Бегичев Павел - Lectio Selecta - Избранное чтение

Книга Павла Бегичева «Lectio Selecta. Избранное чтение», выпущенная в 2023 году через интеллектуальную издательскую систему Ridero, принадлежит к жанру, который в русскоязычной христианской письменности последних лет стремительно разросся, но до сих пор редко становится предметом серьёзного разговора. Речь идёт о коротком библейском размышлении, рождённом не за письменным столом исследователя, а в ритме ежедневного чтения Писания и сразу же адресованном читателю мессенджера. Автор честно рассказывает в предисловии, что тексты писались «потихоньку около двух лет, в 2017 и 2018 годах», что он публиковал их практически ежедневно в своём телеграм-канале, затем бросил, решив, что это никому не интересно, и лишь спустя годы, перечитав написанное, решился собрать его в книгу. Издание вышло без редактора и корректора, о чём автор прямо предупреждает, объясняя это крайней финансовой нуждой. Уже эти обстоятельства задают рамку для чтения: перед нами не трактат и не комментарий, а дневник библейского читателя, пастора и проповедника, который на протяжении литургического года откликается на прочитанное утром стихотворение псалма, пророческий оракул или фразу из послания. Название книги, отсылающее к монашеской практике lectio divina и к литургическому порядку чтений, точно передаёт её устройство: это именно «избранное чтение», отбор мест, которые зацепили автора своей трудностью, парадоксальностью или неожиданной актуальностью.

Богословский контекст, в котором возникла книга, можно восстановить почти исключительно по её собственным страницам, и он оказывается весьма показательным для постсоветского евангельского христианства. Автор вырос и сформировался в баптистской среде, о чём говорит мимоходом («В баптизме меня всегда учили»), в юности прошёл через увлечение сахаджа-йогой, учился в политехническом институте, бросил его ради музыкального училища, пережил тяжёлую болезнь кожи в первые годы христианской жизни, а к моменту написания текстов стал пастырем, который читает бревиарий в утреннем троллейбусе, следует западному литургическому календарю, говорит об исповеди, Мессе, конфирмации и апостольском преемстве и получает, по его словам, «самую большую порцию критики» за «идеи Конвергенции». Иначе говоря, «Lectio Selecta» документирует внутренний путь евангельского христианина к литургически-сакраментальной, церковно-исторической вере, не порывающей при этом с протестантским пафосом благодати, веры и авторитета Писания. Главный вызов, на который пытается ответить автор, состоит в том, чтобы показать, что внимательное, филологически чуткое чтение Библии не разрушает церковное предание, а, напротив, приводит к нему, и что духовная жизнь христианина питается одновременно Словом и Таинством. Формулой «Слово и Таинство» книга буквально прошита от начала до конца, и в этой формуле заключена её программа.

Метод аргументации автор определяет сам, с изрядной долей самоиронии, относя свои тексты к жанру «Экспресс-Экзегезы»: «Это не экзегетический комментарий, это не толкования, не академические исследования. Это мысли по ходу чтения. Ассоциации, мимолётные размышления и сиюминутные озарения». Однако за кажущейся спонтанностью стоит вполне устойчивая схема, которая повторяется в большинстве из примерно двухсот миниатюр. Сначала приводится библейский текст в синодальном переводе, нередко вместе с греческим оригиналом по критическому изданию. Затем следует лексико-грамматическое наблюдение: время глагола, залог, падеж, этимология слова, расхождение синодального перевода с оригиналом или с Септуагинтой. Далее подключается святоотеческий голос, причём круг цитируемых авторов необычайно широк для книги такого формата: Ориген, Иоанн Златоуст, Феодорит Кирский, Кирилл Александрийский, Ефрем Сирин, Иероним, Амвросий Медиоланский, Киприан Карфагенский, Григорий Богослов и Григорий Нисский, Макарий Великий, Кесарий Арелатский, Андрей Кесарийский, Апрингий, Евфимий Зигабен, Феофан Затворник, а из новых толкователей А. П. Лопухин и лингвистический ключ Роджерса. После этого экзегетическое наблюдение переводится в образ из повседневности, чаще всего из советского и постсоветского опыта, из рок-поэзии, бардовской песни, кино и литературы, и, наконец, всё завершается коротким пастырским призывом-лозунгом. Так рождается узнаваемая интонация книги, в которой серьёзная богословская мысль соседствует с балагурством, а цитата из Златоуста оказывается рядом с Высоцким, Окуджавой, Стругацкими или комедией Гайдая.

Композиционно книга не делится ни на части, ни на главы и не имеет заключения: за предисловием просто следует череда миниатюр, каждая со своим заголовком и библейской ссылкой, а последняя статья обрывается словами «Слава Ему!». Тем не менее логика подбора вполне различима, и её стоит проговорить, поскольку именно она превращает сборник телеграм-заметок в нечто большее. Открывается книга группой текстов без календарной привязки, посвящённых трудным местам в узком смысле: почему посреди законов о суде во Второзаконии вдруг появляется вол молотящий, как понимать слова о том, что Бог «производит в вас и хотение и действие», что такое «скиния Давидова» у Амоса, в каком смысле апостол восполняет недостаток скорбей Христовых и как Христос упразднил «закон заповедей учением». Затем, примерно с размышления об Отрасли у Иеремии, в книге начинает звучать время Адвента, и далее она следует западному литургическому году: Рождество и его октава с памятями первомученика Стефана, апостола Иоанна и Вифлеемских младенцев, праздник Святого Семейства, 1 января с воспоминанием Обрезания Господня, Богоявление, рядовое время, Великий пост с чтением пророка Иоиля, Вербное воскресенье, Пасха, пасхальное время с чтениями из Апокалипсиса, летние памяти, среди которых день апостолов Петра и Павла. Сам автор многократно отмечает эту привязку («В дни Адвента», «в Октаве Рождества», «Спасибо за это западному литургическому календарю»), и потому книгу правильнее всего читать как своеобразный годичный круг библейского созерцания, в котором Ветхий Завет, прежде всего Исаия, Иеремия, Иезекииль и Второзаконие, постоянно перекликается с апостольскими посланиями.

Уже первые миниатюры показывают диапазон авторского подхода. В размышлении «При чём тут вол?» Бегичев предлагает читать Втор. 25:4 как завершение предшествующего рассуждения о судебной процедуре: Моисей заботится о вознаграждении честного судьи и исполнителя наказания, а урок состоит в том, что справедливое общество требует готовности платить за честный труд, что легко переносится на содержание пастырей и обличение церковных шарлатанов. Это пример наблюдения над контекстом, которое при всей его спорности заставляет читателя заново взглянуть на хорошо известный стих. В статье о Флп. 2:13 автор вступает в старый спор о благодати и свободе, отвергая, как он пишет, детерминистские прочтения янсенистов и кальвинистов, и опирается на Оригена, а затем вводит максимовское различение природной и гномической воли. Природная воля есть богоданная способность желать и действовать, гномическая есть способность личности избирать между добром и злом. Итог сформулирован с присущим автору каламбурным блеском: «Божий дар – не яичница, Божий дар – это способность эту яичницу пожарить и съесть». За шуткой стоит вполне продуманный синергизм, который пройдёт через всю книгу и определит её сотериологию: Бог дарует способность, а человек отвечает за то, как ею распорядиться.

Столь же характерна миниатюра «Что изменилось в Новом Завете?», где автор, опираясь на понимание Златоуста и Феодорита, читает ἐν δόγμασιν в Еф. 2:15 как творительный падеж и делает отсюда смелый вывод о смене религиозной парадигмы: в Ветхом Завете догматика сводилась к исповеданию единобожия, а весь Закон был ортопраксией, тогда как в Новом Завете на первый план выходит учение, и потому так важно «правильно веровать» в тонкостях триадологии и христологии. Этот тезис заслуживает внимания, поскольку в нём выражено одно из сквозных убеждений автора: догматическое богословие не есть роскошь для специалистов, а повеление Божие. В другом месте, разбирая 1 Ин. 5:20, он отвечает тем, кто отмахивается от богословских наук с их сущностями и ипостасями, что изучать их «вам повелел Бог». Рядом стоят размышления о законе свободы у Иакова, где автор последовательно доказывает, что Иаков говорит не о Моисеевом законе, а о законе Христовом, и потому его богословие нельзя противопоставлять Павлу, и о перфекте τεθεάμεθα в 1 Ин. 4:14, из которого выводится утешение для тех, кто сокрушается, что «не видел Христа»: событие апостольского видения завершено в прошлом, но его результаты длятся.

Очень скоро в книге проявляется и её главный богословский нерв, связанный с Евхаристией. В миниатюре «Помни Господа Иисуса Христа» автор перечисляет тех, кто забывает о Воскресшем, от проповедников процветания до случайных прихожан, которых он называет «прохожане-захожане», и завершает перечень тем, кто «не видит в Святых Дарах Тела и Крови Христовых». В размышлении «Великий народ» он, вспоминая пионерское детство и советскую риторику о «вечно живом» Ильиче, проводит рискованную, но запоминающуюся параллель: «Поэтому мне весьма грустно, когда некоторые христиане низводят Причастие до уровня советской метафоры». Эта фраза адресована прежде всего той евангельской среде, из которой вышел автор, и по сути является полемикой с мемориалистским пониманием Вечери. Далее мотив развивается в целом ряде статей: в миниатюре «Пища духовная» Слово, которое «едят», и Хлеб, который «читают» (то есть различают Тело, по 1 Кор. 11:29), сливаются в единый образ Таинства Церкви как противоядия от первой нечестивой трапезы в Эдеме; в размышлении «Где взять крови?» говорится, что «наши чаши, прорывая время и пространство, вновь оказываются там на Голгофе»; в статье «Христос Первосвященник» автор сетует, что многие современные протестанты упускают из вида первосвященническое служение Христа, хотя Писание говорит о его непрерывном действии, к которому верующий приобщается именно в Евхаристии, при непременном условии покаяния и веры.

Адвентовый и рождественский циклы составляют, пожалуй, самую цельную и богословски насыщенную часть книги. Здесь автор последовательно читает мессианские пророчества, уделяя внимание еврейской лексике: «Отрасль» (צֶמַח) у Иеремии, «жезл» и «пень» Иессеев и «ветвь» (נֵצֶר) у Исаии, к которой он возводит слова Матфея о Назорее. В миниатюре «Отрасль» звучит важная политико-богословская мысль: Бог Сам взращивает лозу Царства, и все попытки построить справедливое царство человеческими силами, от Мюнцера до Пол Пота, оборачивались катастрофой; дело христианина в Адвенте ждать, молиться и любить. В миниатюре «Предвечный Младенец» на материале Ис. 7:14–15 и толкования Иеронима автор формулирует халкидонскую мысль о том, что человеческое естество Христа воспринято единой Ипостасью Бога Сына и потому обоживается. В миниатюре «Слава Второго Храма» он предлагает изящное апологетическое прочтение Агг. 2: на Второй Храм не сошла Шехина, но в него вошёл Сам Господь Саваоф, ставший Человеком, и потому пророчество исполнилось только во Христе. Особенно примечательна миниатюра «Утешайте народ!», где на примере Ис. 40:1–2 и толкования Кирилла Александрийского ставится редкий для церковной литературы вопрос о том, что делать после отлучения: о церковной дисциплине написаны горы книг, но мало кто спрашивает, как утешать наказанного, причём и покаявшегося, и непокаявшегося.

Рождественская октава даёт автору повод для размышлений о церковном служении и общественной этике. В день памяти первомученика Стефана он пишет о диаконском служении, напоминая, что «хороший диакон – радость для священника и епископа», в день апостола Иоанна, отталкиваясь от Деян. 4:19–20 и от Стругацких, формулирует принцип христианского гражданского неповиновения: христианин может не подчиниться власти, требующей противного ясной воле Божией, но его протест выражается только проповедью, а не насилием, ибо оружие христианина, по формуле автора, есть Слово, а не огонь. В праздник Святого Семейства почитание родителей толкуется как прежде всего материальная забота о них, а 1 января становится поводом говорить об усыновлении и обожении человеческого естества. К этому же периоду относятся две миниатюры, раскрывающие консервативную, антимодернистскую сторону авторской позиции. Евр. 13:7–9, по его словам, это «мощный заслон на пути богословского модернизма», а в миниатюре «Благая архаика» он сочиняет пародийный современный перевод 1 Пет. 5:5–7 в духе Хайдеггера, Бультмана и безрелигиозного христианства, противопоставляя ему «архаику» апостола Петра.

В рядовом времени между Богоявлением и постом книга становится разнообразнее и в определённом смысле интимнее. Здесь автор излагает свою сотериологию в притче о спасительном звездолёте: Капитан надёжен, места хватит всем, билет невозможно потерять, но пассажир может просто не явиться на посадку, возлюбив век нынешний, и потому «делать твёрдым своё звание и избрание» значит ежедневно переучиваться любить небесное. Это ясное выражение условного понимания избрания, которое перекликается с более ранней миниатюрой «Дорожите страхом!», где утверждается, что христианин «разумеется может» отступить и потерять спасение, а страх Божий описан как защитный механизм, подобный боли. Тут же находятся размышления о крещении как умирании со Христом («Некуда умирать»), о вере как пребывании со Христом, которое не прекращается во сне, о том, что любовь есть не чувство, а послушание истине («Оторвись от дивана уже!»), о тесте на любовь, ответ на который лежит в нашем кошельке. Миниатюра «Будьте святы!» показывает характерный для автора пастырский ход: глагол γενήθητε он понимает как страдательный залог и выводит отсюда, что святость не столько задача, сколько дело Бога-скульптора, которому нужно лишь не мешать.

Великопостный цикл открывается призывом Иоиля разодрать сердца, а не одежды, и автор с горечью пишет о том, что пост превратился в «вежливую, корректную» рутину, тогда как он есть «неистовство покаяния». Пожалуй, наиболее удачный образец «экспресс-экзегезы» во всей книге содержится в миниатюре «Вострепещите и не грешите!». Автор замечает, что в Еф. 4:26 Павел цитирует Пс. 4:5 по Септуагинте, где глаголом ὀργίζεσθε передано еврейское слово, которое лучше понимать как «вострепещите», и делает отсюда решительный вывод против популярной в проповеди теории «праведного гнева»: «Не бывает „праведного гнева“ у людей. Любой гнев человека – грех». Здесь интертекстуальное наблюдение подкреплено отсылкой к Иак. 1:20, и миниатюра заканчивается почти методологическим призывом следить за качеством перевода. Тот же пост наполнен темами покаяния и исповеди, благотворительности на сэкономленные деньги, служения телом как живой жертвой, которая «постоянно норовит соскочить с жертвенника», а также предупреждениями против «духовидиц» со странными откровениями, неподвластными разуму, и против проповедников, советующих действовать, «отключив разум».

Страстная седмица и Пасха дают несколько апологетических и догматических миниатюр. В миниатюре «Вербное воскресенье» автор оспаривает привычное толкование въезда на осле как символа смирения, указывая, что это был общепонятный знак мирных намерений. В статье «Будьте внимательны!» на материале Деян. 13:30–31 он кратко отвечает и тем, кто из слов «Бог воскресил Иисуса» выводит отрицание Его Божества, и тем, кто объясняет воскресение коллективной галлюцинацией. В «Я ныне родил Тебя!» Пс. 2:7 защищается от арианского и модалистского прочтений, а с опорой на Лопухина и Григория Богослова воскресение понимается как явление предвечного рождения Сына. В миниатюре «Баня возрождения» λουτρὸν παλιγγενεσίας из Тит. 3:5 толкуется через свидетельство Амвросия Медиоланского как крещение водою и Духом, а о Святом Духе сказано с почти раблезианским весельем: «Дух Святой – Небесный Банщик, Парильщик и Пространщик». Наконец, в миниатюре «Тело внаём для греха? Нет!» будущее время ζῳοποιήσει в Рим. 8:11 понимается как указание на постепенное, уже начавшееся оживление смертных тел энергиями Духа, и на этом основании автор обосновывает почитание мощей.

Пасхальное время в книге проходит под знаком Апокалипсиса, и здесь особенно интересна миниатюра «Два подхода», которую можно считать одной из вершин сборника. Разбирая Ис. 52:11–12, автор сопоставляет раввинистическое толкование, видящее в тексте выход из Вавилона со священными сосудами, и святоотеческое (Иероним, Феодорит, Кирилл Александрийский), видящее в нём пророчество об апостольском благовестии, и затем показывает, что за двумя экзегетическими традициями стоят две экклесиологические модели: замкнуться в своей общине, «пестовать конфессиональную гордыню в своей тесной кучке единомышленников», или открыто идти в мир, неся ему Слово и Таинства. Здесь филологическое наблюдение, история толкования и пастырский вывод соединены по-настоящему органично. Рядом стоят рассуждения о грозной вести Евангелия, которое включает и суд, о стыде как одной из составляющих адских мук, о двух арсеналах в брани Агнца с царями земли и о том, что дары Духа проверяются пользой для Церкви, а не для самолюбия их носителя.

Последняя треть книги, охватывающая летние недели, наиболее откровенно раскрывает церковную позицию автора и одновременно звучит наиболее лично. В миниатюре «Дух Святой и крещение» на примере Корнилия он доказывает, что излияние Духа до крещения было корректирующим вмешательством Святого Духа и не отменяет того, что Дух совершает «возрождающее действие в водах крещения», а попутно заявляет, что возложение рук апостольских в наши дни есть миропомазание или конфирмация и что не стоит пренебрегать апостольским преемством. В размышлении над Иов. 42:7–8 автор признаёт, что этот текст смущает протестантского читателя, и завершает его почти литургической формулой: «Очень смущающий текст. Смущающий протестантское сердце. Но если сердце ещё способно смущаться, значит не всё потеряно», после чего просит молиться о себе Приснодеву Марию, всех ангелов и святых. Ключом к самоопределению автора служит миниатюра на Иер. 42:1–2, где слова «из многого осталось нас мало» превращаются в девиз: «Нас осталось мало: тех, кто верует в необходимость единства Церкви; тех, кто верен богословию и канонам неразделённой Апостольской Церкви; тех, кто не прогибается под гниловатые либерально-богословские учения и практики». В день апостолов Петра и Павла автор говорит о соборном мышлении, об умении смиряться, договариваться и разделять сферы ответственности, в размышлении на Пс. 2 утверждает, что в Царстве Божием «нет демократии» и никакое церковное голосование не сделает грех не грехом, в миниатюре «Конец Востока и Запада» провозглашает, что «Бог наш – Бог и славянофилов и западников». Книга завершается подборкой миниатюр с отчётливой автобиографической болью: автор пишет о незаслуженных гонениях, о ложных обвинениях, на которые он не может ответить, потому что «замешана чья-то честь, чужая тайна», и последняя статья, на 1 Кор. 15:58, звучит как утешение самому себе: труд не тщетен, у Бога всё записано.

Если попытаться свести воедино богословский профиль книги, то он оказывается редким для русскоязычного евангельского контекста синтезом. Евангельское ядро сохраняется: спасение по благодати, вменённая праведность Божия, о которой свидетельствует, но которую не даёт закон Моисеев, высокий авторитет богодухновенного Писания, неприятие либеральных библеистических теорий. К нему присоединяется сакраментальный реализм западной литургической традиции, вплоть до учения о возрождении в крещении, реальном присутствии и актуализации единой жертвы на алтаре. Наконец, в качестве философского языка автор охотно использует категории восточного богословия: природная и гномическая воля, природа и ипостась, благодать как нетварная энергия, обожение человеческого естества и даже всего творения («Обоживайся, тварь!»). Сотериология книги последовательно синергийна и допускает отпадение, по отношению к харизматическим практикам автор занимает умеренно цессационистскую позицию (пророки и апостолы «легли в её фундамент», и «их теперь больше нет», воздыхания неизречённые в Рим. 8:26 не имеют отношения к языкам), а полемический фронт книги обращён против Евангелия процветания, кальвинистского детерминизма, пятидесятнического учения о двух классах христиан, модализма, арианства и учения Свидетелей Иеговы.

Наибольшую пользу книга способна принести пастырям и проповедникам, особенно тем, кто ищет образец краткой, живой и при этом богословски нагруженной гомилетической формы. Многие миниатюры представляют собой готовые конспекты коротких проповедей или вступительных слов к богослужению: в них есть центральный текст, одно точное наблюдение, один образ и один призыв. Студентам богословия книга полезна иначе: не как надёжный источник филологических сведений, а как пример того, как библейский язык, история толкования и пастырская задача могут сойтись в одном коротком тексте, и как повод проверить каждое смелое утверждение автора по лексиконам и комментариям. Мирянам, ищущим ежедневного духовного чтения, сборник предлагает удобный формат, по одной миниатюре на день, и привязку к церковному году, хотя читателю из среды, не знакомой с западным календарём, эта привязка поначалу может показаться непривычной. Особый интерес книга представляет для тех, кто занимается современной историей русскоязычного протестантизма и движением конвергенции: «Lectio Selecta» является ценным человеческим документом, позволяющим изнутри увидеть, как евангельский пастор переосмысливает своё наследие и какую цену за это платит.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать её подлинную библейскую укоренённость. Автор не использует Писание как иллюстрацию к заранее заданным тезисам, он действительно читает текст, задаёт ему вопросы и нередко замечает то, мимо чего проходит рядовой читатель синодального перевода: неожиданное место стиха в контексте, инфинитив вместо императива в Рим. 12:15, разницу между тем, «что» и «куда» сеет человек в Гал. 6:7–8, юридический смысл слова πρωτότοκος в Кол. 1:15, Септуагинтовую подоплёку «праведного гнева». Второе достоинство состоит в широте святоотеческого горизонта: читатель, привыкший к протестантским комментариям, встретит здесь десятки отцов и церковных писателей, процитированных уместно и с пониманием того, зачем они нужны. Третье достоинство связано с пастырской трезвостью: книга полна здравых суждений о церковной жизни, будь то неприятие крика и беснования в молитве, со ссылкой на Киприана Карфагенского, отказ от магического понимания «родовых проклятий», горькое замечание о том, что апостолы, имевшие право приказывать, просили и умоляли, тогда как нынешние пастыри, имеющие право лишь просить, предпочитают постановлять и приказывать, или призыв утешать отлучённых. Наконец, нельзя не оценить литературную живость и честность автора, который не боится признаться в собственной слабости, иронизировать над собой («Я видел немало таких людей (иногда в зеркале)») и прямо говорить о боли, которую причиняют ему внутрицерковные конфликты.

Вместе с тем именно жанр «экспресс-экзегезы» порождает и наиболее серьёзные слабости книги. Скорость, ради которой жанр и задуман, слишком часто оборачивается филологической небрежностью. Глагол γενήθητε в 1 Пет. 1:15 имеет пассивную форму аориста от отложительного γίνομαι, и выводить из одной этой формы богословие святости как исключительно Божьего действия по меньшей мере рискованно. Слово καταράομαι образовано не от глагола «молиться» с приставкой движения «вниз», а связано с ἀρά, словом, означающим и молитву, и проклятие, так что красивый образ антимолитвы держится на народной этимологии. Прилагательное κενόδοξος восходит к κενός, то есть пустой, а не к понятию кенозиса. Аргумент против монархиан от артиклей в Откр. 7:10 требует гораздо более аккуратной грамматической базы, чем та, что предложена. Будущее время ζῳοποιήσει в Рим. 8:11 большинство комментаторов понимают эсхатологически, и превращение его в обоснование почитания мощей выглядит скорее как поиск библейской опоры для уже принятой практики, чем как вывод из текста. Сам автор однажды обезоруживающе признаёт, что «неправильная экзегеза, помноженная на бурную фантазию», привела его к полезному вопросу, но читатель, не владеющий языками, не всегда сможет отличить такую сознательную игру от утверждений, претендующих на точность.

Более существенный вопрос касается богословской аргументации в спорных конфессиональных темах. Переход от Евангелия к литургической традиции в книге чаще утверждается, чем доказывается. Слова Ис. 53:11 «чрез познание Его» толкуются как онтологическое общение Христа с нами через Тело и Кровь, что является явным анахронизмом по отношению к самому пророческому тексту. Из Иов. 42:7–8, где речь идёт о ходатайстве праведника за друзей, неверно говоривших о Боге, непосредственно выводятся и необходимость молитвы священника, и обращение к Приснодеве и всем святым, хотя между этими утверждениями лежит огромная дистанция, требующая отдельного обоснования. Учение о конфирмации как продолжении апостольского возложения рук и о необходимости апостольского преемства для благовестия выведено из Деян. 8 одной фразой. Читатель, принадлежащий к евангельской традиции, вправе ожидать, что автор, сам вышедший из неё, всерьёз вступит в разговор с её экзегетическими аргументами, например о символическом понимании Вечери или о крещении как ответе доброй совести, а не ограничится ироническим сравнением с советской метафорой. Аналогичным образом утверждение, что «любой гнев человека» есть грех, требует хотя бы упоминания гнева Иисуса в Мк. 3:5 и того обстоятельства, что сам Павел в Еф. 4:26 говорит о гневе, который не должен перейти в грех, а тезис о том, что у Израиля «почти не было эсхатологии» и что Ветхий Завет был сплошной ортопраксией, заметно упрощает богословие пророков и псалмов.

Обращает на себя внимание и определённое внутреннее напряжение в позиции автора. С одной стороны, он настаивает, что в Новом Завете на первый план выходит догматика и что «правильно веровать» в тонкостях триадологии необходимо, с другой стороны, в миниатюре «Жить вместе с Ним» пишет, что спасаемся мы «не через понимание, а через веру», понятую как пребывание со Христом. Оба утверждения могут быть согласованы, но в книге такое согласование не предпринимается. Сходным образом пафос единства, соборного мышления, «Причастие из одной Чаши» и примирения Востока и Запада соседствует с довольно резкой полемикой, в которой оппоненты изображены карикатурно, а обида на тех, кто критикует автора за идеи Конвергенции, порой окрашивает тексты, формально посвящённые библейским стихам. Для читателя, не посвящённого в обстоятельства служения автора, многочисленные намёки на гонения и клевету остаются непрояснёнными и создают ощущение, что часть смысла книги лежит вне её страниц.

Наконец, следует сказать и о формальных недостатках, которые автор, впрочем, честно оговорил заранее. Отсутствие редактора сказывается не только в опечатках, но и в фактических неточностях: династия Ирода названа «Иродиады», Григорий Нисский, который был поставлен Василием Великим епископом Ниссы, назван занявшим «пост хорепископа», а указание на «Вербное Воскресенье 33 года» подано как общепризнанная дата. Ряд текстов повторяется: Иез. 37:12–14 становится основой трёх миниатюр, Втор. 4:39 и Деян. 13:32–33 разбираются дважды. Книге очень не хватает указателя библейских мест, который превратил бы её в удобное пособие для проповедника, и хотя бы краткого объяснения её календарного устройства. Юмор автора, безусловно, составляет часть обаяния книги, но местами он переходит в грубость, которая едва ли уместна в тексте о Писании, а густая сеть отсылок к советскому быту, позднесоветской песне и сетевым мемам делает многие миниатюры труднодоступными для читателей другого поколения или иной культурной среды.

Подводя итог, можно сказать, что «Lectio Selecta» не является и не претендует быть экзегетическим трудом, и оценивать её по меркам академического комментария было бы несправедливо. Это книга о том, как читать Библию каждый день и не позволять ей стать привычной: искать в знакомом стихе неожиданный поворот, сверять синодальный перевод с оригиналом, слушать отцов Церкви и переводить услышанное на язык собственной жизни. В этом качестве она способна вдохновить многих, особенно служителей Слова. Одновременно это свидетельство о непростом пути евангельского христианина к литургической и сакраментальной вере, и именно здесь читателю, в особенности читателю из евангельской среды, стоит быть наиболее внимательным: многие выводы автора опираются не столько на текст Писания, сколько на заранее избранную церковную перспективу. Читать эту книгу лучше всего так, как она и написана, по одной миниатюре, с Библией и греческим словарём под рукой, радуясь её живости и не принимая на веру ни одного смелого утверждения без проверки. Тогда она действительно станет тем, чем хотел её видеть автор, то есть поводом для собственного избранного чтения.