. С этим связана этническая предвзятость против бриттов. Ирландцы при неправильной, с его точки зрения, Пасхе остаются в книге образцами святости, а бритты исключены из священной истории за то, что не проповедовали англам. Богословский критерий здесь явно смешан с этническим. Вторая проблема — экклезиологическая. Собор в Уитби решён аргументом от авторитета Петра в почти фольклорной форме: король боится, что привратник не откроет ему рая. Вопрос о том, насколько единообразие дисциплины необходимо для единства Церкви, Беда не обсуждает, хотя ответ Григория о свободном выборе лучших обычаев из разных церквей давал для этого прекрасную опору. Письмо Кеолфрида связывает дату Пасхи даже с пелагианством, и это скорее риторическая натяжка, чем богословский аргумент.

Третий круг вопросов касается сотериологии и благочестия. Для евангельского читателя очевидно, что в книге Беды уже сложились основные элементы позднейшего западного учения о посмертной участи: очищение страданием от остатков греха, действенность заупокойных месс, видение Дриктельма с промежуточным местом очищения, заступничество святых и Богородицы. Культ реликвий местами приобретает почти магический оттенок: щепки креста и кола, мох, земля с места гибели, вода от омовения костей и прах из гробницы исцеляют людей и скот, а нетление служит доказательством девства. Повторное крещение Херебальда, поставившее действительность таинства в зависимость от способностей священника, расходится даже с антидонатистской позицией Августина, на которого Беда в других местах опирается. Девство последовательно возвышается над браком, а пессимизм в отношении супружеской близости унаследован от Августина и Григория без всякой попытки его смягчить. Справедливость требует, однако, отметить, что в той же книге звучат и противоположные ноты. Письмо Эгберту ставит покаяние выше милостыни и прямо сомневается, что месса может спасти того, кто при жизни шёл широким путём. Видения мерсийского воина и ремесленника утверждают решающее значение покаяния при жизни. Айдан проповедует единого Посредника, а папские письма учат о первородном грехе и безгрешности одного Христа. Беда стоит на развилке, и в этом, быть может, главная причина, по которой его стоит читать именно в богословском клубе.

Есть претензии и к научному аппарату издания, причём их стоит назвать отдельно от критики самого Беды. Комментарий почти полностью историко-географический, богословская сторона текста в нём едва затронута, а где затронута, там встречаются досадные ошибки. Хэтфельдская формула о Боге в трёх сущностях передана неудачно: в русской богословской традиции сущность означает усию, поэтому формула звучит почти тритеистически, тогда как речь идёт об ипостасях. Монофелитство в одном из примечаний определено как учение о единой воле в Святой Троице, хотя спор шёл о воле во Христе. Пасха объяснена как прохождение евреев через Синайскую пустыню, а не как прохождение мимо ангела-губителя. Утверждение, что в «Истории» нет упоминаний о чистилище, противоречит и тексту видения Дриктельма, и другому примечанию того же комментатора, где Григорию приписано превращение догадки Августина о чистилище в догмат. «Англосаксонские хроники» переведены не с древнеанглийского, а с современного английского перевода, и в записи о Лаврентии бичующим оказывается апостол Павел, хотя у самого Беды это Пётр. Комментарий этого расхождения не отмечает. Гильдас дан без обличений королей и духовенства, то есть без той части, которая для богослова интереснее всего. В итоговой статье Эрлихман склонен объяснять христианизацию нуждами королевской власти, которой требовалась более надёжная опора, чем ветхое язычество, а пасхальный спор — вопросом юрисдикции. Этим он недооценивает духовные мотивы, которые сам Беда считал главными. Сообщение о том, что Беда лишь в 1899 году был объявлен святым, неточно: тогда он был провозглашён учителем Церкви, а почитался как святой задолго до этого. Встречаются и мелкие огрехи вроде ссылки на собор в Уитби как на четвёртую книгу вместо третьей.

Эти недостатки не перечёркивают значения издания. Петербургский том 2001 года впервые дал русскому читателю полный текст одной из основополагающих книг западного христианства в добротном переводе и с честным, пусть и не богословским, комментарием. Как первоисточник, «Церковная история народа англов» обладает свойством, которого лишены многие учебники: она позволяет видеть Церковь VII–VIII веков изнутри, глазами человека, который верил, что история есть пространство Божьего действия, а писать её — значит служить спасению читателей. Беда не всегда верно различал Божий суд и человеческую злобу, обычай и истину, благочестие и суеверие. Но он умел признать святость в тех, с кем был не согласен, ставил покаяние выше обрядов, любил Писание до последнего вздоха и закончил жизнь переводом Евангелия на язык своего народа. Евангельский читатель, знакомый с тем, как дорого обошлось Церкви позднейшее смешение веры и власти, найдёт в этой книге и предостережение, и пример. Тем, кто захочет продолжить знакомство с Бедой, стоит обратиться к расширенному изданию его исторических сочинений, однако начинать лучше именно с этого тома, где ничто не отвлекает от главного труда достопочтенного монаха из Ярроу.