Бегг - Храбрые верой

Книга Алистера Бегга «Храбрые верой. Как иметь Божье дерзновение в постхристианском мире» появилась в 2021 году в британском издательстве The Good Book Company под названием Brave by Faith, а затем усилиями миссии Truth for Life, которую возглавляет сам автор, вышла на русском языке в переводе Ю. Дмитренко. Чтобы понять характер этого небольшого, но плотного труда, важно помнить, кто его пишет. Бегг родился и вырос в Шотландии, получил богословское образование в Лондоне, начинал пасторское служение на родине, а затем на протяжении почти четырёх десятилетий служил пастором церкви Parkside в пригороде Кливленда, став одним из самых узнаваемых радиопроповедников англоязычного евангельского мира. Он принадлежит к традиции последовательной экспозиционной проповеди, восходящей к Мартину Ллойд-Джонсу и Джону Стотту, и его книга по жанру представляет собой не академический комментарий, а развёрнутую серию проповедей, переработанных для чтения. Однако за внешней простотой изложения стоит вполне определённая богословская программа, и именно её стоит рассмотреть внимательно.

Исходная точка книги сформулирована во введении, озаглавленном «Ветер поменялся». Бегг свидетельствует о перемене, которую он ощутил не в настроениях общества вообще и даже не в среде номинальных христиан, а в сознании людей, всерьёз посвятивших себя служению Христу. Евангельские христиане Великобритании и Австралии, а за ними, по наблюдению автора, и американские верующие, внезапно обнаружили, что перестали быть культурным большинством, что их взгляды больше не воспринимаются как приемлемые, а свобода их выражать уже не кажется безусловной. Опираясь на суждения Тима Келлера и британской публицистки Мелани Филлипс, Бегг описывает новое положение, в котором исповедание христианства перестало приносить социальные выгоды и начало требовать социальной цены. Главный богословский ход введения состоит в том, что автор не воспринимает эту ситуацию как катастрофу, а возвращает читателя к новозаветной самоидентификации Церкви как общины странников и пришельцев, о которой говорят Послание к Евреям и Первое послание Петра. Христиане, по его мысли, всегда были чужими в этом мире, просто эта истина долго оставалась затуманенной масштабом, влиянием и правовой защитой Церкви на Западе. Отсюда и выбор библейского материала: книга Даниила, рассказывающая о молодых иудеях, уведённых в чужую империю, становится для Бегга своего рода учебником жизни в изгнании.

Не менее важен и метод, который автор оговаривает с самого начала. Бегг сознательно отказывается от морализаторского прочтения, превращающего Даниила в образец для подражания и сводящего библейский рассказ к призыву «будь как Даниил». Он не отрицает пользы подражания вере святых, но настаивает на том, что смысл книги лежит глубже: «эта книга не научит вас стать таким, как Даниил. Вместо этого она призовёт вас верить в Бога Даниила». Героем повествования, по его словам, всегда является Бог, и потому автор обещает соотношение «шесть к одному», то есть по меньшей мере шесть частей о Боге на каждую часть о Данииле или ком-либо ещё. Центральный тезис, который будет варьироваться во всех главах, состоит в том, что Бог могуществен и всевластен и что даже в обстоятельствах, кажущихся невыносимыми, Ему можно полностью доверять. Бегг прямо признаёт, что тема каждой главы есть лишь вариация этого единого посыла, и видит в этом не недостаток, а верность самой книге Даниила, которая, по его мнению, снова и снова повторяет одну и ту же истину для укрепления изгнанников. Таким образом, аргументация книги строится как последовательное движение по первым семи главам Даниила, где каждый эпизод становится поводом заново открыть одну грань Божьего владычества и вывести из неё конкретное следствие для христианской жизни.

Первая глава, «Знайте свои границы», посвящена первой главе книги Даниила. Бегг начинает с масштаба кризиса: вавилонское завоевание и пленение представляются ему величайшей катастрофой в истории народа Божьего со времени изгнания из Эдема, ибо по всем внешним признакам боги Вавилона оказались сильнее Бога Авраама, Исаака и Иакова. Автор подчёркивает символическую нагрузку самого места пленения: земля Сеннаар была тем самым местом, где некогда строилась Вавилонская башня, местом организованного противления Божьему замыслу. Далее он с явной проницательностью разбирает вавилонскую программу перевоспитания пленной элиты, состоявшую из нескольких ступеней: перемещения из привычной среды, нового образования в халдейской литературе, новых имён, посвящённых чужим богам, и, наконец, царской пищи. Параллель с современностью здесь проводится очень конкретно: Бегг сравнивает переселение юношей с опытом молодых христиан, уезжающих в университет и лишающихся привычной церковной и семейной поддержки. Юноши, по его прочтению, приняли переселение, образование и имена, поскольку не имели выбора, но в вопросе пищи провели черту, потому что именно пища оставалась последней нитью, связывавшей их с заветной идентичностью Израиля. Автор специально предупреждает против смешения благочестия с несносностью: Даниил ищет согласия с начальством, предлагает испытание, не превращает верность в вызов ради вызова. Самое глубокое наблюдение главы касается природы испытания: «Кризис показывает, что у человека внутри; он не столько создаёт, сколько вскрывает эту изнанку». Решимость Даниила не родилась в минуту давления, она была сформирована годами прежде. Богословским ядром главы Бегг делает трёхкратное указание текста на то, что Господь «предал» и «даровал» (Дан 1:2, 9, 17), видя в этом свидетельство Божьего контроля и над геополитическими событиями, и над межличностными отношениями, и над конкретными результатами. Глава завершается христологической параллелью с искушением Иисуса в пустыне и сильным экклезиологическим тезисом: новый Иерусалим находится не в Америке и не в Британии, а на небесах, и смешение верности Царству Божьему с верностью своей стране неизбежно ведёт к компромиссу. Практическое применение Бегг строит на болезненном для американских школ примере трансгендерной политики, показывая, что разные христиане могут провести черту в разных местах, но обязаны её провести заранее, а не в момент кризиса.

Вторая глава, «Сохраняйте уверенность», обращена к сну Навуходоносора об истукане. Бегг тонко разбирает психологию тирании: царь, который казнит всех мудрецов за неспособность сделать невозможное, обнаруживает не силу, а глубокую незащищённость. Здесь автор опирается на Райнхольда Нибура, видевшего в политическом деспотизме реакцию на осознание непрочности человеческого существования, и на известную реплику Ницше о невозможности удержаться от желания быть богом, если боги существуют. Из этого рождается пронзительное пастырское наблюдение о том, что наши вспышки гнева в малых «империях» семьи и работы выдают ту же неприязнь к тому, что мы не Бог. При толковании самого сна Бегг принимает традиционное отождествление четырёх царств с Вавилоном, Мидо-Персией, Грецией и Римом, но сразу ограничивает дальнейшие спекуляции. Камень, отторгнутый без содействия рук, он прочитывает христологически: это Иисус, Царство Которого было возвещено Марии и провозглашено в начале Его служения, Который был распят, но не удержан смертью, и Царство Которого распространилось по всей Римской империи и за её пределами, пока сама империя ослабевала и падала. Особенно важен для понимания экклезиологии автора тезис о том, что Царство Божье имеет «посольство» в каждом районе, и этим посольством является поместная церковь. В той же главе Бегг противопоставляет вавилонский политеизм исповеданию единого Бога и проводит аналогию с современным Западом, где вера в Бога Писания соседствует с поклонением богам работы, сексуального самовыражения и власти. Опираясь на различение Джона Стотта между юридической, социальной и интеллектуальной терпимостью, автор показывает, почему общество готово мириться с христианством как с ещё одним частным богом пантеона, но не с притязанием на единственную истину. Отсюда вытекает призыв не поддаваться панике и не отвечать на враждебность грубостью: в книге Даниила, подчёркивает Бегг, ни один из людей Божьих не отвечает язычникам гневно или унизительно. Образ пленников, повесивших арфы на вербах из сто тридцать шестого псалма, служит ему для критики современного евангельского уныния, а анекдот о лорде Рейте, заявившем, что Церковь будет стоять на могиле Би-би-си, становится иллюстрацией несокрушимости Царства.

Третья глава, «Повинуйтесь Богу, несмотря на последствия», посвящена золотому истукану и раскалённой печи. Бегг видит в установлении статуи на поле Деир не только политический жест, но и продолжение древнего противостояния Вавилона и Иерусалима, которое проходит через всю Библию: Вавилон олицетворяет гордую решимость построить жизнь без Бога, Иерусалим представляет Божье откровение и послушание. Опираясь на первую главу Послания к Римлянам, автор развивает богословие идолопоклонства, укоренённого в человеческом сердце и предшествующего нравственному распаду. Самая острая часть главы касается идолов, которые христиане не замечают в собственной культуре. Первым примером становится семья, когда спортивные секции и репетиторы детей вытесняют церковную жизнь и семейное чтение Писания. Вторым примером, особенно смелым для американского проповедника, является политика. Бегг пишет, что христиане Америки забыли, что живут в Вавилоне, а он может быть «республиканским или демократическим, Вавилоном правого или левого толка, но он всё равно остаётся Вавилоном». Новостные каналы противоположных лагерей он иронически называет сетевыми «храмами», а неспособность всерьёз выслушать противоположную позицию считает признаком поклонения. Центральное место главы занимает ответ трёх юношей царю, где автор особенно выделяет готовность юношей остаться верными даже в том случае, если Бог не избавит их от огня. Вера, по его определению, есть не столько убеждённость вопреки отсутствию доказательств, сколько послушание вопреки последствиям, и главным врагом такого послушания он называет прагматизм. Рассуждая о четвёртом в печи, Бегг осторожно склоняется к тому, что это был ангел, хотя признаёт распространённость отождествления с предвоплощённым Сыном. Однако главное для него в том, что Бог есть Бог избавляющий, и высшее избавление совершилось на кресте, где Сын вошёл в огонь Божьего суда вместо Своего народа. Отсюда вытекает тонкое различение: от печи ада верующие избавлены, а через печь земных испытаний они проходят, и именно в огне Бог чаще всего открывает Себя. Эту мысль автор подкрепляет личным свидетельством о смерти матери в годы его семинарской учёбы.

Четвёртая глава, «Говорите смело, потому что Бог велик», переносит разговор в область благовестия. Бегг начинает с диагноза: в постхристианской культуре многие верующие перестают говорить об Иисусе, и их молчание превращается в самосбывающееся пророчество, ибо никто вокруг не обращается. Рассказ о сне про великое дерево, о безумии и восстановлении Навуходоносора прочитывается автором как история обращения, возможно, самого невероятного новообращённого во всей истории. Бегг выделяет два действующих начала: смиряющее действие Бога, Который, по словам Кальвина, нередко вынужден наносить человеку повторные удары, чтобы привести его к покаянию, и смелое, но сострадательное слово Его служителя. Особое внимание уделено реакции Даниила, который около часа пребывал в смятении и пожелал, чтобы этот сон относился к врагам царя. Даниил не злорадствует, но и не молчит, говоря правду из сострадания. Далее автор, опираясь на книгу своего друга Рико Тайса «Честное благовестие» и на комментарий Стотта к обращению Лидии в Филиппах, чётко разграничивает человеческую и Божью ответственность в евангелизации: «Ваша и моя задача не в том, чтобы обращать людей в веру, а в том, чтобы проповедовать Евангелие». Главу украшает рассказ о шотландском физике, скептике, потерявшем новорождённого сына, о котором молилась вся церковь, и всё же пришедшем к вере и принявшем крещение. Отсылая к классической книге Дж. Б. Филлипса «Ваш Бог слишком мал», Бегг утверждает, что за последние десятилетия Бог в глазах западной Церкви значительно «уменьшился», и что восстановление видения Божьего величия есть необходимое условие возвращения евангелизационного дерзновения. Важно, что автор при этом не допускает смягчения вести о суде: Евангелие, по его словам, не о небольших улучшениях врождённого человеческого великолепия, а о слепом, который прозрел, и о гордеце, которого Бог смирил и помиловал.

Пятая глава, «Увидеть сквозь блеск», посвящена пиру Валтасара. Бегг кратко разрешает историческую трудность, связанную с тем, что Валтасар был сыном Набонида, а не Навуходоносора, указывая на соправление и на смысл слова «отец» как обозначения значимого предшественника. Пир со священными сосудами из иерусалимского храма предстаёт как демонстрация гордыни, святотатства и идолопоклонства, а внезапное появление руки, пишущей на стене, становится центральным образом главы, выраженным формулой о том, что Богу достаточно поднять Свой перст, и всё меняется. Ссылаясь на рассказ Ксенофонта о том, как войска отвели воды Евфрата и проникли в город по руслу реки, автор подчёркивает драматическую иронию: пока царь праздновал своё величие, в стенах уже были пробиты бреши. Богословский центр главы снова составляет первая глава Послания к Римлянам. Бегг утверждает, что атеизм есть не интеллектуальная ошибка, а сознательное восстание против очевидного откровения Бога в творении, и что искажённый взгляд Валтасара на реальность не был следствием опьянения, а, напротив, сам привёл его к пиру. Современный Запад, празднующий независимость от Творца, автор сравнивает с этим пиром и, опираясь на Послание Иакова и проповедь Павла в Ареопаге, напоминает, что Судья стоит у дверей, как персы стояли у ворот Вавилона, и что воскресение Христа служит удостоверением грядущего суда. Вторая половина главы посвящена Даниилу, к тому времени забытому старику, которого новая власть отодвинула на обочину. Бегг проницательно различает два искушения, подстерегающих Церковь в постхристианском обществе: искушение быть оттеснённой и искушение быть внезапно приглашённой к столу власти, когда после долгого пренебрежения мир предлагает почести и влияние в обмен на смягчение Евангелия. Примеры христианки, которой после многолетних насмешек предлагают повышение в обмен на одобрение сомнительного курса компании, и пастора, приглашённого в совещательный совет губернатора, придают этому рассуждению практическую остроту. Ответ Даниила, отклоняющего дары царя, становится для автора образцом свободы от мирских наград.

Шестая глава, «Служите верно, стойте твёрдо», разбирает историю львиного рва. Бегг вновь предостерегает против детского и моралистического прочтения и указывает на то, что Даниилу в этом эпизоде было уже за восемьдесят. Первая линия главы касается служения обществу: Даниил десятилетиями добросовестно трудится на благо языческого государства, исполняя повеление Иеремии заботиться о благосостоянии города, в котором Бог поселил изгнанников. Он не поклоняется государству, но и не изолируется от него. Ссылаясь на Джойс Болдуин, автор подчёркивает, что неподкупность Даниила сделала его естественным кандидатом на высшую должность, и выводит из этого вполне приземлённую этику труда, где пунктуальность, честность в отчётах и помощь коллегам оказываются важнее демонстративных знаков христианской принадлежности. Вторая линия касается верности до конца. Приводя известное определение Юджина Петерсона об ученичестве как долгом послушании в одном направлении, Бегг напоминает пожилым читателям, что возраст не защищает от искушений, а молодым, что решение первой главы прямо ведёт к решению шестой. Третья линия посвящена молитве. Короткое замечание текста о том, что Даниил молился так же, как делал это и прежде, становится для автора ключом ко всему эпизоду: заговорщики смогли уличить Даниила лишь потому, что его молитвенная жизнь была постоянной. Отсюда неудобный вопрос к современной Церкви, которая, по наблюдению Бегга, много шумела по поводу отсутствия молитвы в государственных школах, но не замечала отсутствия молитвы в собственных общинах. В той же главе автор говорит об идее естественного права и о том, что государство, не признающее над собой высшего Законодателя, присваивает себе Божью власть. Свидетельство друга-офтальмолога, работавшего в Афганистане, где верующие узнают друг друга по особому рукопожатию, напоминает западному читателю о реальной цене веры. Завершается глава типологией двух запечатанных могил: ров, закрытый камнем, предвосхищает гроб Христа, из которого Он воскрес, а образ укрощённых львов позволяет увидеть отблеск обещанного у Исаии Царства, где лев и вол будут вместе.

Седьмая глава, «Мужайтесь — Бог победил», выходит за пределы повествовательной части книги Даниила и обращается к первому из её великих видений, поэтому именно здесь яснее всего проявляются эсхатологические предпочтения автора. Бегг начинает с размышления о том, что седьмая глава возвышает читателя над оптимизмом и пессимизмом одновременно: всё оказывается хуже, чем мы думали, но и намного лучше, чем мы могли надеяться. Апокалиптический жанр он характеризует как литературную шоковую терапию и с заметной иронией отзывается о тех, кто превращается при чтении второй половины Даниила в богословских Шерлоков Холмсов, разыскивающих скрытые даты и соответствия. В толковании четырёх зверей автор сохраняет ту же схему, что и во второй главе: лев с орлиными крыльями представляет Вавилон, медведь Мидо-Персию, барс империю Александра, а четвёртый зверь, не похожий ни на какое земное существо, соответствует Риму. Десять рогов Бегг понимает лишь как символ необычайного могущества и прямо предостерегает против попыток сопоставить их с императорами или европейскими народами. Малый рог с человеческими глазами и надменными устами он осторожно связывает с человеком греха из Второго послания к Фессалоникийцам, приводя этот текст полностью, но одновременно говорит о нём как об олицетворении гордого и богохульного человечества в его бунте против Бога. Здесь же автор, ссылаясь на Ллойд-Джонса, настаивает на реальности диавола, о котором современная Церковь, по его убеждению, забыла. Центральным в главе становится толкование видения Сына Человеческого. Бегг обращает внимание на то, что Сын Человеческий не сходит от Древнего днями, а подходит к Нему, и на этом основании видит в сцене не Второе пришествие, а вознесение и небесную коронацию Христа, о которой Иисус говорит перед Великим поручением. Из этого вытекает энергичное обоснование миссии: если Иисус действительно есть Тот Сын Человеческий, Которому даны власть, слава и царство, то молчание о Нём несовместимо с любовью к ближнему. Итоговая формула главы звучит так: «Бог победил, и Он победит, и Его народ будет править, но война ещё не завершилась». Христиане живут, по словам автора, в эпохе уже существующего, но ещё не установленного Царства, между коронацией Христа и Его окончательной победой, в той непрерывной и непримиримой борьбе, о которой говорит Вестминстерское исповедание. Смятение самого Даниила после видения Бегг объясняет пониманием того, что путь к неизбежному концу будет труднее, чем казалось.

Эпилог «Иисус будет царствовать» собирает основные темы книги в нескольких запоминающихся образах. История миссионера, которого никто не встретил в нью-йоркском порту, рождает краткое утешение о том, что христианин ещё не дома. Жизнь Эрика Лидделла, отказавшегося бежать в воскресенье на Олимпийских играх 1924 года и затем уехавшего миссионером в Китай под пение гимна Исаака Уоттса о всемирном царствовании Иисуса, становится образом человека, который провёл черту и не пересёк её. Бегг призывает каждого читателя на своём месте, будь он банкиром, учителем, учёным или продавцом, жить во славу Божью, и завершает книгу признанием из собственного дневника, сделанным в день, когда Верховный суд США изменил юридическое определение брака: это был самый печальный день его жизни в Америке, но Бог по-прежнему всем управляет.

Говоря об аудитории книги, следует прежде всего отметить, что Бегг адресует её не специалистам по ветхозаветной апокалиптике, а широкому кругу верующих, ощущающих растерянность перед быстрыми культурными переменами. Наибольшую пользу книга способна принести проповедникам и учителям воскресных школ, которые готовят серию бесед по первой половине книги Даниила: она даёт ясную структуру, удачно найденные центральные идеи для каждой главы и обилие иллюстраций, при этом приучая к теоцентрическому, а не моралистическому прочтению ветхозаветных повествований. Не менее полезной она окажется для молодёжных служителей и самой молодёжи, особенно для студентов, покидающих родительский дом: мысль о том, что решения первой главы жизни определяют содержание её шестой главы, звучит для молодого читателя трезво и убедительно. Пожилые христиане найдут в книге редкое для подобной литературы ободрение продолжать путь, не расслабляясь у финишной черты. Для христиан, работающих в светской среде, будут ценны главы о служении городу и об искушении внезапным признанием. Наконец, книга может стать хорошим пособием для домашних групп, поскольку её главы невелики, каждая завершается практическими вопросами к совести, а изложение не требует специальной подготовки. Студентам богословских учебных заведений она пригодится скорее как образец экспозиционной проповеди, чем как источник по экзегезе Даниила: научной дискуссии об исторических трудностях книги, её датировке или жанровой природе здесь практически нет, а библиография ограничена несколькими пастырскими комментариями и трудами Стотта, Ллойд-Джонса и Тайса.

Среди сильных сторон труда в первую очередь нужно назвать последовательный теоцентризм. Бегг действительно выполняет обещание введения, и на протяжении всей книги в центре внимания остаётся не героизм Даниила, а владычество Бога, Который предаёт царей и дарует милость, смиряет гордых и открывает сердца, избавляет из печи и закрывает пасти львов. Такое прочтение спасает повествовательные главы Даниила от превращения в сборник нравоучительных историй и одновременно не лишает их этической силы, потому что мужество выводится из познания Бога, а не из волевого усилия. Вторым достоинством является умеренная и в целом здравая христологическая интерпретация: искушение в пустыне, камень, отторгнутый от горы, избавление в печи как прообраз избавления от суда и запечатанный ров как предвосхищение гроба Христова введены без аллегорических натяжек и органично связаны с основной линией книги. Третьей сильной стороной следует признать равновесие социальной позиции. Бегг одинаково отвергает и ассимиляцию, и изоляцию, призывая служить Вавилону, не поклоняясь ему, и это его настойчивое опирание на повеление Иеремии о благосостоянии города представляет ценную альтернативу как культурному эскапизму, так и стремлению вернуть утраченную власть. Особого уважения заслуживает смелость, с которой американский радиопроповедник обличает политическое идолопоклонство обоих лагерей, отказываясь отождествлять Царство Божье с какой-либо партией или экономической системой. Наконец, книга написана с подлинной пастырской теплотой: личные истории о смерти матери, о шотландском физике и о записи в дневнике не выглядят риторическими приёмами, а придают тексту честность свидетельства. Стоит отметить и последовательную церковность автора, для которого поместная церковь является не факультативным приложением к личному благочестию, а посольством вечного Царства в конкретном районе.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьёзных вопросов. Первый из них касается самой постановки проблемы. Весь пафос «изгнания» у Бегга выстроен вокруг англо-американского опыта утраты культурного большинства, и это хорошо видно по его примерам, от трансгендерной политики в государственных школах до новостных каналов и решения Верховного суда о браке. Автор, разумеется, оговаривает, что христиане всегда были странниками, и вспоминает об Афганистане, однако основная интонация книги остаётся интонацией людей, внезапно лишившихся привычного положения. Для читателя, принадлежащего к традиции, где изгнание было не метафорой, а повседневностью, будь то верующие в странах ислама или славянские евангельские христиане советского периода, этот «шок» может показаться запоздалым открытием давно известного. Это не обесценивает книгу, но требует от читателя иного контекста сознательно переводить её применения на язык собственного опыта.

Второе замечание относится к экзегетической глубине. Как пастырская экспозиция, книга вправе не входить во все научные споры, однако некоторые трудности, напрямую связанные с её же тезисами, остаются не прояснёнными. Бегг объясняет отказ Даниила от царской пищи тем, что она была последней нитью, связывавшей пленников с их идентичностью, но не обсуждает, почему юноши приняли языческие имена и халдейскую науку, а пищу отвергли, хотя в истории толкования предлагались разные объяснения, связанные с идоложертвенным характером царского стола или с нежеланием оказаться в зависимости от милостей царя. Совет Даниила Навуходоносору искупить грехи праведностью и милосердием к бедным автор лишь цитирует, не касаясь того, как эта формула соотносится с евангельским учением об оправдании, хотя для протестантского читателя этот вопрос далеко не праздный. Обращение Навуходоносора принимается как нечто само собой разумеющееся, без упоминания того, что многие толкователи видят в его исповедании лишь признание Божьего превосходства, а не спасительную веру. Отождествление четвёртого в печи с ангелом предложено без аргументации, а жестокая казнь семей заговорщиков отнесена на счёт персидского закона слишком поспешно. Ни в одном месте не затронута и проблема личности Дария Мидянина. С этим связана и некоторая односторонность определения веры как послушания вопреки последствиям: оно ярко и полезно, но при недостаточном раскрытии оснований для доверия может создать впечатление, будто вера есть прежде всего волевой акт.

Третье замечание касается образа «черты», который проходит через всю книгу. Бегг справедливо признаёт, что разные христиане могут провести её в разных местах, однако почти не предлагает критериев, по которым следует определять её положение. Черта Даниила была укоренена в конкретном откровении Закона, тогда как современному читателю, по существу, предоставлено самому решать, где начинается компромисс. В отсутствие развёрнутого учения о совести, о соотношении личной свободы и церковного различения, а также о роли общины в подобных решениях призыв провести черту заранее рискует остаться индивидуалистическим, что несколько расходится с высокой экклезиологией, заявленной во второй главе.

Четвёртое и, пожалуй, наиболее существенное для нашего клуба замечание связано с эсхатологией. Подзаголовок обещает разговор о жизни в постхристианском мире, и книга действительно почти целиком остаётся в пределах повествовательных глав Даниила, однако там, где автор всё же касается пророческого материала, во второй и седьмой главах, его прочтение вполне определённо. Бегг принимает классическую последовательность Вавилона, Мидо-Персии, Греции и Рима, что сближает его с большинством консервативных толкователей, включая премилленаристов. Однако дальнейшие шаги уводят его от футуристического прочтения. Камень, разбивающий истукан, понимается как постепенное распространение Церкви в истории Римской империи, а Царство Божье прямо отождествляется с Церковью. Между тем сам текст говорит о камне, ударяющем в ноги истукана, то есть в последнюю его стадию, и мгновенно сокрушающем всё здание, а не о медленном вытеснении одной империи другой, так что премилленаристское прочтение, относящее это сокрушение ко Второму пришествию и установлению видимого Царства на земле, по меньшей мере заслуживало бы упоминания. Столь же показателен отказ от истолкования десяти рогов: Бегг считает, что идти дальше традиционных четырёх империй значит «оперировать догадками, что редко бывает полезным». Эта сдержанность понятна как реакция на спекулятивные крайности, однако она оставляет без ответа вопрос, который сам текст ставит перед читателем: если малый рог, возможно отождествляемый с человеком греха, вырастает из рогов четвёртого зверя, то как связаны древний Рим и последний противник Бога? Именно этот вопрос и привёл многих толкователей к представлению о будущей, возобновлённой форме четвёртого царства, и умолчание о нём делает интерпретацию автора неполной. Колебание Бегга между личностным пониманием малого рога и его пониманием как типа богоборческого человечества также оставляет читателя без ясности.

Особого внимания заслуживает толкование видения Сына Человеческого как вознесения и небесной коронации Христа. Это прочтение имеет серьёзную поддержку в современной экзегетике и даёт автору сильное обоснование миссии, однако оно представлено как очевидное, хотя сам Господь в евангельских речах о Своём пришествии говорит о Сыне Человеческом, грядущем на облаках небесных с силой и славой, связывая образы Даниила именно со Вторым пришествием. К тому же в самой седьмой главе вручение царства святым Всевышнего следует за судом над малым рогом, который ведёт войну со святыми, что естественнее понимать как будущее событие, нежели как уже совершившуюся реальность. Бегг, впрочем, не впадает в крайности претеризма: он ясно учит о личном Втором пришествии, о суде, о будущей полноте Царства, о гармонии, когда лев и вол будут вместе, и в главе о Валтасаре подчёркивает внезапность наступления дня Господня, что вполне созвучно учению о неожиданности пришествия. Однако его общая рамка «уже, но ещё не», опирающаяся на Вестминстерское исповедание и на суждения Карсона, отражает амилленаристскую или близкую к ней перспективу, а о тысячелетнем Царстве, о судьбе Израиля, о семидесяти седминах и о восьмой–двенадцатой главах Даниила в книге не сказано ничего. Любопытно, что в одном из рекомендательных отзывов Джоэл Бики цитирует одиннадцатую главу Даниила и говорит о подготовке ко дню грядущему, тогда как сама книга этой части пророчества не касается. Читателю, держащемуся премилленаристской и претрибулационной позиции, стоит учитывать, что эсхатологические акценты книги не нейтральны, и при использовании её в церковном обучении седьмую главу лучше дополнять более обстоятельным разбором пророческой части Даниила.

Наконец, можно отметить и некоторые акценты в богословии благовестия. Разграничение ответственности проповедника и Божьего действия в четвёртой главе сформулировано удачно и освобождает служителей от ложного бремени результата, однако оно выдержано в духе реформатской традиции, которой принадлежат и Бегг, и большинство цитируемых им авторов, и почти не раскрывает ответственности самого слушающего, его призванности откликнуться на предлагаемую благодать. Для евангельских христиан, исповедующих всеобщность Божьего призыва и реальность человеческого ответа на благодать, эта сторона дела нуждается в дополнении. Мелкие недочёты русского издания, например ошибка в библиографии, где автор «Природы и судьбы человека» назван Ричардом, а не Райнхольдом Нибуром, хотя в тексте имя указано верно, или расхождение между названием шестой главы в оглавлении и в самом тексте, на общее впечатление существенно не влияют.

В итоге «Храбрые верой» представляет собой честную, тёплую и богословски выверенную пастырскую книгу, главная заслуга которой состоит в возвращении первым главам Даниила их подлинного центра, Бога, царствующего над империями. Её можно с уверенностью рекомендовать проповедникам, молодёжи, домашним группам и всем, кто ищет библейского ответа на чувство растерянности в стремительно секуляризирующемся мире. Вместе с тем её не следует рассматривать как руководство по пророческой части книги Даниила: здесь осторожность автора местами переходит в уклонение от вопросов, которые сам текст ставит перед внимательным читателем, а его эсхатологическая рамка заметно отличается от той, которой держится немалая часть славянских евангельских церквей. Прочитанная с этим пониманием, книга Бегга способна сделать главное, ради чего она написана: напомнить, что народ Божий в любом Вавилоне ещё не дома, и что Тот, Кто поставляет и низлагает царей, достоин полного доверия.