Бегг - Земля ликуй пред Ним

Книга Алистера Бегга «Земля, ликуй пред Ним», вышедшая в английском оригинале в 2024 году под заглавием «Let Earth Receive Her King: Daily Readings for Advent» и изданная по-русски самарским издательством «Благая Весть» в 2025 году в переводе А. Раугаса, принадлежит к жанру, который в русскоязычной евангельской литературе представлен сравнительно скромно: это сборник ежедневных размышлений на период Адвента, то есть на четыре предрождественские недели, сопровождаемый отдельным пятинедельным пособием для проповедников. Автор хорошо известен широкому кругу читателей как шотландский по происхождению пастор, много лет служивший в Великобритании, а с начала 1980-х годов возглавляющий общину Парксайд в окрестностях Кливленда (штат Огайо), и как голос радиослужения «Truth For Life», в партнёрстве с которым и подготовлено русское издание. Бегг — прежде всего проповедник-толкователь, человек кафедры, а не академического кабинета, и эта книга несёт на себе все черты его пастырского стиля: краткость, живые бытовые зарисовки, мягкий шотландский юмор и неизменное стремление привести слушателя от текста к Личности Христа. Вместе с тем перед нами не сборник сентиментальных праздничных этюдов, а сознательно выстроенный опыт библейского богословия в миниатюре, где рождественская тема прослеживается от первой страницы Писания до последней.

Богословский вызов, на который отвечает автор, можно сформулировать так: современное празднование Рождества, даже в церковной среде, страдает двойным сужением перспективы. С одной стороны, оно замыкается на нескольких знакомых сценах евангельского повествования — ангел, пастухи, волхвы, ясли, — вырывая их из того грандиозного контекста искупительной истории, без которого они утрачивают свой смысл. С другой стороны, оно обращено исключительно в прошлое, к событию двухтысячелетней давности, и почти не помнит о том, что христианская надежда устремлена вперёд, ко второму пришествию Христа. Бегг формулирует свой замысел уже во введении, и формулирует ярко: «Библия — это драма в двух действиях, и начинать с Евангелий — значит заходить во время антракта». Отсюда и метод: двадцать четыре чтения, рассчитанные на дни с первого по двадцать четвёртое декабря, ведут читателя от первого стиха Бытия до двадцать первой главы Откровения, так что к сочельнику он оказывается у другого конца канона. Слово «Адвент», напоминает автор, означает «пришествие», и потому этот период должен держать в поле зрения оба пришествия — то, что уже совершилось в Вифлееме, и то, что ещё предстоит, когда Царь придёт уже не безвестным младенцем, а во славе, с облаками небесными. Метод аргументации Бегга — это не систематическое доказательство, а последовательная христоцентричная герменевтика: каждый текст, будь то протоевангелие, история Анны или видение нового Иерусалима, прочитывается как звено единой нити обетования и исполнения, а каждое размышление завершается вопросами для личного осмысления и классическим гимном, что превращает чтение в маленькое богослужение.

Композиционно книга разделена на пять частей. Первая из них, «Рождество в начале», охватывает четыре чтения по книге Бытия. Открывается она размышлением о первом стихе Писания, прочитанном сквозь пролог Евангелия от Иоанна. Бегг начинает с неожиданного наблюдения: ни один новозаветный автор не счёл нужным описать внешность Иисуса, и это молчание не случайно, ибо Отец хочет, чтобы мы знали о Его Сыне не облик, а вечность, личность и божественность. Автор обращает внимание на тонкое чередование глагольных времён у Иоанна: имперфект описывает непрерывное бытие Слова у Бога, а аорист фиксирует исторический момент, когда «Слово стало плотью». Отсюда центральная интуиция всего сборника: Младенец в яслях — Тот самый, Кто поместил на небо звёзды, в том числе и звезду волхвов, и Творец стал творением, не перестав быть Творцом. Второе чтение посвящено Быт 3:15, протоевангелию. Бегг с характерной лаконичностью резюмирует грехопадение — Ева послушала змея, Адам послушал Еву, и никто не послушал Бога — и подчёркивает, что поразительна в этой истории не смерть и изгнание, а то, что им предшествовало незаслуженное обетование. С этого момента вся история становится полем вражды между семенем жены и змеем: Голиаф против Давида, Вавилон против Иерусалима, Ирод против вифлеемских младенцев. Сатана, по меткому выражению автора, тысячелетиями пытался предотвратить Рождество, но тщетно, ибо Бог управляет всем, и Дитя в яслях есть то самое «оно» из Быт 3:15.

Третье чтение, посвящённое Ною, примечательно тем, что именно в нём Бегг впервые прямо касается истории самого праздника. Он замечает, что первые три века Рождество не было значимым праздником, и с улыбкой добавляет, что его шотландские предки придерживались этого взгляда гораздо дольше, тогда как прочие, более здравомыслящие верующие, в IV веке решили, что пришествие Христа достойно размышления. Когда же Церковь начала праздновать Рождество, она, по словам автора, делала это с двойным акцентом — на воплощении и на возвращении, а потому главный вопрос сезона касается не готовности к празднику, а готовности к встрече с Иисусом. История Ноя, ходившего пред Богом среди всеобщего развращения, становится здесь образом бодрствующей верности, а ковчег — прообразом креста: нам нужен не деревянный корабль, чтобы укрыться от суда, а деревянный крест, на котором Божий гнев излился на Сына. Четвёртое чтение, формально озаглавленное стихами о призвании Авраама, на деле сосредоточено на жертвоприношении Исаака. Бегг противопоставляет Вавилонскую башню, где люди хотели сделать себе имя, призванию Авраама, которому имя даёт Бог, и затем останавливается на загадке Мории: Авраам обещал, что Бог усмотрит агнца, а Бог усмотрел барана. Автор предполагает, что пророческие слова патриарха простирались дальше Мории — к Вифлеему, где пастухи оставят своих ягнят, чтобы увидеть Агнца Божия. Итог этого чтения сформулирован в одной из самых ёмких фраз книги: «То, что случилось с Авраамом, можно понять только в свете Христа; то, что случилось в яслях, можно понять только в свете креста».

Вторая часть, «Рождество в земле», включает шесть чтений по историческим книгам и пророкам. История Анны в Первой книге Царств служит Беггу поводом объяснить библейское значение глагола «вспомнить»: когда Бог «вспоминает», это не означает, что Он что-то забыл, — это значит, что Он приступает к исполнению обещанного. Бесплодная Анна в духовно бесплодном народе становится миниатюрой судьбы Израиля, а её сын Самуил помажет Давида; в свою очередь бесплодная Елизавета и её муж Захария, чьё имя означает «Господь помнит», станут родителями Иоанна, который крестит великого Сына Давидова. Автор при этом трезво оговаривает, что Бог не обещает каждому всего, чего тот ожидает, но даёт то, чего человек жаждет больше всего: мир с Ним сейчас и будущее с Ним. Следующее чтение строится на вопросе Соломона при освящении храма: «Богу ли жить с человеками на земле?» Начав с похорон королевы Елизаветы II как образа события, о котором будут рассказывать внукам, Бегг показывает, что даже величайшее здание не способно вместить Бога, ибо в центре Божьего замысла всегда стояла личность, а не место. Воплощение даёт на вопрос Соломона утвердительный ответ, а излияние Духа делает храмом саму Церковь — живые камни, соединённые с краеугольным Камнем.

Два чтения по девятой главе Исаии образуют диптих. В первом речь идёт о свете, воссиявшем над народом, ходящим во тьме: автор описывает мрак эпохи Исаии с ассирийской угрозой и нравственным распадом, объясняет употребление пророческого перфекта, которым пророк говорит о грядущем как о совершившемся, и указывает на долгое межзаветное молчание, после которого в самой гуще тьмы родился Младенец. Во втором Бегг последовательно разбирает четыре мессианских имени. Чудный Советник не нуждается в советниках, ибо Сам есть воплощённая мудрость; Бог крепкий обладает силой осуществить Свой совершенный план; Отец вечности — имя, которое, как точно оговаривает автор, относится не к первому Лицу Троицы, а описывает отеческую, неистощимую заботу воплощённого Сына о Своём народе; Князь мира устраняет вражду между Богом и человеком, причём не через нравственное самоусовершенствование, а через принятие того, что совершил Христос. Чтение по Ис 40 построено вокруг четырёх слов — провозглашения, приготовления, преображения и откровения — и обрамлено образом диккенсовского Скруджа, которому были чужды утешение и радость, воспетые в старинной рождественской песне. Особенно важно здесь замечание о том, что все христиане в известном смысле продолжают дело Иоанна Крестителя, приготовляя людей ко второму пришествию через благовестие. Завершает часть чтение по Мих 5, где Бегг развивает мысль о том, что значение Вифлеема кроется в его незначительности: Бог действует в тихих и забытых местах, через слабых и неприметных, и именно эта логика готовит нас к позору креста. Мир, который приносит Мессия, есть прежде всего мир с Богом и лишь затем — мир с ближними.

Третья часть, «Рождество в Евангелиях», открывается признанием, которое придаёт книге особую человеческую достоверность: более трёх десятилетий служения автор, по его собственным словам, пропускал на Рождество первые семнадцать стихов Евангелия от Матфея и лишь затем понял значение родословия. Матфей начинает со списка имён потому, что пришествие Иисуса непостижимо вне общей картины Божьих замыслов; нить от Авраама через Давида ко Христу может казаться тонкой, но Бог позаботился, чтобы она не прервалась. Именно в этом чтении Бегг наиболее открыто излагает свою герменевтическую позицию: пришествие Христа переопределило ветхозаветные понятия, пророчества исполняются христологически, и потому, например, вместо ожидания нового храма в Израиле мы встречаемся с Богом через Сына и пребываем в Его присутствии через Духа. К этому положению мы ещё вернёмся при критическом разборе. Чтение по Лк 1:31–35 посвящено «чуду и тайне» девственного зачатия; автор приводит Никео-Цареградский символ веры как классическое выражение церковного исповедания и проводит смелую параллель между зачатием Спасителя и обращением грешника. Как зачатие Христа было делом исключительно Божьим, так и спасение человека совершается сверхъестественным вмешательством Бога: «Чтобы освободиться от греховного плена, мы сделали не больше, чем сделала Мария, чтобы зачать нашего Спасителя». В этой фразе отчётливо слышен реформатский, монергистский акцент автора.

Следующее чтение раскрывает смысл имени Иисус — «Господь спасает» — и обращено против двух опасностей: плюралистической открытости ума, который допускает Иисуса как пример и вдохновителя, но не как единственного Спасителя, и номинального христианства, которое, сохраняя религиозные обряды без живой веры, по существу употребляет имя Господне напрасно. Чтение по Лк 2:1–6 носит апологетический характер: Лука, заявивший о себе как о тщательном историке, вплетает сверхъестественные события в конкретную политическую и географическую ткань, и автор кратко ссылается на Тацита и Иосифа Флавия как на свидетелей историчности Иисуса. Мысль Бегга здесь заострена против ежегодных газетных попыток «очистить» Рождество от чудес: без сверхъестественного нет ни Рождества, ни Евангелия, и гордость состоит не в доверии свидетельству Слова, а в отвержении того, что превышает наш разум. Чтение о пастухах подчёркивает, что Бог идёт к последним и отверженным, что пастухи пошли искать Того, Кто пришёл искать их, и что подлинная вера не может молчать; образ низкой двери в вифлеемской базилике Рождества, в которую можно войти, лишь склонившись, становится здесь притчей о смирении. Чтение о волхвах противопоставляет три реакции на весть о Царе: враждебность Ирода, не желающего уступить никому руль своей жизни, равнодушие книжников, знавших пророчество Михея, но не прошедших десяти километров до Вифлеема, и поклонение мудрецов, проделавших путь в сотни километров. Завершает часть чтение по Ин 1:5, где Бегг, отталкиваясь от рождественского обращения короля Георга VI 1939 года и стихотворения Минни Луизы Хаскинс, а также от известного наблюдения К. С. Льюиса о зле, рождающемся в чистых и светлых кабинетах, говорит о свете как о Личности, а не идее, и о Духе Божьем, Который прежде всего открывает человеку, что вокруг него темно.

Четвёртая часть, «Рождество в посланиях», представляет собой, на наш взгляд, богословскую вершину сборника. Чтение по Евр 1:2–3 подводит итог пройденному пути — Бытие дало обетование, пророки дали смутный образ, Евангелия дали ясную картину — и предлагает взглянуть на Рождество с точки зрения Самого Сына. Опираясь на Евр 10:5, где воплощающийся Христос говорит Отцу: «тело уготовал Мне», автор противопоставляет жертвенных животных, которых гнали к жертвеннику силой, добровольному согласию Сына, Который словно говорит Отцу, что пойдёт в этот падший мир, станет одним из нас и умрёт за нас. Здесь же раскрывается тройное служение Христа как Пророка, Священника и Царя. Чтение по Гал 4:4–7 посвящено усыновлению, которое Бегг вслед за Дж. Пакером называет высочайшей привилегией Евангелия. Христологическая формула этого чтения безупречна: не переставая быть Богом, Сын стал тем, кем не был, — человеком. Автор воспроизводит и классическую ансельмовскую логику о том, что Спаситель должен быть одновременно Богом и безгрешным человеком, а затем тонко различает объективный статус усыновлённого и субъективное переживание принадлежности к семье, которое созидается свидетельством Духа, взывающего «Авва, Отче». Чтение по Флп 2:5–8 содержит, пожалуй, самый ценный в догматическом отношении фрагмент книги. Ссылаясь на своего друга Алека Мотиера, Бегг предлагает спрашивать не о том, от чего уничижил Себя Христос, а о том, во что Он Себя уничижил, и тем самым уходит от кенотических теорий, будто Сын отказался от каких-то божественных атрибутов: Его уничижение состоит в принятии человеческой природы, а не в утрате божественной. Автор предостерегает от двух симметричных крайностей — растворить человечество Христа в Его божестве или потерять из виду Его божество за человечеством — и выводит из кенотического гимна этический императив: наше отношение к ближним должно быть рождественским, то есть отношением смиренного служения. Итог выражен афористически: «Тот, Кто был кем-то, стал никем, чтобы мы, бывшие никем, могли во Христе стать кем-то».

Чтение по Тит 2:11, названное «Рождество в восьми словах», имеет откровенно миссионерскую направленность: автор учит читателя изложить Евангелие за десять секунд и называет четыре типичных препятствия к принятию благодати — нечестность перед собой, искажённое понятие терпимости, уверенность в собственных силах или в партнёрстве с Богом и сентиментальное убеждение, будто Бог обязан простить, подобно Санта-Клаусу, одаривающему даже непослушных детей. Здесь же звучит одна из лучших сентенций книги: никто не поймёт радость Рождества, пока не поймёт необходимость Рождества. Чтение по 1 Ин 4:10, «Колыбель и крест», построенное по строфам гимна Джорджа Мэтисона «Любовь, что не предаст меня», утверждает, что говорить лишь о любви, явленной в воплощении, правильно, но недостаточно, ибо Сын был послан умереть, а не только жить. Интересно, что именно здесь Бегг уравновешивает свой реформатский акцент: приводя слова Иуды «сохраняйте себя в любви Божией» рядом с уверением, что Бог может «соблюсти вас от падения», он замечает, что для отношений любви нужны двое.

Пятая часть, «В ожидании нового пришествия», состоит всего из двух чтений по Откровению, но именно к ней ведёт вся композиция книги. В чтении по Откр 11:15 автор напоминает о четырёх веках межзаветного молчания, когда дети в благочестивых семьях, вероятно, спрашивали, когда же придёт Мессия, и о том, что современники Иисуса понимали Царство в политических и национальных категориях. Бегг же настаивает, что это Царство прежде всего духовное и вечное, и раскрывает его в известной схеме трёх аспектов: Царство пришло в личности и делах Иисуса, приходит, когда Дух через проповедь Евангелия переводит людей из тьмы в свет, и придёт в установленное Богом, никому не известное время, когда Христос сотворит всё новое. Тема второго пришествия подана здесь не как предмет хронологических вычислений, а как сила, формирующая отношение христианина к успехам и неудачам мира сего: помнить о грядущем Царстве значит не довольствоваться лучшим из того, что предлагает этот мир, и не отчаиваться из-за худшего. Ключевая мысль всей части сформулирована с полемической остротой: «Мы оказываем медвежью услугу нашим сердцам и умам, если, размышляя о пришествии Иисуса Христа, размышляем только о первом пришествии, но не о втором». Заключительное чтение по Откр 21:1–4 замыкает арку, начатую вопросом Соломона: Бог жил с человеком в саду, в скинии, в храме, во плоти Иисуса и живёт через Духа, а в конце будет обитать со Своим народом без всякой дистанции, так что там не будет храма, потому что всё станет храмом. Опираясь на августиновское учение о двух градах и на 2 Петра 3, автор отстаивает понимание нового творения как очищения и преображения нынешнего, а не его уничтожения: сатане, пишет он, не будет дано удовольствие видеть, как Бог разрушает Своё творение. Финальный призыв лаконичен и точен: «Мы — ожидающий народ: ожидающий не Рождества, а Христа». К основному корпусу приложено ещё одно чтение, «После Рождества», с подзаголовком о средстве от «построждественской тоски». Отталкиваясь от Песни Марии и от признания Синклера Фергюсона, который в детстве пытался заново завернуть подарки, чтобы продлить праздник, Бегг с августиновской интонацией напоминает, что наше сердце не знает покоя, пока не упокоится в Боге, и что мы живём не ради Рождества, а ради Того, Кто родился на Рождество.

Сопутствующее «Пособие по проповеди во время Адвента» представляет собой небольшую брошюру, рассчитанную на пять недель и точно повторяющую пятичастную структуру сборника. Каждая неделя открывается перечнем текстов для проповеди, из которых проповедник может выбрать один или несколько, причём к каждому тексту приписаны тематические ориентиры: так, к Быт 6:8–9 — благовестие, милость и гнев Божий, к Евр 1:2–3 — откровение и Христос как Пророк, Священник и Царь, к Откр 21:1–4 — новое творение, возвращение Христа и благовестие. Далее следует раздел «Библейский контекст», отвечающий на вопрос о том, где мы находимся в ходе истории искупления, затем «Ключевые темы» соответствующего раздела Писания и, наконец, «Связь с Евангелием», где для каждого текста кратко показано, как он предвосхищает, представляет или отображает Иисуса. Первые четыре недели привязаны к четырём воскресеньям Адвента, а пятая, посвящённая Откровению, отнесена к последнему воскресенью года, то есть к промежутку между Рождеством и Новым годом; составители специально отмечают, что если многие циклы адвентских проповедей завершаются в Рождество или накануне него, то тема ожидания нового пришествия служит естественным переходом в новый год. Пособие рекомендует, чтобы члены церкви и семьи параллельно читали двадцать четыре ежедневных размышления, и в этом его главная практическая идея: воскресная проповедь и домашнее чтение образуют единый цикл, в котором вся община в течение месяца проходит один и тот же библейско-богословский маршрут. Для пастора, желающего воспользоваться пособием, разумнее всего видеть в нём не готовые конспекты, которых оно не содержит, а карту текстов и тем: оно избавляет от необходимости заново изобретать структуру цикла, но экзегетическую работу, иллюстрации и приложение оставляет проповеднику. В малой церкви оно может стать основой и для серии библейских изучений в домашних группах, где вопросы для размышления из основной книги легко превращаются в вопросы для обсуждения.

Кому же адресован этот труд и какую пользу он способен принести? Прежде всего это книга для мирян — для семей и отдельных верующих, ищущих осмысленного способа провести предрождественские недели вне потребительской суеты. Объём каждого чтения, около четырёх-пяти страниц, позволяет прочитать его за десять-пятнадцать минут, а вопросы для размышления и гимны создают ритм ежедневной молитвы. Для пастырей и проповедников книга вместе с пособием ценна как готовая рамка рождественского цикла, а также как образец того, как в коротком формате удерживать связь Ветхого и Нового Заветов. Студентам богословия она может послужить наглядным введением в библейское богословие в его христоцентричном варианте: здесь в доступной форме показано, как работают категории обетования и исполнения, прообраза и антитипа. Немалую пользу книга принесёт новообращённым и тем, кто только ищет веры: такие чтения, как размышления об имени Иисуса, о сверхъестественной истории или о «Рождестве в восьми словах», представляют собой ясное и непретенциозное изложение Евангелия, которое легко подарить неверующему другу. Специалисту по истории церкви или профессиональному библеисту книга нового не скажет, но и не претендует на это. Для русскоязычных евангельских общин особенно ценно, что многие гимны даны в переводах, давно знакомых нашим церквам, в том числе в переводах И. С. Проханова из сборника «Гусли», так что книга естественно вписывается в певческую традицию русского и украинского баптизма.

Среди достоинств книги в первую очередь следует назвать её архитектуру. Пятичастное движение от Бытия к Откровению — не формальный приём, а содержательное богословское утверждение о единстве Писания и о центральном месте Христа в нём, и автору удаётся провести эту линию без натяжек на протяжении всего месяца, связывая чтения перекрёстными отсылками, вплоть до того, что последнее чтение возвращается к вопросу, заданному в шестом. Вторым несомненным достоинством является христологическая точность. В популярной книге, рассчитанной на широкого читателя, Бегг безупречно держится никео-халкидонского равновесия, цитирует Символ веры, ясно различает Лица Троицы, корректно истолковывает имя «Отец вечности» и, что особенно ценно, предлагает удачное и доступное решение кенотической проблемы, позволяющее говорить об уничижении Христа без умаления Его божества. Третье достоинство — неразрывная связь колыбели и креста. Автор нигде не позволяет Рождеству стать праздником умилительного младенчества: тень Голгофы падает на ясли уже в истории Ноя и Авраама, и чтение по 1 Ин 4:10 делает эту связь программной. Четвёртое достоинство — евангелизационный пафос: Бегг постоянно напоминает, что Рождество есть повод для благовестия, и даже вопросы для размышления нередко спрашивают читателя, кому он расскажет о Христе до праздника. Наконец, нельзя не отметить пастырскую мудрость автора: его трезвое отношение к коммерциализации праздника, внимание к тем, для кого Рождество омрачено утратами и одиночеством, и замечательное послерождественское чтение, отвечающее на опыт опустошённости, хорошо знакомый каждому пастору.

Вместе с тем книга вызывает и ряд вопросов, которые рецензент баптистской традиции не может обойти. Первый из них касается самой рамки церковного календаря. Адвент как период подготовки к Рождеству исторически сложился в латинской литургической традиции и для большинства русскоязычных общин евангельских христиан-баптистов остаётся непривычным; более того, само слово «Адвент» для части наших читателей может вызывать досадную ассоциацию с адвентизмом, и издателям стоило бы предварить русское издание кратким пояснением. Справедливости ради надо сказать, что Бегг использует календарь именно так, как это допустимо для евангельского христианина: как педагогическую рамку, а не как священное время, обладающее собственной благодатью. Его шутка о шотландских предках, долго не праздновавших Рождество, показывает, что он прекрасно осознаёт историческую спорность праздника в протестантизме, и ни одно из чтений не придаёт дате двадцать пятого декабря сакрального значения. Однако именно поэтому было бы уместно хотя бы кратко коснуться принципа свободы совести в вопросе праздников, выраженного в Рим 14:5–6 и Кол 2:16, — это сделало бы книгу полезнее для общин, где отношение к церковному году остаётся предметом дискуссии. Кроме того, исторический тезис о том, что Церковь с самого начала праздновала Рождество с двойным акцентом на воплощении и возвращении, несколько упрощён: эсхатологическая окраска предрождественского периода складывалась постепенно и неравномерно в разных областях Запада. Для общин, празднующих Рождество седьмого января, привязка чтений к первым двадцати четырём дням декабря потребует сдвига, что, впрочем, легко осуществимо.

Второй вопрос — герменевтический и эсхатологический, и для читателя, придерживающегося премилленаристских взглядов, он наиболее существенен. Положение Бегга о том, что пришествие Христа переопределило ветхозаветные понятия, так что вместо ожидания нового храма в Израиле мы встречаемся с Богом во Христе, а Царство следует понимать как прежде всего духовное и вечное, а не национальное и территориальное, выражает характерную для реформатской традиции христологическую герменевтику. Сама по себе мысль о том, что все обетования Божии во Христе «да», бесспорна, но из неё не следует, что обетования, данные Израилю как народу, полностью исчерпываются их духовным исполнением в Церкви. Автор не упоминает ни Рим 11 с его надеждой на будущее обращение Израиля, ни тысячелетнее царство Христа на земле, ни восхищение Церкви, ни последовательности событий, которую премилленаристы видят в Откровении. Читатель, разделяющий такие убеждения, найдёт в книге немало созвучного — подчёркнутую неожиданность времени пришествия, призыв к бодрствованию и чистоте, понимание нового творения как обновлённой земли, — но эсхатологическая картина Бегга остаётся сознательно минималистичной и легко прочитывается в амилленаристском ключе. Само по себе это не порок: книга для ежедневного чтения не обязана решать спорные вопросы эсхатологии, и автор благоразумно избегает хронологических спекуляций. Однако при заявленной программе «двух пришествий» обидно, что второму из них отведены лишь два чтения из двадцати четырёх, не считая рассыпанных по тексту кратких напоминаний, и что тема будущего суда, столь важная для новозаветного учения о пришествии, затронута лишь мимоходом.

Третий вопрос относится к сотериологическим акцентам. Тезис о том, что в деле спасения мы участвуем не больше, чем Мария в зачатии Христа, как и настойчивое утверждение о том, что Бог управляет всем, отражают реформатскую позицию автора. Для читателя арминианской или умеренно-кальвинистской традиции, к которой исторически тяготеет большинство славянских баптистов, параллель между девственным зачатием и обращением покажется натянутой: она верно выражает инициативу благодати и невозможность самоспасения, но затемняет реальность покаяния и веры как ответа человека, который Писание неизменно требует. Сам Бегг, впрочем, в других местах говорит о необходимости принять прощение и покаяться, а в чтении о любви Божьей признаёт, что для отношений любви нужны двое, так что напряжение остаётся скорее неразрешённым, чем решённым в пользу одной стороны. Наконец, жанр книги неизбежно ограничивает глубину экзегезы. Некоторые типологические ходы, как отождествление жертвы Исаака на Мории с Голгофой или толкование слов Авраама об агнце как прямого пророчества о Христе, изложены скорее как проповеднические интуиции, чем как обоснованные выводы. Апологетическое чтение о Луке как историке ограничивается беглыми ссылками на Тацита и Иосифа Флавия и обходит хорошо известные вопросы о переписи Квириния, а иллюстративный материал — похороны британской королевы, радиообращение Георга VI, американский телефильм, Санта-Клаус — порой выдаёт англо-американскую среду, не всегда близкую русскоязычному читателю. Что касается пособия, то его полезность ограничена тем, что значительная часть материала дословно повторяет текст основной книги, а конкретной гомилетической помощи — планов проповедей, иллюстраций, вариантов приложения — в нём почти нет.

Все эти замечания, однако, не умаляют главного. «Земля, ликуй пред Ним» — честная, богословски здоровая и пастырски тёплая книга, которая выполняет именно то, что обещает: возвращает рождественскому празднику его библейский горизонт, напоминает, что ясли непонятны без креста, а первое пришествие — без второго, и делает это языком, доступным и для подростка, и для пастора. Евангельская община, которая решится пройти этот маршрут вместе, читая книгу дома и слушая по воскресеньям проповеди, выстроенные по пособию, получит не очередной праздничный ритуал, а месяц последовательного размышления о Христе от Бытия до Откровения. Если же читатель восполнит эсхатологическую сдержанность автора собственным изучением пророческого слова, а реформатские акценты уравновесит библейским учением об ответственности человека, книга Бегга станет для него добрым спутником не только в декабре, но и в том ожидании, которое, по словам автора, есть отличительная черта христианской жизни.