Имя Беды Достопочтенного вызывает в памяти келью нортумбрийского монастыря, где в первой трети VIII века учёный монах собирал из писем, преданий и рассказов очевидцев первую связную историю народа, ещё недавно поклонявшегося Водену. Беда родился около 672 года на землях, которые вскоре были отданы под монастырь святого Петра в Уирмуте, семилетним мальчиком был отдан на воспитание Бенедикту Бископу, затем перешёл в новооснованный Ярроу к аббату Кеолфриду и почти не покидал этих двух связанных обителей до самой смерти в 735 году. Мир, в котором он жил, был миром только что обращённых королевств, где римская миссия Августина, пришедшая в Кент в 597 году, встретилась с ирландским монашеством Ионы и Линдисфарна. Уирмут и Ярроу были в этом мире островом средиземноморской учёности: Бенедикт Бископ привозил из Рима книги, иконы, певчих и каменщиков, Кеолфрид создал там три полные Библии, одна из которых, знаменитый Codex Amiatinus, сохранилась до наших дней, и на этой книжной почве выросло наследие Беды от экзегезы до хронологии и истории. Издание 2022 года, вышедшее в серии MEDIAEVALIA, собирает под одной обложкой почти весь исторический корпус Беды: переизданную и дополненную «Церковную историю народа англов» в переводе В. В. Эрлихмана, впервые выходящие по-русски «Историю аббатов» и прозаическое «Житие святого Кутберта», небольшой трактат «О семи чудесах света», а также «Большую хронику» в переводе И. В. Дьяконова, к которым прибавлены «Продолжение Беды», письмо Беды епископу Эгберту, письмо ученика Кутберта о кончине учителя, обширная часть сочинения Гильдаса «О разорении Британии» и выборка из «Англосаксонской хроники» до 750 года. Тем самым том перестаёт быть изданием одной книги и превращается в своеобразную лабораторию, где читатель может наблюдать Беду в разных жанрах и с разных сторон.
Главная задача, которую решает Беда в своих исторических трудах, не сводится к сохранению памяти о прошлом. Он пишет как богослов, для которого история есть пространство действия Промысла, и вопрос, стоящий за всеми его сочинениями, можно сформулировать так: каким образом разрозненные германские племена, пришедшие на остров как бич Божий для согрешивших бриттов, стали частью единой вселенской Церкви и что требуется для того, чтобы это единство сохранилось. Отсюда центральность для Беды пасхального спора, который в его глазах был не календарной мелочью, а вопросом о том, празднует ли весь христианский мир одно и то же воскресение в один и тот же день. Метод Беды двоякий. С одной стороны, он наследует жанру всемирной хроники Евсевия, Иеронима и Проспера, отсюда его тщательная датировка по индиктам, царствованиям и годам от Воплощения, которую именно Беда сделал нормой для западной историографии. С другой стороны, он следует «Церковной истории» Евсевия, понимая историю Церкви как продолжение Деяний апостолов и наполняя её подлинными документами, письмами пап, соборными постановлениями и рассказами поимённо названных свидетелей. При этом его знаменитый «истинный закон истории» означает не позитивистскую проверку фактов, а нравственную добросовестность рассказчика, который записывает то, что слышал от достойных доверия людей, и то, что полезно для назидания.
Открывающая том статья Эрлихмана «Беда — отец английской истории» состоит из трёх разделов, посвящённых жизни и трудам Беды, соотношению его «Истории» с историей реальной и судьбе памятника в рукописной и печатной традиции. Эрлихман описывает двойную парадигму беданской историографии, сравнивает Беду с Григорием Турским, у которого чудеса нередко выглядят вставками, тогда как у Беды они органично вплетены в повествование, и спорит с распространённым тезисом об идеализации, указывая, что жестокостей в «Истории» достаточно, но все они объяснены через небесный закон греха и воздаяния. Ценен и обзор умолчаний Беды, его нортумбрийского патриотизма, неприязни к бриттам, прохладного отношения к честолюбивым администраторам вроде Вилфрида, а также очерк рукописной и печатной традиции со свежей русской библиографией. Вместе с тем уже здесь заметна установка комментатора, которая будет сопровождать читателя на протяжении всего тома: христианизацию Англии он склонен объяснять тем, что королевской власти «требовалась более надежная опора, чем ветхое язычество», а пасхальный спор понимает прежде всего как вопрос юрисдикции, оставляя богословскую мотивацию самого Беды где-то на периферии.
«Церковная история народа англов» составляет ядро тома, и её пять книг выстроены как единое движение от тьмы к свету. Первая книга проходит от описания острова и римского завоевания через страсти первомученика Альбана к пелагианской смуте, против которой из Галлии приходит Герман Осерский. Вслед за Гильдасом Беда изображает крушение римской Британии как суд над грехами бриттов, а призвание саксов как орудие этого суда; но решающий упрёк, который он прибавляет к Гильдасу, состоит в том, что бритты не проповедовали Евангелие своим завоевателям, и потому Бог послал к англам «лучших вестников истины» из Рима. Далее следуют миссия Августина, крещение кентского короля Эдильберта и подлинные документы Григория Великого, из которых особенно важны «Ответы» Августину о степенях родства, ритуальной чистоте и разнообразии обрядов, а также письмо Меллиту, где папа предписывает не разрушать языческие храмы, а освящать их, ибо восходящий на вершину поднимается по уступам, а не перепрыгивает через них. Эти страницы и сегодня остаются классическим материалом для разговора о миссии и культуре, о постепенности обращения и о том, что, по выражению Беды о кентском короле, служение Христу не терпит принуждения.
Вторая книга открывается похвалой Григорию как апостолу англов и рассказывает о трудном укоренении веры. Встреча Августина с бриттскими епископами у Дуба заканчивается разрывом и пророчеством о мести, которое Беда видит исполнившимся в избиении бангорских монахов при Честере; затем идут отступничество Эдбальда, обращение нортумбрийского короля Эдвина, знаменитый совет с притчей о воробье, пролетающем через пиршественную залу, и крах этого первого нортумбрийского христианства после гибели Эдвина в 633 году. Третья книга посвящена восстановлению веры при короле Освальде, призвавшем ирландского епископа Айдана, и является, быть может, самой тёплой частью «Истории». Портрет Айдана, ходящего пешком, выкупающего рабов и обличающего богатых, Беда противопоставляет «вялости нашего времени», а оценивая его в целом, проводит различие, которое делает честь его богословской трезвости: он не одобряет ирландского святого за неправильную Пасху, но прибавляет, что уверен, что «Пасху он отмечал с тем же искренним сердцем и проповедовал и учил тому же, что мы, а именно искуплению рода человеческого страданием, воскресением и восшествием на небеса единого посредника между Богом и человеком, человека Иисуса Христа». Вершиной третьей книги становится собор в Уитби 664 года, где король Освиу, выслушав доводы Колмана, ссылавшегося на апостола Иоанна, и Вилфрида, ссылавшегося на Петра и весь христианский мир, решает спор в пользу Рима по совершенно житейскому соображению, что иначе у врат рая некому будет ему отпереть.
Четвёртая книга начинается с прибытия в Англию грека Теодора Тарсийского, при котором английская Церковь впервые обретает единое устроение, школу, где изучали Писание, метрику, астрономию и церковную арифметику, и соборную жизнь, представленную постановлениями Хартфорда и исповеданием Хэтфилдского собора, где англосаксонские епископы присоединяются к осуждению монофелитства и исповедуют исхождение Духа от Отца и Сына. Здесь же сосредоточена агиографическая сердцевина «Истории»: Хад, молящийся во время грозы, ибо гром напоминает ему о Суде, королева Эдильфрида, сохранившая девство в браке, аббатиса Хильда, история пленника Иммы, с которого спадали оковы в часы служимых за него месс, и, конечно, рассказ о неграмотном пастухе Кэдмоне, получившем во сне дар песнопения и переложившем на родной язык всю священную историю от Бытия до Страшного суда. Пятая книга, повествующая о событиях до 731 года, складывается из чудес Иоанна Беверлийского, рассказов о континентальных миссиях Виллиброрда и двух Хевальдов, из трёх видений загробной участи, среди которых особенно выделяется видение Дриктельма, и из обширного письма аббата Кеолфрида пиктскому королю Нейтону о дате Пасхи и тонзуре, которое комментатор вслед за большинством исследователей приписывает самому Беде. В этом письме календарный вопрос возведён к сотериологии: Пасха празднуется после равноденствия потому, что сначала Солнце правды побеждает тьму, а затем Церковь, подобно луне, исполняется Его света. Книга завершается обращением Ионы к римской Пасхе в 716 году, описанием нынешнего состояния английской Церкви и автобиографией Беды с перечнем его трудов.
Перевод «Церковной истории» сопровождён обширным комментарием, вынесенным в конец текста. Перед каждой книгой Эрлихман помещает вводный очерк о её хронологии и источниках, а сами примечания отождествляют топонимы, поясняют реалии вроде гайды, вергельда, паллия и двойных монастырей, сопоставляют рассказ Беды с «Житием Вилфрида» Эдди-Стефана и указывают на умолчания историка. Комментатор не боится оценочных суждений: он отмечает «странное для святого злорадство» Беды по поводу бангорской резни, сомневается в справедливости осуждения Эдбальда, замечает, что Беда, по-видимому, стоит на стороне королевской власти в конфликтах вокруг Вилфрида.
Но подлинная новизна издания начинается после «Церковной истории». «История аббатов», написанная около 726 года, посвящена первым настоятелям Уирмута и Ярроу и представляет собой, по меткому замечанию переводчика, почти не житие, а историю, своего рода набросок будущей «Церковной истории», где чудес почти нет, а в центре стоит повседневный труд созидания монастыря. Бенедикт Бископ, знатный воин короля Освиу, оставляет мир, принимает постриг на Лерине, пять раз ездит в Рим и каждый раз привозит оттуда то книги, то реликвии, то римский чин пения вместе с архикантором Иоанном, то папскую привилегию, то иконы. Беда описывает, как Бенедикт украсил церковь образами Богоматери и апостолов, евангельскими сценами и видениями Апокалипсиса, чтобы и не умеющие читать видели лики Христа и святых, вспоминали благодать Воплощения и, имея перед глазами Страшный суд, испытывали свою совесть, а позже привёз типологические пары Заветов, где Исаак с дровами соответствует Христу с крестом, а медный змей Распятию. Монастыри Петра и Павла предстают как тело и голова единой обители, а портрет аббата Эостервина, бывшего королевского военачальника, который вместе с братией веет зерно, молотит и доит, ставит перед читателем идеал смиренного начальствования.
Самые проникновенные страницы «Истории аббатов» связаны с последней болезнью Бенедикта. Разбитый параличом, он завещает братии хранить устав, составленный им из лучшего, что он видел в семнадцати монастырях, беречь собранную им библиотеку и избирать настоятеля не по знатности рода, а по духовному достоинству, предпочитая даже запустение обители правлению его родного брата, не вступившего на путь истины. Обоснование этого завещания звучит как маленький трактат о природе духовного руководства: «те, кто во плоти порождает плотских сыновей, ищут своему плотскому и земному наследству плотских и земных наследников, но те, кто духовным семенем слова порождают духовных чад, должны быть духовными во всем, что делают». Для церковной жизни, где семейственность в служении остаётся живой проблемой, эта мысль актуальна и сегодня. Далее Беда рассказывает о правлении Кеолфрида, удвоившего библиотеку и создавшего три пандекты, о его уходе в Рим старцем, оставившим шестьсот монахов, о прощании с ним братии и о его кончине в Лангре в 716 году, сохраняя письмо нового аббата Хветберта папе Григорию II.
«Житие святого Кутберта» в прозе, написанное около 721 года по просьбе линдисфарнской общины, открывается предисловием, которое представляет собой едва ли не самую ясную методологическую декларацию раннесредневековой агиографии. Беда пишет, что «все, написанное мною, основано на тщательном изучении письменных сведений о делах этого великого мужа и не менее тщательном опрашивании всех достойных доверия свидетелей с записью всех их слов», что он записывал имена информаторов, показывал черновик священнику Херефриду и другим знавшим святого и что окончательный текст два дня читался перед старейшинами Линдисфарна. Само житие развёртывается как цепь эпизодов, почти каждый из которых получает библейский или агиографический прообраз: трёхлетний ребёнок предрекает играющему Кутберту священство, подобно Валаамовой ослице, ангел-всадник исцеляет его колено, как Рафаил исцелил Товита. Принятый Бойсилом в Мелрозе, Кутберт проповедует в глухих горных селениях, а с умирающим учителем за семь дней прочитывает Евангелие от Иоанна, не отвлекаясь на праздные вопросы.
Отшельничество на Фарне, где келья построена так, что из неё видно только небо, а птицы и вороны покорно оставляют посевы святого, Беда истолковывает как отблеск утраченной при грехопадении власти человека над тварью; одновременно он подчёркивает, что Кутберт не ставил отшельничество выше общежития и был духовником множества людей. Избранный епископом против воли и умоленный коленопреклонённым королём, Кутберт становится у Беды образом пастыря, который учит примером прежде слова, защищает слабых от сильных и приносит себя в жертву Господу на каждой литургии. Рассказ о его смерти, переданный со слов Херефрида, достигает подлинной драматической силы: пять дней одиночества и борьбы с невидимыми врагами, последнее наставление о мире, единодушии и гостеприимстве, но и о разрыве общения с теми, кто празднует Пасху в недолжное время, последнее причастие и воздетые руки. Завершают житие посмертные чудеса и обретение нетленного тела. Переводчик замечает, что обилие чудес в «Житии», возможно, было условием заказа Линдисфарна, и сопоставление этого текста с почти бесчудесной «Историей аббатов» действительно даёт читателю наглядное представление о том, как жанр и адресат определяли облик повествования у одного и того же автора.
Небольшой трактат «О семи чудесах света», авторство которого остаётся спорным, занимает в томе скромное место. Капитолий со статуями всех народов, Фаросский маяк «на стеклянных арках», парящий на магнитах Беллерофонт и бани, нагретые одной свечой, образуют любопытную картину того, как античное наследие доходило до монастырской учёности VIII века, преломляясь в причудливых легендах. Богословского содержания здесь нет, но для историка культуры текст показателен как свидетельство той некритичной книжной фантазии, которая уживалась у средневековых учёных со строгой хронологической выкладкой.
Совершенно иной уровень представляет «Большая хроника», то есть шестьдесят шестая глава трактата «Об исчислении времён», переведённая И. В. Дьяконовым. Здесь Беда выступает не как рассказчик, а как богослов истории в строгом смысле слова. Мировая история у него разделена на шесть веков, соотнесённых с днями творения и с возрастами человеческой жизни: младенчество от Адама до Ноя, поглощённое потопом, детство до Авраама, юность до Давида, зрелость под царями, старость от плена до Христа. Шестой век начался с Воплощением и продолжается доныне, и Беда с августиновской сдержанностью подчёркивает, что «число поколений и лет его неизвестно, но, как век последний, он должен окончиться гибелью всего мира». Параллельно земной истории течёт седьмой век, вечная суббота почивших душ, ожидающих восьмого века блаженного воскресения, когда они будут вечно царствовать с Господом. Эта схема последовательно нехилиастична: в ней нет места земному тысячелетнему царству, и для читателей, держащихся премилленаристской эсхатологии, она представляет собой классический образец той августиновской традиции, с которой им приходится вести богословский диалог.
Хроника замечательна и как экзегетический труд. Беда сознательно следует «истинному преданию евреев», то есть еврейскому тексту в переводе Иеронима, приводя рядом цифры Септуагинты, и в итоге насчитывает от сотворения мира до Христа 3952 года против 5228 у Евсевия. Расхождения вроде того, что Мафусал по Септуагинте переживает потоп, или лишнего Каинана у Луки он разбирает с опорой на Августина, предпочитая доверять языку оригинала, и честно признаёт, что общее число лет установить так и не удалось. Повсюду в хронике рассыпаны типологические толкования: Адам сотворён и Христос распят в один и тот же день, Церковь-невеста рождается из бока Христова, как Ева из ребра Адама, ковчег прообразует крещение, обрезание на восьмой день совершается не без великого таинства, а Храм Соломона есть образ Церкви. Изложение доведено до осады Константинополя арабами в 717–718 годах, а британская линия проведена через Гильдаса и Орозия к Августину, Кутберту и обращению Ионы. Для понимания «Церковной истории» хроника важна тем, что показывает её всемирный горизонт: история англов есть лишь одна из глав шестого века, и пасхальный вопрос, ради вычисления которого написан весь трактат, оказывается связан с вселенским единством Церкви от апостолов до дней Беды.
Раздел добавлений открывают краткие анналы «Продолжения Беды» за 731–766 годы, где между затмениями и смертями королей отмечена и кончина священника Беды, а также мученичество Бонифация. Но наибольшее значение для богословского читателя имеет письмо Беды епископу Эгберту Йоркскому, написанное в ноябре 734 года, за полгода до смерти. Это текст, резко корректирующий парадный образ английской Церкви, созданный «Церковной историей». Беда требует от епископа соединять жизнь и учение, читать Пастырские послания и «Пастырское правило» Григория, рукополагать священников для отдалённых сёл, где годами не видят епископа, хотя исправно платят ему подати, и учить всех Символу веры и молитве Господней, а неучёных на родном языке, признаваясь, что сам не раз переводил Символ и Господню молитву на язык англов для неучёных священников. Главное обличение направлено против лжемонастырей, которые знать устраивает на купленных у королей землях, живя там с жёнами и уводя земли из оборонной службы, так что страна остаётся беззащитной, а осы строят улей, наполняя его ядом вместо мёда. Беда предлагает реформу по плану Григория с двенадцатью епископами и митрополией в Йорке, сетует, что миряне причащаются лишь трижды в год, и завершает письмо суровым напоминанием о покаянии: «Или мы должны верить, что их очистит от грехов подаяние, которое они раздают бедным среди вседневных наслаждений, в то время как только раскаяние, принесенное в дар Богу, может очистить их и избавить от греха? Или мы надеемся, что после смерти таинство святой мессы может искупить тех, кто при жизни шел путем греха?»
Письмо Кутберта, ученика Беды, о кончине учителя венчает этот корпус как своего рода эпилог. Последние недели Беды от Пасхи до Вознесения 735 года проходят в преподавании, пении псалмов и непрестанном труде над переводом Евангелия от Иоанна и выписками из Исидора, которые он торопится закончить, говоря ученикам, чтобы они учились скорее, ибо он не знает, сколько ещё проживёт. Он плачет на антифоне «не оставь нас сиротами», раздаёт братии свои скромные сокровища, перец, платки и ладан, и говорит слова, в которых звучит вся его вера: «Пришло время, угодное моему Создателю, чтобы я мог освободиться от тела и отправиться к Нему, создавшему меня из ничего, когда меня не было». Юноша Вилберт дописывает последнюю фразу перевода, и Беда умирает на полу своей кельи со славословием Троице. При всех агиографических мотивах, восходящих к Сульпицию Северу, перед нами одно из самых трогательных свидетельств о христианской кончине учёного.
Завершают добавления два текста, которые как бы обрамляют наследие Беды. Сочинение Гильдаса «О разорении Британии», написанное в середине VI века, было главным источником Беды о V–VI столетиях, и его соседство с «Церковной историей» позволяет увидеть, откуда Беда унаследовал провиденциальную схему, где саксы являются бичом Божьим за грехи бриттов, и как он развернул её в пользу англов. Гильдас пишет в модусе ветхозаветного пророка, монтируя цитаты из Иеремии, Исаии, Псалтири и Сираха, обличает пятерых бриттских королей в клятвопреступлении, кровосмешении и святотатстве и описывает вечную муку как огонь, который жжёт, но никогда не сжигает. Переводчик даёт историческую часть и обличение королей, опуская третью часть, обращённую к духовенству. «Англосаксонская хроника» до 750 года представляет противоположную перспективу, взгляд победителей, для которых бритты лишь валлийцы, то есть чужаки; её погодные записи от Цезаря до середины VIII века встраивают историю англов в библейскую и апостольскую хронологию и включают пространную Медесхемстедскую вставку с монастырскими хартиями, где святой Пётр грозит нарушителям мечом и обещает жертвователям открыть ключом Небесное Царство.
Справочный аппарат тома весьма обширен. Генеалогические таблицы королей семи королевств, списки епископов английских кафедр, хронология жизни Беды, список аббатов Уирмута и Ярроу до 1075 года, краткая библиография, подробный именной указатель и географический словарик превращают книгу в рабочий инструмент. Особого упоминания заслуживает вкладка цветных иллюстраций: карты римской и англосаксонской Британии, миниатюры к «Житию Кутберта» XII века, листы Санкт-Петербургской рукописи Беды и Линдисфарнского Евангелия, витражи и картины, а также множество современных икон Беды, написанных православными и католическими иконописцами, что ненавязчиво свидетельствует о межконфессиональном почитании нортумбрийского монаха.
Если говорить об аудитории, то наибольшую пользу этот том принесёт прежде всего преподавателям и студентам богословских учебных заведений, изучающим историю Церкви раннего средневековья. Именно собранность корпуса делает его незаменимым: курс по христианизации Европы, по истории миссии или по раннесредневековой агиографии теперь может опираться на русский текст, где «Церковная история», житие, монастырская хроника, хронологический трактат и пастырское послание одного автора стоят рядом, и это даёт возможность учить студентов сравнительному чтению источников, а не только пересказу их выводов. Специалистам издание полезно как рабочая база, хотя сверяться с латинским оригиналом всё равно придётся. Пастырям книга даёт неожиданно много материала для размышления о служении. Завещание Бенедикта Бископа о выборе преемника по духовному достоинству, образы Айдана и Кутберта, ходящих пешком к беднейшим, и в особенности письмо к Эгберту с его требованиями проповеди на родном языке, личного посещения паствы и решительного отказа от любостяжания читаются как живое пастырское наставление, не утратившее остроты за тринадцать веков. Наконец, мирянам, интересующимся историей христианства, книга откроет мир, в котором вера была делом жизни и смерти, а истории о Кэдмоне, о воробье в пиршественном зале или о последних днях Беды способны тронуть и неподготовленного читателя, хотя без определённой подготовки обилие имён, кафедр и династий может его утомить.
Сильные стороны издания очевидны и весомы. Прежде всего это полнота: впервые русский читатель получает в одном томе почти весь исторический корпус Беды, причём «История аббатов», «Житие Кутберта», «Большая хроника» и «О семи чудесах света» прежде по-русски не выходили. По сравнению с прежним изданием «Церковной истории» это не просто расширение, а качественный сдвиг, поскольку только в сопоставлении жанров становится видна творческая лаборатория Беды: как он пишет почти без чудес, когда речь идёт о собственной обители, и как насыщает повествование чудесами, когда исполняет заказ линдисфарнской общины; как его провиденциальное видение истории англов вписывается во всемирную схему шести веков; как парадная картина «Церковной истории» уравновешивается горьким реализмом письма к Эгберту. Перевод Эрлихмана читается легко, не впадая в архаизацию, а Дьяконов аккуратно передаёт сухой стиль хроники. Ценно, что переводчик в ряде мест сверяет библейские цитаты Беды с латынью и отмечает особенности Вульгаты, а комментарий к «Церковной истории» содержит множество полезных сопоставлений с параллельными источниками и откровенные оценки умолчаний Беды.
Не менее ценно и само содержание корпуса с богословской точки зрения. Беда предстаёт в нём как экзегет, для которого Писание есть основание и мерило всей жизни: у постели умирающего Бенедикта читают Иова, Бойсил и Кутберт проводят последние дни над Евангелием от Иоанна, Кэдмон перелагает библейскую историю на родной язык, Кеолфрид создаёт полные Библии, а сам Беда умирает за переводом Евангелия. Для читателей евангельской традиции особенно значимы мысли Беды о необходимости научить народ Символу и молитве на родном языке, его настойчивость в том, что ни милостыня, ни посмертная месса не заменят покаяния при жизни, его трезвое различение веры и обряда в оценке Айдана, его антипелагианская убеждённость в первенстве благодати, его убеждённость в осязаемой телесности воскресения. Многие акценты, которые евангельское христианство считает своими, имеют глубокие корни в этой традиции.
Вместе с тем и корпус Беды, и его новое издание требуют критического чтения. Начать следует с самого Беды, чьё богословие истории при всей его глубине содержит серьёзные изъяны. Провиденциализм, видящий в каждом бедствии кару, а в каждой победе награду за веру, нередко превращается у него в богословское оправдание насилия: избиение около тысячи двухсот молящихся бангорских монахов он представляет как исполнение пророчества Августина, а этническая неприязнь к бриттам смешивается у него с богословской оценкой до такой степени, что ирландцы, державшиеся той же «неправильной» Пасхи, остаются образцами святости, тогда как бритты исключены из священной истории. «Англосаксонская хроника» в том же томе повторяет эту трактовку, и видно, как схема Гильдаса, обращённая против самих бриттов, закрепляется в памяти победителей. Вопрос о том, насколько дисциплинарное единообразие необходимо для единства Церкви, Беда, по существу, не ставит: дата Пасхи и форма тонзуры у него возводятся в признак принадлежности к истине, а Кутберт на смертном одре требует разрыва общения с теми, кто празднует Пасху в недолжное время, ставя их в один ряд с живущими нечестиво. Сам же Беда устами Кеолфрида признаёт, что различие в тонзуре не опасно при неколебимой вере и искренней любви, и это внутреннее противоречие заслуживало бы богословского осмысления.
Для читателя евангельских убеждений не менее существенны и другие стороны мировоззрения Беды. Культ реликвий доведён в «Житии Кутберта» и в «Церковной истории» до своеобразной сакральной прагматики, когда исцеляют щепки креста, мох, земля с места смерти, вода от омовения костей, пояс, туфли и шкура из кельи, а исчезновение чудотворного пояса объясняется так, что вера в его силу становится неопровержимой. История Иммы, видение Дриктельма с его долиной огня и льда, где души очищаются в ожидании Суда и получают облегчение по молитвам и заупокойным службам живущих, рассказ о Хереберте, чьи недостающие заслуги восполнены болезнью, образуют раннюю версию учения о посмертном очищении и действенности месс за умерших, которое в евангельской перспективе вступает в прямое противоречие с единственностью ходатайства Христа и учением об оправдании верой. Повторное крещение Херебальда Иоанном Беверлийским, поставившим действительность таинства в зависимость от умственных способностей священника, спорно даже с точки зрения августиновской антидонатистской традиции. Однако честный рецензент должен отметить и то, что сам корпус содержит противоядие против крайностей: в письме к Эгберту Беда прямо сомневается, что посмертная месса искупит нераскаянного, а в «Церковной истории» Григорий предупреждает Августина не гордиться чудесами, ибо они даны ради спасаемых. Это напряжение внутри мировоззрения Беды и есть, быть может, самая плодотворная тема для обсуждения в богословском кругу.
Гораздо более серьёзные претензии вызывает научный аппарат издания, прежде всего в его богословской части. Комментарий Эрлихмана превосходен там, где речь идёт о географии, генеалогии и политической истории, но в вопросах догматики и библеистики он нередко ошибается. Формула Хэтфилдского собора передана в тексте как исповедание Бога «в трех сущностях или единосущных личностях», хотя в русской богословской традиции «сущность» означает усию, и такой перевод звучит почти тритеистически; уместнее было бы говорить об ипостасях. В примечании к четвёртой книге монофелитство определено как учение о наличии единой воли «в Святой Троице», тогда как речь шла о единой воле во Христе; в другом примечании сказано, что Теодор как грек «осторожно высказывается» об исхождении Духа, хотя в приводимом тексте прямо стоит формула об исхождении от Отца и Сына. В примечаниях к хронике Авраам будто бы боролся с ангелом и получил имя Израиль, Пасха объясняется как прохождение евреев через Синайскую пустыню, а не как «прохождение мимо» ангела-губителя, и подобные промахи для издания, адресованного в том числе студентам, досадны. К этому добавляется ряд фактических неточностей: Codex Amiatinus будто бы был найден в 1887 году в Милане, преграда с образами в Уирмуте названа иконостасом, якобы существовавшим с IV века, Лидс и Освестри помещены в Дербишир, а в аннотации и вступительной статье утверждается, что в 1899 году Беда был причислен к лику святых, хотя Лев XIII тогда провозгласил его учителем Церкви, а почитание Беды как святого гораздо древнее.
Отдельного разговора заслуживают добавления. Перевод выборки из «Англосаксонской хроники» сделан, как честно указывает переводчик, с современного английского перевода Энн Савидж, то есть представляет собой перевод перевода, и сводный характер текста скрывает от читателя различия рукописей, в том числе то обстоятельство, что пространные Медесхемстедские хартии, по всей видимости, являются поздней монастырской вставкой; комментатор ограничивается замечанием, что обилие привилегий вызывает некоторое подозрение. Под 616 годом в хронике сказано, что Лаврентия во сне бичует апостол Павел, тогда как у самого Беды это апостол Пётр, и в издании, где петровская тема проходит через всё повествование, такое расхождение требовало бы хотя бы примечания. Что касается Гильдаса, то опущенная третья часть его сочинения, обличение недостойных служителей Церкви, отвергнута переводчиком на том основании, что в ней нет ни имён, ни исторических фактов, а библейских цитат, по его словам, больше, чем позволяют «любые разумные пределы». Для историка, ищущего факты, такое решение объяснимо, но для богословского читателя потеря существенна, поскольку именно эта часть ближе всего к пастырской теме и именно её через два столетия по-своему продолжает Беда в письме к Эгберту, помещённом в том же томе. Примечания к Гильдасу, напротив, обильно наполнены артуровскими сюжетами о Мордреде, Гвиневере и вражде Артура с семьёй Гильдаса, что отвлекает от смысла текста. Наконец, во всём аппарате почти отсутствует богословский комментарий в собственном смысле: учение о шести веках мира, экзегетический метод Беды, его эсхатология, понимание покаяния, ключей и монашеских обетов лишь обозначены, а социально-экономическое объяснение христианизации, унаследованное, по-видимому, от прежних историографических привычек, оставляет в тени то, что для самого Беды было главным.
При всех этих оговорках значение книги трудно переоценить. Она впервые даёт русскому читателю возможность увидеть Беду не только как автора одной великой «Истории», но как монаха, учёного, хронолога, агиографа и пастыря, чья мысль о Промысле, действующем в судьбе малого народа на краю света, была неотделима от любви к Писанию, к Церкви и к своей обители. Читателю евангельской традиции этот том предлагает непростой, но полезный опыт: встретить христианина VIII века, разделявшего многие убеждения, от которых Реформация впоследствии отказалась, и вместе с тем исповедовавшего единого Посредника, учившего народ молиться на родном языке, требовавшего от епископов бескорыстия и умершего с Евангелием на устах. Именно такое чтение, внимательное к сильным сторонам и трезвое в отношении слабостей, и составляет подлинное назначение исторического богословия, и в этом смысле «Исторические сочинения» Беды, несмотря на изъяны аппарата, могут стать для богословского клуба одной из тех книг, к которым возвращаются не раз.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!