Бегг - Фергюсон - Имя выше всякого имени

Книга «Имя выше всякого имени», вышедшая в издательстве Crossway в 2013 году под названием Name Above All Names и изданная по-русски «Благой Вестью» в 2025 году в переводе А. Аубакирова, принадлежит к тому редкому жанру, который можно было бы назвать соборной христологией в миниатюре. Её написали двое шотландцев, чьи пути, по их собственному признанию в предисловии, переплелись ещё в 1970-х годах, когда оба были молодыми служителями на родине, и которые с разницей в несколько месяцев начали служение в Соединённых Штатах в 1983 году. Один из них баптист, другой пресвитерианин; один, Алистер Бегг, многолетний пастор церкви в Кливленде, хорошо известен русскоязычному читателю по другим своим книгам, второй, Синклер Фергюсон, принадлежит к числу наиболее авторитетных реформатских богословов англоязычного мира и долгие годы связан с Вестминстерской семинарией и издательством Banner of Truth. Книга посвящена Дереку Прайму, пастору эдинбургской часовни Шарлотты, у которого Бегг служил помощником в середине семидесятых, и сама эта посвятительная деталь многое объясняет в её интонации: перед нами не академическая монография, а свидетельство определённой пасторской школы, воспитанной на шотландской проповеди, на псалмах и гимнах воскресной школы, на Кальвине, пуританах и Роберте Мюррее Макчейне. Материал, как сообщают авторы, сложился из выступлений на конференции во Второй пресвитерианской церкви Мемфиса, и устная природа текста ощущается на каждой странице, задавая и его достоинства, и его ограничения.

Богословский вызов, на который отвечают Бегг и Фергюсон, сформулирован уже в первых абзацах первой главы и касается не столько доктринальной ошибки, сколько духовной атрофии современного евангельского христианства. Авторы замечают: «Умение размышлять долго и с любовью о Господе Иисусе — это умирающее искусство». Активизм вытеснил созерцание, цифровая среда воспитала нетерпение, а нарциссическая культура постоянно возвращает взгляд верующего к самому себе; в противовес этому авторы предлагают старое правило Макчейна, согласно которому на каждый взгляд на себя следует обращать десять взглядов на Христа. Методологически книга построена как опыт библейского богословия, организованного вокруг семи титулов Христа, расставленных в канонической последовательности: от «семени жены» в Бытии через Пророка, Первосвященника и Царя к Сыну Человеческому из Даниила, Страждущему Рабу из Исаии и, наконец, к Агнцу на престоле из Откровения. Герменевтическим ключом всего замысла служит эпизод на дороге в Эммаус, когда воскресший Христос, «начав от Моисея», изъяснял ученикам сказанное о Нём во всём Писании; авторы прямо называют своё чтение попыткой «подслушать» эту беседу. При этом библейско-богословская линия постоянно соединяется с категориями классической реформатской догматики: учение Кальвина о тройственном служении Христа, Вестминстерский катехизис, различение завершённого и продолжающегося дела Христа образуют каркас, на который нанизываются экзегетические наблюдения, пасторские иллюстрации и строфы гимнов.

Первая глава, посвящённая Христу как семени жены, задаёт сюжетную рамку всей книги. Авторы начинают с Эдемского сада и обращают внимание на то, что запретное дерево ничем не отличалось от прочих, кроме сказанного о нём Богом; трагедия Евы состояла в том, что она оценивала дерево глазами, а не ушами, тогда как вера живёт слушанием Слова. Суд над змеем в Бытии 3:15 прочитывается как протоевангелие, внутри которого авторы прослеживают нарастание от личной вражды змея и жены к противостоянию двух родов и далее к единоборству потомка жены с самим змеем, а значит, к Личности. Отсюда выводится важное сотериологическое наблюдение: в первом обетовании Писания речь идёт не о прощении и не об оправдании, а о вражде и победе, то есть о спасении как избавлении из плена лукавого. Вся Библия предстаёт в этой перспективе хроникой войны двух семян, от Каина и Авеля через Египет, Голиафа и Навуходоносора к Ироду, Пилату и гонениям на Церковь, а двенадцатая глава Откровения оказывается, по удачному выражению авторов, своего рода экранизацией Бытия 3:15. Евангельские повествования читаются как кульминация этой войны: искушение в пустыне есть не прежде всего урок о том, как противостоять собственным соблазнам, а выход Второго Адама на поединок, обилие бесноватых в Галилее объясняется концентрацией адских сил вокруг шествующего к победе Спасителя, а в истории страстей авторы различают перемену сатанинской тактики, когда после исповедания Петра враг перестаёт отвращать Иисуса от креста и начинает, напротив, торопить Его на крест через Иуду.

Богословский центр первой главы образует развёрнутое сопоставление двух деревьев. Если в эдемском дереве не было ничего отталкивающего, то голгофское дерево не содержало ничего, что могло бы привлечь Христа: всё в Его святой природе отвращалось от богооставленности, и именно поэтому Его послушание было подлинным послушанием, избранным вопреки всему естеству. Авторы сводят это противопоставление в небольшую таблицу двух Адамов, двух деревьев, двух заповедей, двух желаний и двух результатов, а затем переходят к теме разоблачения сатанинской лжи, будто Бог не желает человеку добра. Ответом на эту ложь служит не благополучие жизни, а исключительно Голгофа: «Именно крест, и только крест, является окончательным доказательством Божьей любви, а не обстоятельства нашей жизни, возникшие по Божьему провидению». Завершается глава образом, который пройдёт через всю книгу: Адам был создан садовником, призванным расширять пределы сада на всю землю, и потерпел неудачу, а Мария Магдалина в утро воскресения, приняв Иисуса за садовника, сама того не ведая, сказала истину, ибо Последний Адам начинает превращать пустыню обратно в сад, завершающийся городом-садом последних глав Откровения.

Вторая глава открывает рассмотрение тройственного служения и посвящена Христу как истинному Пророку. Авторы опираются на замечание Кальвина о том, что многие говорят о Христе как Пророке, Священнике и Царе холодно и бесплодно, и стремятся показать, что каждое из трёх служений одновременно выносит приговор нашему состоянию: Царь приходит покорить мятежников, Священник разрешить проблему вины, Пророк рассеять невежество. Пророческое служение раскрывается через четыре понятия. Оно необходимо, поскольку падшее сознание, по Лютеру, искривлено внутрь себя, а сердце человека, по Кальвину, есть фабрика идолов, и авторы с иронией показывают, как сатира Исаии на древесного идола продолжается в современном пантеизме и в «шейлизме» из социологического исследования Роберта Беллы. Оно открыто, ибо Бог, говоривший через пророков, в последние дни говорил в Сыне, исполнив обетование Второзакония о Пророке, подобном Моисею. Оно узнано, поскольку Христос оказывается не только Открывающим, но и самим Откровением, Тем, о Ком написана вся книга. Наконец, оно исполняется и ныне, причём авторы настаивают, что продолжающееся пророческое служение Христа не добавляет новых учений, а совершается в проповеди Писания, где, по слову Павла, Сам Бог увещевает через посланников. Здесь звучит одна из лучших страниц книги: определение проповеди, данное Джоном Мюрреем, как личного, страстного призыва, мысль Кальвина о том, что смертный голос проповедника становится орудием передачи вечной жизни, и требование соединять дерзновение, не стыдящееся исключительности Христа, с состраданием, которое плачет над своим городом, как Христос плакал над Иерусалимом.

Третья глава, о Христе как великом Первосвященнике, почти целиком построена на Послании к Евреям, единственной книге Нового Завета, посвящённой одному титулу Христа. Авторы с большим пасторским чутьём реконструируют положение первых читателей послания, лишённых наследства, исключённых из синагоги и общества, собирающихся в чьей-то гостиной без храма, хора и первосвященнического благословения, и потому испытывающих искушение вернуться. Ответ послания сводится к тому, что они ничего не потеряли, а приобрели, ибо всё прежнее было тенью, а Христос есть сама реальность. Далее вводится принципиальное для всей книги различение завершённого и незавершённого служения. Завершённое дело Первосвященника раскрывается через Евреям 2:14–17 как двойное освобождение: от рабства дьяволу и от гнева Божьего, причём второе есть основание первого, ибо, умилостивив гнев, Христос лишил дьявола его главного орудия, страха смерти. Обряд Дня Искупления с двумя козлами становится иллюстрацией креста, на котором Христос был одновременно жертвой и козлом отпущения, изведённым в пустыню богооставленности. Авторы решаются на резкую, но точную формулу, что главная проблема человека заключается в Самом Боге, перед гневом Которого он стоит. Незавершённое служение раскрыто через слово leitourgos из Евреям 8:2: Христос есть подлинный ведущий поклонения, Который через Свой Дух проповедует Своё Слово, поёт посреди Церкви, по Евреям 2:12 и Псалму 21, и, держа детей за руку, представляет их Отцу. Отсюда авторы выводят отказ от привычного разделения богослужения на хвалу и проповедь, грамматическое наблюдение о том, что в Римлянам 10:14 речь идёт о слышании самого Христа, а не только о Нём, и глубоко утешительную мысль о Первосвященнике, Который знает унижение, насилие и стыд изнутри и потому способен сострадать тем, чья боль кажется невыразимой.

Четвёртая глава обращена к Христу как побеждающему Царю и начинается с торжественного входа в Иерусалим. Авторы предлагают представлять библейские темы в виде пересекающихся окружностей, общей областью которых является Личность Христа, и напоминают детскую формулу воскресной школы, по которой в Ветхом Завете Иисус предсказан, в Евангелиях явлен, в Деяниях проповедан, в Посланиях объяснён, а в Откровении ожидаем. Подробно разбирается контекст воскрешения Лазаря, вызвавшего и ликование толпы, и заговор первосвященников, а затем авторы, «пролистывая» Писание как альбом фотографий, собирают ветхозаветные свидетельства о Царе, от благословения Иуды в Бытии 49 до обетования Давиду и пророчества Захарии о Царе, грядущем на осле. Парадокс Царя в терновом венце разрешается через вопрос Вестминстерского краткого катехизиса о том, как Христос исполняет царское служение, и ответ развёртывается в трёх измерениях. В сфере спасения крест оказывается поворотным пунктом царствования, а воскресение прочитано как громкое «аминь» Отца, засвидетельствовавшего принятие жертвы; союз верующих со Христом делает их собственное воскресение неотвратимым. В масштабе вселенной Колоссянам 1:15–17 утверждает Христа источником, основанием и целью творения, что освобождает христианина от паники перед новостной лентой. В отношении будущего глава опирается на 1 Коринфянам 15:24–26 и предлагает мировоззренческую схему творения, падения, обновления и совершенства. Практические выводы звучат весьма определённо: исповедание «Иисус — Господь» есть утверждение о Его божественной сущности, поскольку Kyrios в Септуагинте передаёт имя Яхве, а потому подданный Царя не вправе переизобретать брак и сексуальность, переписывать Новый Завет или легкомысленно относиться к повествованию первых одиннадцати глав Бытия. Глава завершается историей Эрика Лидделла, уезжавшего миссионером в Китай под пение гимна Исаака Уоттса о царствовании Иисуса повсюду, где светит солнце.

Пятая глава, о Сыне Человеческом, наиболее богата в собственно экзегетическом отношении и, вероятно, является интеллектуальным центром книги. Авторы начинают с опровержения распространённого со времён Иустина и Иринея представления, будто этот титул лишь обозначает человеческую природу Христа в противоположность Его божеству. Указывая, что в Евангелиях Иисус около пятидесяти раз называет Себя Сыном Человеческим и что этот титул никогда не звучит из чужих уст, авторы считают его любимым самоназванием Христа и самым всеобъемлющим описанием Его миссии. Источник титула они находят в седьмой главе Даниила, которую разбирают через три элемента видения: обетование грядущего Царства на фоне зверей, выходящих из моря, обетование суда над злом, исполняющегося поэтапно, подобно восхождению альпиниста через промежуточные вершины, и собственно обетование о Сыне Человеческом. Значение титула раскрывается через Иезекииля, где выражение без артикля подчёркивает тварность и верность пророка, и через восьмой псалом, где сын человеческий есть Адам, призванный к пророческому, священническому и царскому служению. Иисус, таким образом, есть надлежащий Человек, по выражению Лютера, Человек, каким Адам был задуман. Наиболее дискуссионный и вместе с тем продуманный ход главы касается направления движения в Даниила 7:13: Сын Человеческий идёт на облаках к Ветхому днями, а значит, видение, по мнению авторов, говорит прежде всего не о втором пришествии, а о восхождении воскресшего Христа к престолу Отца. Далее предлагается разделение всех изречений о Сыне Человеческом на три категории. К первой относятся слова о воплотившемся Сыне Человеческом, утверждающем Своё Царство, что авторы прослеживают по структуре Матфея 3–7: крещение вместе с грешниками, искушение, бывшее реальным потому, что реальной была предлагаемая награда, провозглашение Царства, его демонстрация в чудесах как знамениях будущего обновления творения и, наконец, образ жизни в Царстве в Нагорной проповеди. Ко второй категории относятся слова о страдающем Сыне Человеческом, где авторы с помощью Алека Мотьера показывают глубину обезображения Раба, ставшего «червём, а не человеком», и тонко прочитывают повествование Луки о страстях, в котором Пилат трижды, Ирод косвенно, разбойник и сотник засвидетельствовали невиновность Иисуса. Смысл этого повторения выражен лаконично: «Невиновный занимает место виновного, чтобы виновный мог быть оправдан»; богохульство и измена, за которые осуждён Иисус, суть наши преступления перед Богом. Третья категория говорит о торжествующем Сыне Человеческом, получившем всякую власть на небе и на земле, посылающем учеников превращать пустыню в сад и в конце времён передающем искуплённое Царство Отцу. Подчинение Сына в 1 Коринфянам 15:28 авторы осторожно относят к Его посредническому служению как Сына Человеческого, не допуская мысли о неравенстве Лиц Троицы.

Шестая глава посвящена Страждущему Рабу и почти целиком сосредоточена на Гефсимании, втором саду книги, который авторы называют перекрёстком всей истории. Предварив разбор очерком четвёртой песни о Рабе и образом пророка, который за ужином признаётся домашним, что сам не знает, о ком написал, авторы предупреждают против сентиментального восприятия страстей и утверждают их доктринальный смысл: «Если мы не поймем и не примем истину о заместительном искуплении, тогда учение Нового Завета о смерти Христа останется для нас совершенно непонятным — в лучшем случае оно станет для нас всего лишь трагедией ошибочного героизма». Далее следуют три наблюдения. Первое касается сострадания: на пороге собственного ужаса Христос думает об учениках, молится о Петре и учит их молиться, что даёт повод для краткого, но ценного рассуждения об обычных средствах благодати, через которые Бог хранит Своих, когда они хранят себя в Его любви. Второе касается посвящённости: поза Христа, преклонившего колени, затем павшего на лицо, выражает переход от давно известного к непосредственно переживаемому, а вечный завет Отца, Сына и Духа объясняет, почему «час» Иисуса совпадает с властью тьмы. Именно здесь находится важнейший христологический раздел книги, где авторы говорят о маятнике церковной истории: либеральное богословие принижало божество Христа, ортодоксия же в ответ рисковала принизить Его человечество. Против этого скрытого докетизма они настаивают, что Христос, не содрогнувшийся бы перед чашей гнева, не был бы ни истинным человеком, ни святым, и последовательно раскрывают умственное, психосоматическое, физическое и социальное измерения Его страдания. Христологическая точность проявляется и в замечании, что укрепляющий ангел не позволяет говорить о том, будто человечество Христа черпало силу из Его божества, поскольку природы не смешиваются. Третье наблюдение касается контраста между борющимся и спокойно выходящим навстречу страже Христом, и отсюда авторы выводят резкую критику триумфализма, theologia gloriae в лютеровском смысле, и евангелия процветания, обещающего зелёный свет на каждом светофоре. Их итоговая формула стоит того, чтобы её запомнить: «Да, христиане — победители, но награда ждет их по ту сторону страдания». Пример далитов, узнающих во Христе Того, от Кого отвращали лица, и слова Тозера о христианах, желающих, чтобы умирал только Христос, придают этому разделу почти пророческую остроту.

Седьмая глава, давшая образ, которым завершается книга, обращена к Агнцу на престоле. Она начинается с вопросов Гогена о том, откуда мы пришли, кто мы и куда идём, и с перечня голосов современной культуры, от Эйнштейна до эстрадной песни, свидетельствующих о потере смысла. Опираясь на Леона Морриса, авторы подчёркивают, что Откровение было написано для маленькой, гонимой и растерянной церкви, которой казалось, что подлинным господином остаётся кесарь, и потому оно не является богословской головоломкой для любителей логических задач. Центральным текстом служит пятая глава Откровения: никто на небе и на земле не достоин раскрыть запечатанный свиток, Иоанн плачет, старец указывает ему на Льва от колена Иудина, но, обернувшись, Иоанн видит Агнца как бы закланного. Богословский вывод из этой сцены авторы формулируют так: «Только так и можно увидеть Царствующего Льва — мы приходим к познанию Его и доверию Ему лишь тогда, когда Он открывается нам как Агнец закланный». Они отмечают, что Лев упоминается в Откровении единожды, а Агнец двадцать девять раз, что Иоанн пишет красками ветхозаветной Пасхи и пятьдесят третьей главы Исаии, что Агнец стоит, то есть жив силой воскресения, но раны Его видны, свидетельствуя о цене искупления. Затем развёрнуты три темы небесной песни: цена искупления, то есть кровь Агнца, чему служит иллюстрацией воображаемый разговор благоразумного разбойника с ангелом у врат рая; его масштаб, охватывающий всякое колено, язык и народ, с которым связаны миссионерские переводы Писания и сравнение христианской вести с исламом, индуизмом и дзен-буддизмом; наконец, привилегия искуплённых, соделанных царями и священниками, которых закланный Агнец пасёт у источников живой воды. Глава и книга завершаются строфой гимна Анны Казен по мотивам писем Самуэля Рутерфорда о невесте, которая смотрит не на свой наряд, а в лицо Жениха, и итоговым перечислением всех семи титулов, в свете которых верующие однажды поймут, почему Отец дал Сыну имя выше всякого имени.

Такое построение определяет и круг читателей, для которых книга будет наиболее полезна. В первую очередь она адресована проповедникам и пасторам, поскольку представляет собой фактически образцовый цикл христоцентричных проповедей, где каждая глава показывает, как ветхозаветный образ, прочитанный через новозаветное исполнение, может стать основанием для назидательной, доктринально выверенной и практически приложимой проповеди. Особенную ценность для служителей Слова имеют страницы второй и третьей глав о проповеди как продолжающемся пророческом служении Христа и о Христе как подлинном литурге собрания, поскольку они возвращают проповеднику богословское понимание того, что происходит, когда он открывает Писание перед общиной. Учителям воскресных школ, руководителям библейских групп и тем, кто ведёт занятия по основам веры в церкви, книга даёт удобную и ясную структуру для изучения личности и дела Христа, снабжённую сносками на библейские тексты, специально вынесенными авторами для удобства начинающих. Студентам библейских колледжей и семинарий она будет полезна как доступное введение в учение о тройственном служении, в библейское богословие титула Сына Человеческого и в типологическое чтение Писания, хотя для серьёзной академической работы её придётся дополнить специальной литературой. Наконец, она может принести пользу и мирянам, ищущим не интеллектуальных споров, а углублённого благочестия, особенно тем, кто переживает страдание, поскольку разделы о сострадающем Первосвященнике и о Гефсимании написаны с редкой пасторской деликатностью. Для русскоязычного евангельского читателя немаловажно и то, что многие гимны, цитируемые авторами, даны по сборнику «Песнь Возрождения», и это делает книгу естественной частью литургической памяти наших церквей.

Сильные стороны труда очевидны и весомы. Прежде всего, авторам удаётся то, что они декларируют в начале: книга действительно возвращает читателя к созерцанию Христа, и делает это не за счёт эмоционального нажима, а за счёт последовательного разворачивания библейского материала. Каноническая рамка, ведущая от сада Эдема через сад Гефсиманский и сад воскресения к городу-саду Откровения, придаёт тексту внутреннюю цельность, а повторяющиеся мотивы Эммауса, Второго Адама, Бытия 3:15 и Псалма 21 связывают главы в единое повествование, в котором семь титулов предстают гранями одной Личности, а не разрозненными темами. Удачно соединение библейского богословия с классической догматикой: учение о тройственном служении, изложенное с опорой на Кальвина и Вестминстерский катехизис, получает живое экзегетическое наполнение, а различение завершённого и продолжающегося служения Христа оказывается чрезвычайно плодотворным, особенно в той части, где речь идёт о нынешнем пророческом и первосвященническом служении вознесённого Господа в проповеди и поклонении Церкви. Это одна из тех тем, которые в популярной христологической литературе обычно остаются в тени, и авторы раскрывают её с подлинной глубиной. Следует высоко оценить и христологическую трезвость шестой главы: настаивание на полноте человечества Христа, на реальности Его страха, на том, что ангел укреплял Его, а не божество поглощало человеческую немощь, свидетельствует о тщательной халкидонской выверенности, редкой в книгах подобного жанра. Ценна и пятая глава, где читатель знакомится с серьёзной экзегетической проблематикой титула Сына Человеческого, с ролью Даниила 7 и с богатством связей этого титула с антропологией восьмого псалма. Наконец, нельзя не отметить мужества, с которым авторы противостоят богословию славы и евангелию процветания, и ясности, с которой они утверждают заместительное искупление, исключительность Христа и авторитет Писания в вопросах брака, сексуальности и исторической достоверности Бытия.

Вместе с тем книга не лишена слабых мест, и большинство из них связано с её происхождением из устных выступлений. Конференционная природа текста сказывается в обилии анекдотов, бытовых сцен и иллюстраций, тесно привязанных к американскому и шотландскому быту, от гольфа и школьных табелей до церемонии выпуска на латыни и пасторов, поющих рождественский гимн; для русскоязычного читателя часть этих иллюстраций скорее отвлекает, чем проясняет. Ощутимы и повторы: одна и та же строфа Ньюмана цитируется в первой и пятой главах, Евреям 2:14–15 приводится трижды, эпизод с Петром, повторяющим искушение змея, разбирается и в первой, и в пятой главах, а сопоставление Адама и Христа в пустыне фактически дублируется. Неравномерен и уровень экзегетической аргументации. Наряду с основательными разделами в книге встречаются довольно смелые и недостаточно обоснованные прочтения: обращение «Жено» в Кане и у креста как сознательная отсылка к Бытию 3:15, военный смысл слов «Встаньте, пойдем отсюда» в Иоанна 14:31, объяснение многочисленных случаев одержимости в Евангелиях исключительно концентрацией бесовских сил вокруг Христа. Сами авторы оговаривают предположительность некоторых из этих толкований, однако в популярной книге такие оговорки легко теряются, и читатель рискует принять гипотезу за установленный факт. Справочный аппарат по преимуществу пасторский: Мотьер, Лайтфут, Додд, Моррис, пуритане и гимнографы, но почти полностью отсутствует диалог с современной дискуссией, например о корпоративном понимании Сына Человеческого у Даниила или о соотношении образа Раба и титула Сына Человеческого в евангельской традиции, что для читателя, знакомого с проблематикой, делает некоторые утверждения излишне категоричными.

Есть и вопросы собственно богословского характера. При всём богатстве избранных титулов книга почти обходит стороной прямое учение о божестве Христа: титул Сына Божьего, образ Логоса, предсуществование раскрыты лишь попутно, в абзаце о Kyrios и в замечании о Господе и Сыне Давида, тогда как именно эти темы составляют содержание имени выше всякого имени в Филиппийцам 2. Воскресение, хотя и упоминается в каждой главе, нигде не становится самостоятельным предметом размышления, а пневматологическое измерение служения Христа, при всей важности слов о том, что Он действует Духом в проповеди и поклонении, остаётся скорее декларированным, чем развёрнутым. Вызывает вопросы и отдельная образность. Так, утверждение, что в миг богооставленности Отец сквозь слёзы словно пел Сыну слова гимна о любви, при всей своей трогательности вступает в напряжение с тем, что сами авторы говорят о чаше гнева, и плохо согласуется с той осторожностью в описании внутренней жизни Троицы, которую требует классическое богословие. Читателю, разделяющему арминианское понимание благодати, бросится в глаза и последовательно реформатская сотериологическая рамка книги: вечный завет искупления внутри Троицы, предопределение великого множества к славе, толкование ста сорока четырёх тысяч как полного числа, из которого не потерян ни один. Авторы не полемизируют, и эти положения нигде не выдвигаются как предмет спора, а мысль о том, что Бог хранит нас через обычные средства благодати, когда мы храним себя в Его любви, вполне может быть принята читателями разных традиций; однако в ряде мест кальвинистские предпосылки подаются как самоочевидные.

Отдельного разговора заслуживает эсхатологическая сторона книги, поскольку именно ею, образом Агнца на престоле, книга завершается. Нужно сразу сказать, что центральная мысль седьмой главы бесспорна и драгоценна для любой евангельской традиции: Лев от колена Иудина побеждает как Агнец закланный, царственность Христа неотделима от Его жертвы, а раны, видимые на прославленном Агнце, навсегда свидетельствуют о цене искупления. Справедливо и предостережение против газетной экзегезы, при которой рассуждения о семи рогах вытесняют из поля зрения славу Христа; любой опытный руководитель библейской группы узнает в ироническом портрете миссис Уайт, которую мудрый ведущий отправляет готовить чай, знакомую картину. Вместе с тем рецензент, придерживающийся премилленаристского и претрибулационного понимания пророчеств, не может не заметить, что интерпретационные решения авторов последовательно вписаны в иную, по существу амилленаристскую, рамку, хотя ни разу не названы и не обоснованы. Чтение Даниила 7:13 как видения о вознесении, само по себе законное и имеющее серьёзных сторонников, в итоге приводит авторов к выводу, что главное в этом видении есть плод первого пришествия, тогда как Мк 14:62 и Откровение 1:7, где та же картина отнесена Самим Христом и Иоанном к грядущему явлению в славе, остаются на периферии. Схема двух вершин, Начала и Завершения, между которыми живёт Церковь, не оставляет места для исторического Царства Христа на земле, а слова песни из Откровения 5:10 о том, что искуплённые будут царствовать на земле, авторы цитируют, но не истолковывают, хотя для премилленариста именно они составляют один из ключей к двадцатой главе, которая в книге упомянута лишь в связи с озером огненным. Толкование ста сорока четырёх тысяч как символа всей полноты искуплённых, без обсуждения того, что Откровение 7:4–8 поимённо перечисляет колена Израиля, а последующий стих вводит отдельное великое множество из всех народов, также представлено как единственно возможное, а не как один из вариантов. Наконец, ирония по поводу любителей пророческих схем, справедливая в отношении спекуляций, рискует у неподготовленного читателя дискредитировать футуристическое прочтение Откровения как таковое. Всё это не умаляет христоцентрической силы седьмой главы, но требует, чтобы читатель, принадлежащий к премилленаристской традиции, воспринимал эсхатологические решения авторов как одну из богословских позиций, а не как само собой разумеющийся итог библейского богословия.

Несколько замечаний касаются и русского издания. Перевод в целом ясен и читается легко, а замена ряда английских гимнов их известными русскими переводами из «Песни Возрождения» удачно вписывает книгу в контекст русскоязычных баптистских церквей. Однако текст не свободен от досадных погрешностей, начиная с искажённой фамилии Фергюсона в выходных данных и заканчивая опечатками и слитными написаниями в основном тексте; некоторые гимны переведены подстрочно и в таком виде теряют поэтическую силу, ради которой авторы их приводят. Эти недочёты не мешают пониманию, но при переиздании заслуживают внимания редактора.

В итоге «Имя выше всякого имени» можно охарактеризовать как зрелый плод двух десятилетий совместного пасторского и богословского служения, как книгу, которая не открывает новых путей в христологии, но с редким мастерством соединяет библейское богословие, реформатскую догматику и пасторскую мудрость ради одной цели: научить читателя снова смотреть на Христа. Её экзегетические натяжки, гомилетические повторы и неявно заданная эсхатологическая рамка требуют от читателя внимательности и самостоятельного суждения, однако не отменяют главного достижения авторов. Тот, кто прочтёт эту небольшую книгу так, как просят Бегг и Фергюсон в предисловии, с молитвой «Господин! нам хочется видеть Иисуса», найдёт в ней не систему, а приглашение, и это приглашение, обращённое одинаково к проповеднику, студенту и простому верующему, звучит сегодня особенно своевременно.