Бегг - Божья рука

Книга Алистера Бегга «Божья рука. Как увидеть Божью заботу во всех обстоятельствах» принадлежит к тому жанру евангельской литературы, который вырастает непосредственно из церковной кафедры. Её автор, уроженец Глазго, с начала восьмидесятых годов прошлого века служащий старшим пастором церкви Парксайд в окрестностях Кливленда и известный далеко за пределами Америки как радиопроповедник служения Truth for Life, на протяжении десятилетий последовательно практикует экспозиционную проповедь, то есть проповедь, идущую за библейским текстом от отрывка к отрывку. Английский оригинал, озаглавленный «The Hand of God», вышел в издательстве Moody Press в 1999 году, однако русский перевод, выполненный С. Омельченко под редакцией С. Романовича и выпущенный миссией Truth for Life в 2025 году, сделан, судя по упоминанию в тексте событий 11 сентября 2001 года и по более поздним библиографическим данным в примечаниях, с одной из позднейших редакций. В благодарностях Бегг прямо признаёт, что книга стала возможной благодаря литературному сотруднику Филу Роули, чей отпечаток, по словам автора, лежит на каждой странице. Это важная деталь: перед нами не систематический трактат о провидении, а серия проповедей на Быт 37–50, переработанная в связное чтение, где сохранены живая интонация, обращения к слушателю, личные воспоминания и характерный шотландский юмор проповедника.

Главный богословский вызов, на который отвечает книга, обозначен уже в первом абзаце. Человек, по мысли Бегга, постоянно колеблется между двумя ложными объяснениями своей судьбы: языческим представлением о слепом случае, роке и звёздах и благочестивым, но выхолощенным употреблением Рим 8:28 как утешительной формулы, которую произносят у больничной койки, когда не знают, что ещё сказать. Против первого автор выдвигает классическое реформатское учение о провидении, опираясь на определение Луиса Беркхофа, согласно которому провидение есть продолжающееся действие божественной силы, которой Творец сохраняет Свои творения, участвует во всём происходящем и направляет всё к назначенной цели, а также на двадцать седьмой вопрос Гейдельбергского катехизиса о том, что дождь и засуха, здоровье и болезнь приходят к нам не случайно, а из отцовской руки Бога. Против второго он выдвигает метод: доктрину нужно не декларировать, а увидеть в действии, и для этого нужна жизненная иллюстрация. Такой иллюстрацией Бегг считает историю Иосифа, которую называет хрестоматийной ветхозаветной иллюстрацией к Рим 8:28. Метод аргументации, таким образом, индуктивно-нарративный: автор последовательно проходит повествование Бытия, реконструирует психологию участников, извлекает из каждого эпизода доктринальный принцип и затем переносит его в жизнь современного читателя. Постоянными собеседниками Бегга выступают Жан Кальвин, прежде всего его комментарий на Бытие и первая книга «Наставления», и малоизвестный у нас шотландский пресвитерианин Джордж Лоусон с его «Лекциями об истории Иосифа» начала XIX века; к ним добавляются Вестминстерское исповедание, Сперджен, Тозер, Ф. Б. Майер и обширный пласт английской и немецкой гимнографии.

Первая глава, «Семейные связи», посвящена предыстории, которую обычно пропускают: годам становления Иосифа между его рождением и семнадцатилетием. Бегг восстанавливает атмосферу дома Иакова, этого обманщика, которого самого обманул Лаван, отца четырёх матерей и двенадцати детей, и проводит юного Иосифа через бегство от деда, страх перед встречей с Исавом, трагедию в Сихеме, смерть кормилицы Деворы, гибель матери при родах Вениамина и похороны Исаака. Автор называет эту семью неблагополучной и делает из этого не психологический, а богословский вывод: единственное объяснение того, каким стал Иосиф, кроется в избирающей благодати Бога, Который формировал Своего избранника в жерновах несовершенного дома. Здесь же появляется первый пастырский урок, обращённый к родителям: Иаков не был примером принципиальности, но Бог употребил и его. Во второй главе, «Новая одежда, удивительные сны и долгое путешествие», драма приходит в движение. Бегг выделяет три линии, задающие темп всему повествованию: Иосиф был объектом особой привязанности отца, ревнивой ненависти братьев и провиденциальной заботы Бога. Лицеприятие Иакова названо глупостью, повторяющей грех Исаака и Ревекки; разноцветная одежда истолкована как знак наследуемого лидерства, перешедшего к младшему после падения Рувима; ненависть братьев объяснена тремя причинами, донесениями, одеждой и снами. Тема зависти позволяет автору обратиться к образу Иоанна Крестителя, сумевшего смиренно принять второстепенную роль, а итоговое наблюдение главы формулирует центральный тезис книги в его наиболее жёсткой форме: Бог так же твёрдо контролировал сговоры и рвы в жизни Иосифа, как его сны и их исполнение. Глава завершается краткой типологией: Иосиф, отвергнутый из зависти своими, предвосхищает Христа.

Третья глава, «Проданный, печальный, но сохранённый», разбирает эпизод у рва в Дофане. Бегг отказывается видеть в Рувиме лишь кровосмесителя и вслед за Лоусоном предостерегает от того, чтобы считать худших людей хуже, чем они есть; Иуда же предлагает продать брата из соображений выгоды. Особенно выразительна сцена трапезы братьев у рва, в которой автор видит полное моральное разложение, и рассуждение о лжи, которую братья вынуждены будут ткать двадцать лет, ибо один грех неизбежно требует другого. Но ключевым для богословия книги является финал главы, где Бегг утверждает, что караван измаильтян оказался у Дофана не случайно: «Эти купцы были там по Божьему предписанию, и Господь определил, что они примут решение купить Иосифа». Братья продавали брата, чтобы избавиться от сновидца, купцы покупали его ради прибыли, и всё же, служа себе, они служили Божьему замыслу сохранения жизни. Вслед за Кальвином автор говорит, что верующий считает действием Бога все движения мира, кажущиеся произвольными, и что центр бури может стать центром Божьей воли. Четвёртая глава, «Решение, требующее принятия», переносит читателя на египетский невольничий рынок и в дом Потифара. Её главная мысль сформулирована почти афористически: «Иосиф был защищён не от обстоятельств, а в обстоятельствах». Бог защищал его Своим присутствием, ограждал от разрушительных эмоций, обиды, жалости к себе и горечи, и хранил для особой цели. Но центральным моментом главы Бегг считает внутреннее решение Иосифа извлечь максимум пользы из положения раба: свидетельство юноши заключалось не в протесте против египетского язычества, а в том, чтобы быть лучшим рабом, который когда-либо был у Потифара, поскольку на самом деле он был рабом Божьим. Отсюда вырастают размышления о рутине, иллюстрированные стихотворением Джорджа Герберта «Эликсир» и тюремным опытом Джона Буньяна, и о скрытых опасностях продвижения по службе, которые подводят к следующей главе.

Пятая глава, «Сильная реакция на искушение», представляет собой, вероятно, самую практическую часть книги. Бегг подчёркивает, что искушение само по себе не грех и что Бог никогда не является его источником, хотя и этот эпизод вписан в Его всевластный план. Подход жены Потифара описан как вкрадчивый, дерзкий, неотступный и продуманный, путь греха прослежен от глаз к ногам и к рукам, а сопротивление Иосифа охарактеризовано как решительное, заранее подготовленное, принципиальное, непреклонное, физическое и стойкое. Принципиальность Иосифа автор видит в том, что тот понимал грех прежде всего как преступление против Бога, и именно здесь Бегг даёт тонкое различение страха Божьего: это не боязнь того, что Бог сделает со мной, а страх того, что я своими действиями сделаю Ему. Глава завершается разбором Иак 1:13–15 и словом надежды для тех, кто уже пал. Шестая глава, «Снова в яме», возвращает Иосифа на дно, теперь в царскую темницу. Жена Потифара названа «привлекательной злодейкой», а сам Потифар осуждён за гнев и за чрезмерную уступчивость жене, причём автор, не смущаясь неполиткорректностью, опирается на Кальвина и Лоусона в утверждении мужского главенства в доме. Однако подлинным богословским центром главы является отступление, названное «Сердцевина Божьего обетования». Бегг резко отвергает то, что он называет «кухонным богословием», когда стих из Писания вешают на стену как христианскую мантру, и «богословие побед», уверенное, что Рим 8:28 действует лишь при солнечной погоде. Подлинное содержание обетования он формулирует с замечательной ясностью: «Истинное благо любящих Бога — это, в конечном счёте, наше освящение и уподобление Христу». Здесь же звучит защита учения как такового: «Вот почему нам нужно богословие. Без библейского учения никто не может жить мудро». Глава заканчивается перефразом 138-го псалма, вложенным в уста Бога, говорящего с Иосифом в темнице, и свидетельством врача-миссионерки Хелен Роузвир, пережившей насилие во время восстания в Конго и услышавшей в ту ночь вопрос, может ли она благодарить Бога за этот опыт, даже если Он никогда не скажет ей почему.

Седьмая глава, «Стратегия действий в страданиях», имеет для нашей темы особое значение, поскольку именно в ней Бегг наиболее отчётливо отграничивает учение о провидении от фатализма. Иосиф просит виночерпия вспомнить о нём перед фараоном, и автор подчёркивает, что эта просьба не была проявлением маловерия: юноша не сидел в тюрьме, вздыхая о том, что будет то, чему быть. «Он верил, что все его дни и все его решения находятся под Божьей провиденциальной опекой, но он также осознавал, что Бог дал ему ум, чтобы думать, и способность проявлять инициативу и иметь влияние на других людей». Далее следуют четыре наставления страдающим: не удивляться страданиям, поскольку благо, обещанное в Рим 8:28, не тождественно здоровью и процветанию, и поскольку исповедание исключительности Христа в плюралистическом обществе неизбежно навлечёт вражду; не сдаваться, помня о Претерпевшем поругание; не мстить, предоставляя место гневу Божьему, как учит Рим 12; и не упускать возможности помочь другим, как Иосиф, заметивший подавленность царских слуг. Восьмая глава, «Уроки из темницы», продолжает эту линию и предлагает пять уроков. Первый касается богоцентричной жизни: на вопрос о толковании снов Иосиф отвечает, что истолкования принадлежат Богу. Второй относится к служению истине: Иосиф не подсластил хлебодару его приговор, и Бегг обращает этот урок против проповедников, успокаивающих духовно умирающих. Третий посвящён подготовке к смерти, и здесь автор, вспоминая внезапную кончину собственной матери, рассуждает о христианском отношении к неизлечимой болезни и о том, говорить ли умирающему правду о диагнозе. Четвёртый и пятый уроки касаются разочарования в людях, ведь виночерпий забыл Иосифа на два года, и покоя в верности Бога, Который не забывает тех, кто начертан на Его ладонях.

Девятая глава, «Сон фараона и план Иосифа», начинается с похвалы терпению, взращиваемому в однообразии, и переходит к сцене во дворце, где ответ Иосифа фараону о том, что не он, а Бог даст ответ, Бегг называет выражением природы всякого подлинного христианского служения. Далее автор подробно разбирает предложенный Иосифом план сбора пятой части урожая, видя в нём сочетание заботы о неимущих с ответственностью тех, кто способен платить, и замечая, что не существует политической системы, которую можно было бы назвать исключительно библейской. Глава завершается типологическим и евангелизационным призывом: как голодающие египтяне слышали от фараона повеление идти к Иосифу и делать, что он скажет, так и мы слышим в Кане слова Марии о Христе, и подготовка к духовному голоду не терпит отлагательства. Десятая глава, «Три важных разговора», рассматривает первое путешествие братьев в Египет как Божий инструмент пробуждения совести. Обвинение в шпионаже Бегг истолковывает как сознательное зеркало: братья некогда видели в Иосифе соглядатая отца, и теперь им предстоит испытать, каково быть заключённым без вины. Разговор братьев между собой, который Иосиф понимает без переводчика, становится первой брешью в двадцатилетней броне лжи и признанием вины, которое автор считает необходимым условием всякого подлинного обращения. Одиннадцатая глава, «Из Египта в Ханаан и обратно», прослеживает серию испытаний: серебро в мешках, задержание Симеона, мучительное согласие Иакова отпустить Вениамина, пир с пятикратной долей для младшего брата, наконец серебряная чаша. Кульминацией становится речь Иуды, предлагающего себя в рабы вместо Вениамина, в которой Бегг видит полную перемену сердца того, кто некогда предлагал выгодно продать брата. Приглашение Иосифа подойти к нему автор читает как прообраз Христа, протягивающего к виновным руки со следами гвоздей.

Двенадцатая глава, «Всего одно мгновение», является богословским средоточием книги. Описав взрыв чувств Иосифа и его деликатность, позволившую раскрыть себя братьям наедине и тем сохранить их доброе имя перед египтянами, Бегг переходит к систематическому изложению учения о провидении на основании Быт 45:5–8 и 50:20. Он обращает внимание на то, что слова о Боге, пославшем Иосифа в Египет, произносит пострадавший, а не виновные: в устах братьев они звучали бы как попытка переложить вину на Бога. Божья воля, согласно Беггу, состояла как в том, чтобы Иосиф оказался в Египте, так и в том, чтобы средством для этого послужили злые дела братьев; вслед за Лоусоном автор называет Бога первопричиной, а братьев орудиями. Однако он немедленно ставит ограду против антиномистских выводов, ссылаясь на шестую главу Послания к Римлянам: природа греха не меняется от того, что Бог обращает его к добру. Центральная формулировка главы достойна того, чтобы привести её полностью: «Яд не перестаёт быть ядом только потому, что является частью лекарства. Яд остаётся ядом, а грех остаётся грехом, за который грешник несёт ответственность, даже если Бог решит использовать этот грех для осуществления Своего плана». Бог, настаивает автор, не несёт никакой вины за наш грех, и здесь он приводит обширную выдержку из «Наставления» Кальвина о том, что злодеи суть орудия провидения, но это нисколько их не оправдывает. На вопрос о том, почему всевластный Бог допускает так много зла, Бегг отвечает кратко: Бог делает всё для Своей славы, Он решил проблему греха на кресте и окончательно решит её в будущем, а потому человеку не подобает возвышать голос в знак протеста. Глава завершается описанием трёх благ провидения: утешения в беде, безопасности посреди мирового хаоса, о котором автор писал на фоне войны в Косово, и смирения в успехе.

Тринадцатая глава, «Урок прощения», показывает, что прощение Иосифа не было закрыванием глаз на зло: он был суров с братьями, пока они не признали вину, подобно тому как закон проповедуется для того, чтобы привести человека к покаянию, но, увидев раскаяние, поспешил избавить их от излишней скорби. Иосиф прощает не словом только, а делом: повозками, одеждой, провизией и даже мудрым советом не ссориться в дороге. От Иосифа Бегг переходит к притче о немилосердном должнике из восемнадцатой главы Евангелия от Матфея, противопоставляя Евангелие морализму, который предлагает лишь внешнее исправление. Мы все неоплатные должники Бога, долг уплачен заместительной жертвой Христа, и наша готовность прощать есть не условие, а свидетельство полученного прощения. Попутно автор сурово оценивает американский евангелизм, который мир видит протестующим и размахивающим плакатами, а не прощающим, и предлагает трезвое пастырское правило: круг исповеди не должен быть шире круга обиды. Четырнадцатая глава, «Путешествие пилигрима», переводит взгляд на Иакова. Старик сначала не верит вести о живом сыне, затем убеждается, увидев египетские повозки, а в Вирсавии приносит жертвы, опасаясь, не нарушит ли он, уходя в Египет, повеление, некогда данное Исааку; Бог укрепляет его обещанием идти с ним. Бегг особенно ценит то, что для патриарха чистая совесть перед Богом оказалась важнее долгожданной встречи. Иаков доволен жизнью и готов к смерти, а его ответ фараону о днях своего странствования становится для автора поводом напомнить о страннической природе христианского существования и о соблазне превратить свой Гесем в постоянное жилище.

Пятнадцатая глава, «После похорон», посвящена страху братьев, который вскрывается после смерти Иакова: семнадцать лет благополучия не убедили их в подлинности прощения, и они посылают Иосифу письмо от имени умершего отца. Бегг видит в этом эпизоде зеркало духовного недуга многих верующих, который он называет синдромом сомнения и который заключается в постоянном сомнении в собственном спасении. Лекарство автор находит в десятой главе Послания к Евреям, излагая её как учение о завершённой жертве Христа, умилостивившей Божий гнев, о победе над сатаной и о свидетельстве Духа, которое приходит не через голос или ощущение, а через слово Писания. Ответ Иосифа братьям Бегг называет богословием Иосифа: отказ присваивать себе Божье право суда, понимание провидения посреди человеческой жестокости и практическая любовь, говорящая по сердцу. Заключительная, шестнадцатая глава, «Завещание наследия перед лицом смерти», рассматривает последние пятьдесят или шестьдесят лет жизни Иосифа, уместившиеся в пять стихов. Иосиф выдержал испытание временем, не позволив египетскому благополучию укорениться в своём сердце, и его завещание о костях автор вслед за Посланием к Евреям считает высшим выражением его веры. От гроба Иосифа, ставшего памятником обетованию, Бегг ведёт линию через исход, манну, Иисуса Навина и пророчество Михея к другому Иосифу и к пустой гробнице Христа, а в финале говорит о наследии веры, которое Иосиф получил из уст отца, не имея записанного слова, и которое мы, обладая всей полнотой Писания, обязаны передать своим детям.

Определяя круг читателей, которым эта книга может принести наибольшую пользу, следует прежде всего назвать проповедников и пасторов. Для них «Божья рука» является образцом последовательной экспозиционной серии на протяжённый ветхозаветный нарратив, показывающим, как соединить внимание к тексту, доктринальную ясность и прямое приложение, не теряя при этом живости повествования. Практическая польза здесь двоякая: пастырь найдёт в книге готовую логику проповеднического цикла на Быт 37–50 и одновременно богатый материал по таким темам, как искушение, прощение, несправедливое страдание, забота о престарелых родителях и подготовка к смерти. Не менее полезной книга окажется для мирян, особенно для тех, кто переживает затяжные испытания и нуждается не в богословской системе, а в библейски обоснованном утешении, лишённом сентиментальности. Студентам богословия книга даст доступное введение в классическое реформатское учение о провидении, сопровождённое ссылками на Кальвина, Гейдельбергский катехизис и Вестминстерское исповедание, хотя для академической работы её придётся дополнить специальной литературой. Наконец, для руководителей малых групп и преподавателей воскресных школ ясная структура глав, построенных вокруг двух-пяти тезисов, делает книгу удобной основой для совместного изучения. Специалист по библеистике или истории толкования найдёт в ней меньше, поскольку автор не вступает в диалог с современной научной экзегезой повести об Иосифе.

Переходя к оценке, начнём с того, что составляет несомненную силу этого труда. Прежде всего, Бегг правильно расставляет акценты в истолковании Рим 8:28. Многие популярные книги о провидении незаметно соскальзывают в обещание земного благополучия, тогда как здесь благо любящих Бога последовательно понимается как освящение и уподобление Христу, а страдание рассматривается не как сбой Божьего плана, а как его нормальное орудие. Вторым достоинством является христоцентричность прочтения: типология Иосифа как прообраза Христа проведена умеренно, без аллегорических излишеств, и каждый раз приводит читателя к кресту и пустой гробнице, а не к морализаторскому образцу для подражания. Сам автор настойчиво противопоставляет Евангелие морализму, и это противопоставление не остаётся декларацией: прощение Иосифа выводится из реальности полученного прощения, а победа над искушением из страха Божьего, понятого как любовь, боящаяся оскорбить Отца. Третьим достоинством следует признать пастырскую мудрость многих наблюдений. Мысль о том, что смерть в семье не столько создаёт конфликты, сколько их обнаруживает, правило о соразмерности исповеди и обиды, различение защиты от обстоятельств и защиты в обстоятельствах, размышления о старости, которую не следует превращать в долгое и скучное скольжение к пенсии, обличают в авторе опытного душепопечителя. Наконец, нельзя не отметить литературное мастерство. Бегг умеет оживить хорошо знакомое повествование, заставить читателя почувствовать ужас семнадцатилетнего юноши на спине верблюда или смятение старого Иакова, глядящего на египетские повозки, а цитаты из гимнов Купера, Герхардта, Уоттса и Кросби вводят читателя в живую традицию церковного благочестия. Русское издание выполнено добросовестно: библейские цитаты даны по Синодальному переводу, ссылки на Кальвина, Беркхофа, Шаффа и Сперджена по возможности приведены к существующим русским изданиям.

Вместе с тем книга оставляет ряд вопросов, которые в богословском клубе заслуживают внимательного обсуждения. Главный из них касается соотношения Божьего суверенитета и человеческой ответственности, то есть именно той темы, ради которой книга написана. Бегг пишет как пастор реформатской ориентации, и читатель, принадлежащий к арминианской традиции, неизбежно заметит, что в книге сосуществуют два словаря. С одной стороны, автор говорит о том, что Господь определил решение купцов купить Иосифа, цитирует Лоусона о Боге как первопричине и о людях как орудиях, утверждает, что ни один грешник не может совершить зла, которое Бог не предназначил бы для Своей славы. С другой стороны, тот же автор говорит, что Бог допускает грех, никогда не является источником искушения, не несёт никакой вины за наши злодеяния, а ответственность грешника остаётся полной. Соединение этих рядов Бегг не объясняет, а утверждает, ссылаясь на тайну провидения и на Кальвина. Для пастырской книги такой подход законен, однако читатель вправе ожидать хотя бы краткого различения между Божьим предведением, попущением и направлением человеческих решений, которое позволило бы показать, каким образом Бог может предназначать употребление зла, не предназначая самого зла. Арминианское богословие, как и значительная часть святоотеческой традиции, предлагает здесь последовательную модель, согласно которой Бог, предвидя свободные злые решения людей, попускает их и направляет к благой цели, не будучи их причиной, и текст Быт 50:20 прекрасно вписывается в такое понимание: братья умышляли зло, а Бог обратил его в добро. Примечательно при этом, что в практических главах Бегг сам говорит языком, вполне приемлемым для арминианина: Иосиф не был фаталистом и действовал по собственной инициативе; в Слове Божьем, по словам автора, нет ни одного повеления, на которое мы имеем право ответить отказом по причине бессилия, поскольку Бог даёт силу исполнить требуемое; направление корабля определяется не ветром, а расположением парусов; Иаков ожидает от сыновей деятельности, потому что Божьи благословения не предназначены для ленивых. Эти страницы показывают, что пастырская интуиция автора гораздо шире его доктринальных формулировок, и в этом смысле книга может стать общей почвой для читателей разных евангельских традиций, если обсуждать её не как систему, а как свидетельство.

С тем же вопросом связана и некоторая поспешность ответа на проблему зла. Отказ возвышать голос в знак протеста перед Божьими путями благочестив, но он плохо согласуется с библейской традицией плача, которую сам автор цитирует, когда вкладывает в уста Иосифа слова псалма о том, доколе Господь будет забывать его. Резкое заимствование у Кальвина образа дерзкой собаки, лающей на божественную праведность, Бегг обращает против многих современных христианских книг, но не называет ни их авторов, ни их аргументов, так что читатель остаётся в неведении, против кого направлено обличение и в чём именно состоит заблуждение. Взвешенное изложение альтернативных позиций сделало бы книгу убедительнее, а не слабее.

Есть и экзегетические лакуны. Бегг почти полностью обходит тридцать восьмую главу Бытия, историю Иуды и Фамари, хотя именно она объясняет ту перемену в характере Иуды, которой автор справедливо восхищается в главе одиннадцатой. Пропущены и аграрные меры Иосифа из Быт 47:13–26, когда египтяне за хлеб отдают фараону скот, землю и самих себя; эти стихи явно усложняют похвалу сбалансированному плану, и честный разговор о них был бы полезен для обсуждения христианской социальной этики, к которой автор сам обращается. Почти не затронуто благословение Иакова в сорок девятой главе с его мессианским обетованием Иуде, хотя оно органично вписалось бы в христоцентрическую линию книги. Утверждение, что письмо братьев от имени умершего Иакова было сфабриковано, подано как несомненный факт, тогда как сам текст Писания оставляет этот вопрос открытым. Немало в книге и вымышленных реконструкций, от рассказов деда Исаака о горе Мориа до диалогов братьев, и хотя автор нередко честно оговаривает, что это лишь его предположения, граница между текстом и проповеднической фантазией не всегда видна неискушённому читателю.

Наконец, следует отметить ряд неточностей и стилистических издержек, обусловленных проповедническим происхождением книги. Утверждение о распутстве египтянок, якобы подтверждённом археологическими находками, на деле опирается, как показывают примечания, на легендарный рассказ Геродота; странно звучит и замечание о том, что семья Иакова переселялась в Египет за четыре тысячи лет до нашей эры. Перечень разумных целей в плане Иосифа, конкретных, измеримых, динамичных, реалистичных и ограниченных во времени, заимствован из языка современного менеджмента и придаёт тексту налёт анахронизма; история профессора, вылечившегося от депрессии пятьюстами благодарственными письмами, взята из колонки Нормана Винсента Пила, проповедника позитивного мышления, что выглядит неожиданно в книге, направленной против поверхностного оптимизма. Многие иллюстрации, от сериала «Деревенщина в Беверли-Хиллз» до размышлений о политической роли американских евангеликов, адресованы американской аудитории конца девяностых годов и для русскоязычного читателя требуют внутреннего перевода. Всё это, однако, не затрагивает богословского ядра книги.

В итоге «Божья рука» Алистера Бегга представляет собой честное, тёплое и библейски укоренённое пастырское размышление о провидении, которое лучше всего читать именно так, как оно было задумано: как продолжительную проповедь, ведущую верующего через ров, невольничий рынок, темницу и дворец к убеждению, что жизнь христианина находится в руке любящего Отца. Её не следует принимать за исчерпывающее догматическое исследование соотношения Божьего всевластия и человеческой свободы, и арминианский читатель найдёт в ней формулировки, требующие уточнения. Но главное, ради чего книга написана, ей удаётся: она показывает, что учение о провидении не отменяет человеческой ответственности, не оправдывает греха и не обещает безоблачной жизни, а даёт силу прощать, терпеть, трудиться на своём месте и встречать смерть с уверенностью в Божьих обетованиях. В богословском клубе книга может послужить прекрасным поводом для разговора о том, как разные евангельские традиции, по-разному описывая механизм провидения, исповедуют одну и ту же истину о том, что человек замышляет зло, а Бог обращает его в добро.