Беглов - Православный приход на закате Российской империи

Монография Алексея Львовича Беглова «Православный приход на закате Российской империи: состояние, дискуссии, реформы», вышедшая в издательстве «Индрик» в 2021 году, принадлежит к числу тех редких исследований, которые одновременно подводят итог целому направлению историографии и открывают новое. Беглов, историк Церкви, сотрудник Института всеобщей истории РАН, известен прежде всего работами о церковной жизни советской эпохи. Здесь он обращается к более ранней и, как выясняется, фундаментальной для понимания всего XX века теме: к судьбе православного прихода в последние полвека существования империи. Книга издана в серии, посвящённой церковным реформам и дискуссиям начала XX столетия, Поместному Собору 1917–1918 годов и предсоборному периоду. Это обстоятельство важно для понимания её замысла. Как признаётся сам автор, работа длилась более десяти лет и начиналась со скромной задачи: восстановить контекст приходских решений Собора. Однако чтобы понять, что именно и почему Собор решил о приходе, пришлось уйти вглубь, к реформам Петра, к «забытой» реформе 1808 года и к спорам эпохи Великих реформ. Так родился труд объёмом более тысячи страниц. Его можно назвать полной биографией «приходского вопроса» в России.

Главная проблема, вокруг которой выстроено исследование, является одновременно исторической и экклезиологической. Что такое приход: живая община верующих, собранная вокруг храма и пастыря и способная к самоуправлению, или низовая административная единица церковного ведомства с прикреплённым к ней населением? Беглов показывает, что этот вопрос не имел готового ответа ни в канонах, ни в законодательстве. Греческое слово «парикия» в древних правилах чаще обозначало епархию, а в синодальном праве определения прихода не было вовсе; первое разработанное определение дал лишь Собор 1917–1918 годов. Метод автора соединяет три измерения. Приход рассматривается как социальная структура, то есть предмет социальной истории; как предмет общественной полемики, то есть интеллектуальной истории «приходского вопроса»; и как объект реформ светской и церковной власти, то есть политической истории. Источниковая база огромна: неопубликованные фонды РГИА и ГАРФ, в том числе фонды Синода, обер-прокурора, Совета министров, Государственной думы и Собора, а также епархиальная периодика, публицистика, мемуары и дневники. Значительная часть выводов опирается на собственные подсчёты автора. Беглов заранее оговаривает, чего в книге не будет, и честно признаёт, что оставляет в стороне богослужение, исповедь и причащение, то есть, по его собственным словам, самую важную сторону приходской жизни. К этому самоограничению нам ещё придётся вернуться.

Уже введение задаёт масштаб проблемы с помощью статистики. Приходы в имперских отчётах отдельно не учитывались, и автор вычисляет их сам. С 1860 по 1913 год число приходских церквей выросло с 32 895 до 43 424, то есть примерно на треть. Православное население за то же время увеличилось почти вдвое, и число прихожан на одного священника поднялось с 1381 до 1965. Во французском приходе, с которым вслед за Грегори Фризом сравнивает автор, нагрузка была в два с половиной раза меньше. Из этих цифр Беглов выводит, что власти искусственно сдерживали строительство храмов. В удалённых деревнях это компенсировали домашние молитвенные собрания мирян под руководством «старцев». Для богословского читателя здесь важна первая, ещё не проговорённая мысль книги: пастырство, понятое как личное духовничество, при двух тысячах душ на одного иерея становилось невозможным.

Первая глава, «Приход старый и новый», представляет собой обширный экскурс от Древней Руси до начала XIX века. Беглов показывает, что два определяющих признака имперского прихода, обязательное территориальное прикрепление и монополия на духовное окормление, приход приобрёл лишь на рубеже XVII–XVIII веков в результате целенаправленной политики. До того действовал принцип «покаяние вольно есть»: духовника выбирали свободно, и вокруг него складывалась экстерриториальная «покаяльная семья». Древнейший тип прихода был общинным. «Мир» строил храм, нанимал клир по «порядной», управлял церковной казной через сход и выборного старосту. На Севере духовника избирал весь приход. Рядом существовал вотчинный, ктиторский тип, при котором владелец распоряжался храмом как вещью. Реформы второй половины XVII века, направленные прежде всего против старообрядчества, свернули свободу выбора духовника (окончательно в 1722 году) и превратили священника в инструмент религиозного контроля. Беглов не идеализирует при этом иерархию: именно архиереи XVII века наступали на земскую автономию приходов.

Синодальный период автор описывает через понятия «государственного утилитаризма», социального дисциплинирования и «закрепощения». Петровские и екатерининские штаты, указ 1756 года о запрете строить храмы в приходах меньше ста дворов, отмена выборов клира в 1797 году, сословная духовная школа, разборы духовенства, присяга, обязывавшая доносить об открытом на исповеди умысле, — всё это последовательно превращало духовенство в замкнутое сословие на службе государства. Здесь Беглов делает одно из немногих прямых богословских суждений книги. Он пишет, что, «как уже отмечали некоторые исследователи, сословность приходского клира противоречила церковному пониманию христианского священства как основанного на «царственном священстве» всех христиан (1 Пет. 2.9) и, значит, доступного любому верующему, тем или иным образом призванному на это служение». Кульминация главы — третий параграф о реформе 1808 года. Это, пожалуй, самый оригинальный аргумент первой части. Реформу духовных училищ, по праву считающуюся самой успешной реформой духовного образования, финансировали за счёт приходов. Изъяли накопленные приходские капиталы, ввели церковную монополию на свечи, весь свечной доход направили на духовные школы, а Инструкция церковным старостам того же года сделала старосту фактически помощником причта, не подотчётным прихожанам. Последствия Беглов прослеживает на десятилетия вперёд: двойная бухгалтерия, «тёмные» суммы, апатия прихожан, восприятие клира как фискальных агентов. Итог сформулирован жёстко: «Фактически, приход перестал существовать как самоуправляемая общность, но остался территориально-административной и фискальной единицей».

Вторая глава охватывает эпоху Великих реформ и пореформенные десятилетия. Это самая «социальная» часть книги. Реформаторы 1860-х годов, показывает автор, интересовались приходом лишь как средством обеспечения духовенства. Приходские попечительства по Положению 1864 года должны были собирать средства на причт, однако на эти цели шло лишь 4,5–6,8% сборов, остальное уходило на благоукрашение храмов. Объяснение Беглов находит в особом религиозном смысле, который крестьяне вкладывали в жертву на храм, и в отчуждении от сословного клира. Укрупнение приходов 1869 года вывело за штат свыше семнадцати тысяч клириков и было остановлено Победоносцевым. Важнейшим открытием главы оказывается анализ отношений прихода и крестьянского «мира». После 1861 года рядом с бесправным приходом оказалась юридически оформленная сельская община, чей сход фактически решал судьбу храма и причта. Голос прихожан, слабый в приходском собрании, становился сильным и требовательным, когда звучал от имени общины. Отсюда дилемма, проходящая через всю книгу: либо растворить приход в общине, либо дать ему подлинную самостоятельность. Второе требовало разукрупнения, снятия фискального бремени и перемены психологии священника с бюрократической на пастырскую.

Дальнейшие параграфы главы развёртывают картину системного кризиса. Законы 1860-х годов юридически упразднили духовное сословие, но собственное количественное исследование автора по ведомостям 1906–1912 годов показывает, что около двух третей новопоставленных священников по-прежнему происходили из духовенства. Сословие продолжало существовать де-факто. Параграф о приходе как объекте фискальной политики описывает десятки общецерковных кружечных сборов, «25%-ный сбор» на духовные школы и епархиальные отчисления, достигавшие в отдельных епархиях половины валового дохода церквей. К этому добавлялась бесплатная регистрационная работа священника на государство. Отказы прихожан платить Беглов связывает не с «безверием», а с их вполне обоснованным протестом против превращения храма в источник сословного дохода. Приговор крестьян села Абрамовка, который автор приводит, звучит как богословская декларация снизу: «<Наша> церковь есть дом Божий, дом молитвы, а не торговое какое заведение <...> она выстроена на деньги, кровью добытые, мужиков, а потому ни к каким оброчным статьям не принадлежит». Победоносцевская «реформа», которую автор берёт в кавычки, свелась к новой редакции инструкции старостам 1890 года, расширенной с девятнадцати до пятидесяти восьми статей, но не давшей прихожанам реального контроля.

Особенно ценен анализ отзывов епархиальных архиереев 1893 года о преобразовании попечительств. Беглов выделяет здесь два пути «оцерковления». «Административный» путь подчинял попечительства епархиальной вертикали и парадоксальным образом сливал их с тем самым крестьянским сходом, который архиереи считали враждебным. «Органический» путь, поддержанный лишь меньшинством, предполагал превратить попечительства в добровольные приходские братства, то есть выделить из индифферентного «мира» ядро ревнителей. Далее автор обращается к земским проектам и к славянофильской концепции прихода у Д.Ф. Самарина с его формулой о храме, который, насколько он Божий, находится в ведении епископа, а насколько приходский — в ведении прихода. Затем следует научная и публицистическая подготовка реформ: П.В. Знаменский, протоиерей Александр Иванцов-Платонов с его соборным началом на всех уровнях и, наконец, А.А. Папков, главный идеолог возрождения «древнерусского прихода». Беглов признаёт его огромное влияние, но показывает и мифологизированность его исторического построения. Отдельный параграф посвящён Финляндии, где православный приход получил законодательное оформление по образцу лютеранского. Для одних это стало образцом свободы, для других — угрозой православной идентичности. Глава завершается рассказом о частных приходских опытах. Сельский священник Иоанн Молчанов десятилетиями вёл ссудную кассу, ставшую средством нравственного воспитания и победы над пьянством; петербургский протоиерей Александр Гумилевский пытался обновить приход через благотворительность. Оба опыта, как показывает автор, держались на личности и не получили распространения без санкции сверху.

Третья глава, самая обширная, охватывает 1903–1916 годы и посвящена борьбе вокруг приходского устава. Революция 1905 года вызвала «брожение в приходах»: старосты отказывались платить епархиальные взносы, сходы урезали содержание клира, псаломщики воевали со священниками. Синод определением от 18 ноября 1905 года разрешил приходские советы, но фактически саботировал собственное решение. Исключением стал Орловский эксперимент епископа Серафима (Чичагова), оценённый автором сдержанно. Отзывы епархиальных архиереев 1905–1906 годов показывают, что приходский вопрос стал «интегральным». Половина отзывов поддерживала право прихожан ходатайствовать о кандидатах в клир и наделение прихода правами юридического лица. Здесь звучат и глубокие экклезиологические формулы о приходе как ячейке, в которой в зародыше заключены все благодатные силы Церкви. Звучат и трезвые предостережения: епископ Антоний (Храповицкий), признавая выборность первохристианским идеалом, считал её введение преждевременным.

Центральное место главы занимает Предсоборное присутствие 1906 года. Его IV отдел разработал проект нормального приходского устава, а общее собрание вело острейшую полемику о природе прихода и о субъекте церковного имущества. Беглов вводит здесь ключевую типологию книги, заимствованную у Н.Д. Кузнецова: «институтный» подход, при котором приход есть часть епископии и учреждение церковной власти, выстраиваемое сверху вниз, и «церковно-общественный», при котором приход есть живая клеточка Церкви. Канонисты А.И. Алмазов, И.С. Бердников и М.А. Остроумов настаивали на первом. Бердников, обойдя отдел, разослал свой «Сепаратный проект», где самоуправляющаяся община объявлялась понятием гражданского быта и протестантизма. Сторонники второго подхода, Папков, Н.А. Заозерский и епископ Стефан (Архангельский), были, по наблюдению автора, сильны по существу, но слабее риторически. Симпатии Беглова явно на стороне Кузнецова, который первым попытался построить синтез иерархического и общинного начал, исходя из живой веры во Христа. Именно Кузнецову принадлежат слова, ставшие смысловым центром всей книги: «Но ведь общество - это самое тело Церкви, и нигде это не становится так ясно, как в приходе». Поимённые голосования, которые реконструирует автор, разрушают привычные стереотипы. Многие члены IV отдела голосовали и за формулу Алмазова о приходе как учреждении церковной власти, и за имущественную формулу отдела. Беглов истолковывает этот «парадокс» как сознательный синтез большинства. Мотивы же канонистов он объясняет охранительным инстинктом: по его выражению, они находились под обаянием величественного здания имперской Церкви.

Следующие параграфы прослеживают, как после Присутствия инициатива перешла к синодальной бюрократии. Особое совещание 1907 года, почти целиком светское по составу, сдвинуло проект к «институтному» полюсу и ввело ценз. Беглов говорит о постепенном урезании ещё не дарованных, а только обещанных прав прихожан. Глубокую критику этого проекта дал Ф.Д. Самарин, ссылавшийся на Деяния 6:2: без участия мирян церковная власть будет вынуждена «служить трапезам». Наибольшее влияние оказал, однако, отзыв епископа Серафима (Чичагова) с формулой о приходе как составной части епископии, получающей жизнь только от епископа. Чрезвычайно интересна государственно-правовая часть главы. Министры, в том числе консерваторы, и правительство П.А. Столыпина оказывались сторонниками более широких прав мирян. Столыпин видел, что старообрядческие общины устроены лучше православных приходов, а православные миряне оказываются в положении «лишь временных посетителей храма». Беглов приходит к выводу, что изолированная приходская реформа была утопией. Упомянут и малоизвестный устав американского православного прихода 1909 года, созданный при архиепископе Тихоне в условиях отделения Церкви от государства.

Не менее содержательны главы о научной полемике 1906–1912 годов. Особенно примечателен спор о 13-м правиле Лаодикийского собора, запрещающем «сборищу народа» избирать священнослужителей. Заозерский филологически доказывал, что речь идёт о неорганизованной толпе, а не о верных вообще, и что прихожанам можно дать право представлять кандидата, оставляя решение епископу. Его «opus magnum» о том, что есть православный приход, Беглов считает вершиной дискуссии. Заозерский искал «истинно ортодоксальный» путь между «протестантским» превращением церковного имущества в собственность корпорации и «католическим» полным подчинением мирян епархии. Приход для него — это церковь в составе клира и мирян, связанная не договором свободных единиц, а духовным родством «от одной купели крещения, от одной чаши и одного хлеба». Брошюра Папкова «Беседы о православном приходе» 1912 года смещает акцент с правовых институтов на духовное оживление: «приходское зерно», кружок ревнителей, еженедельное причащение части членов, воскресные вечера с чтением Писания и трапезой для бедных, тема «домашней церкви».

Последние параграфы третьей главы описывают законопроекты Государственной думы, где особенно выделяется проект священника Иоанна Титова с идеей государственных субсидий приходам, а не духовенству. Описаны также саблеровские редакции устава 1912 и 1914 годов, в которых религиозная риторика, по оценке автора, прикрывала отсутствие прав, и драматический 1916 год. Демарш митрополита Питирима (Окнова), открыто поддержавшего проект 1906 года, выговор ему от обер-прокурора, вводимая автором в научный оборот «Запись» Синода, попытка забрать проект из думской комиссии и, наконец, распутинская тень сделали приходский вопрос подозрительным в глазах общества. Итог главы автор называет несостоявшейся реформой. Он видит в ней пример кризиса имперской государственной машины в целом: необходимость реформы признавали император, бюрократия и общество, и всё же ни одна инстанция не смогла её провести.

Четвёртая глава, «1917–1918 гг.: приход между „приходской революцией“ и „канонической реставрацией“», рассказывает о том, как прихожане «явочным порядком» осуществили реформу, о которой полвека спорили. Весной и летом 1917 года сходы отбирали причтовую землю, снижали плату за требы, переставали платить епархиальные взносы, изгоняли священников и избирали новых. Беглов предлагает смелую интерпретацию: духовенство вновь стало объектом дисциплинирования, только теперь не со стороны имперской власти, а со стороны новой власти — прихожан. Синод в мае 1917 года ввёл выборы клира, «Временное положение» комиссии епископа Андрея (Ухтомского) признало храмовое имущество собственностью прихода. Затем начался откат, который автор называет «приходским термидором»: Всероссийский съезд духовенства и мирян, Предсоборный совет и, наконец, сам Собор. Подробнейшая реконструкция работы V Отдела Собора, его состава (больше половины — миряне), голосований и редакций приводит к выводу, который многих удивит. Приходский устав 1918 года, по оценке Беглова, оказался консервативнее даже некоторых синодальных проектов. Выборность, принятая отделом подавляющим большинством, на пленарных заседаниях была заменена правом епископа избирать с учётом ходатайства прихода. Спор о статье 121 о собственности решался перевесом в один голос, затем единственным на Соборе поимённым голосованием. Вместе с тем Собор допустил женщин в приходские советы и даже на должность старосты. Лучшим его текстом автор считает «Введение» к уставу, в котором богословие показало, что участие в обыденной приходской жизни может вести к вечному спасению.

Короткий эпилог о советском периоде, сознательно сжатый и не претендующий на исчерпывающее исследование, содержит, пожалуй, главный парадокс книги. Декрет об отделении Церкви от государства разорвал формальную связь прихода с населением. Патриаршее постановление февраля 1918 года о «союзах» мирян и гонения легализовали ту самую «приходскую революцию», которую Собор пытался обуздать. Беглов формулирует это так: «То, что до революции казалось фантазией отдельных мечтателей — формирование религиозного костяка в приходе, — оказалось единственно возможной реальностью». Далее кратко очерчены этапы советской истории прихода, от братств 1920-х годов до реформы 1961 года и Устава 1988 года, а также современные редакции, смещающие баланс к иерархическому началу. В заключении автор называет четыре причины несостоявшейся реформы: ведомственную конкуренцию, политизацию, отсутствие общественного консенсуса и отсутствие единой воли после гибели Столыпина. Механически заимствовать устав 1918 года он не советует. Вместо этого он призывает усвоить главное, по его мнению, наследие соборян — «принцип баланса общинного и иерархического начал, «общественного» и «институтного» взгляда на русский православный приход». Книга заканчивается открытым вопросом о том, способен ли современный приход, часто сложившийся как «покаяльная семья» вокруг духовника, создавать отношения, которые выносили бы христианские идеалы за пределы церковной ограды. Шесть приложений, в том числе статистика приходов и попечительств, таблица всех сборов с приходских церквей, протоколы V Отдела и полный текст соборного устава, превращают монографию ещё и в незаменимый справочный инструмент.

Аудитория этого труда определяется его жанром и объёмом. Прежде всего это специалисты: историки Русской Церкви, исследователи Собора 1917–1918 годов, канонисты, историки права и местного самоуправления. Для них книга станет базовой на многие годы вперёд: она закрывает «пропущенное звено» между Предсоборным присутствием и Собором и вводит в оборот массу неизвестных документов. Значительную пользу из неё извлекут православные священнослужители и церковные администраторы, для которых вопрос о соотношении настоятеля, приходского совета и епархии остаётся живым и болезненным. Студенты богословских учебных заведений найдут здесь образцовую работу с архивом и поучительную историю того, как экклезиологические формулы рождались из конкретных конфликтов. Мирянину, ищущему лёгкого чтения, книга покажется тяжёлой. Она требует терпения: постатейные сравнения редакций уставов, процедурные подробности и плотность имён рассчитаны на подготовленного читателя.

Для участников нашего клуба, принадлежащих к евангельско-баптистской традиции, монография представляет особый и, пожалуй, неожиданный интерес. Вопросы, которые в течение полувека мучительно обсуждали русские архиереи, канонисты и публицисты, — что такое община, кто является её членом, кто избирает служителей, кто распоряжается пожертвованиями и кому служители подотчётны, — составляют самую суть баптистской экклезиологии. Параллели здесь лежат на поверхности, и всё же проводить их нужно осторожно. Беглов показывает, что выборность клира, контроль общины над казной и «порядная» с обязательством послушания общине были органичны для древнерусского прихода и уничтожены не по догматическим, а по государственно-административным причинам. Самоуправляющуюся общину оппоненты реформы постоянно клеймили как «протестантскую» модель; архиепископ Серафим (Чичагов) упрекал соборян в устроении прихода «по лютеранскому образцу». Беглов, однако, отвергает эти ярлыки как полемические, и евангельскому читателю не стоит торопиться видеть в Папкове или Заозерском скрытых конгрегационалистов. Они мыслили приход внутри епископальной структуры, а единство общины выводили из таинств, а не из договора верующих. Тем показательнее, что указ 17 октября 1906 года дал старообрядческим и сектантским общинам, к которым в империи причисляли и баптистов, права самоуправляющихся общин раньше, чем православным приходам. Этот факт реформаторы постоянно приводили как довод в пользу реформы. Знаменитые слова А.В. Карташева о том, что Церкви следовало бы отпустить «рабов православия» по паспорту на волю и собрать «хотя и уменьшенное, но неложное стадо», звучат почти как формулировка принципа возрождённого членства. А идея «религиозного ядра» и «приходского зерна» у Папкова, Тихомирова и Новоселова поразительно близка евангельскому идеалу собрания сознательно верующих.

Для евангельских общин книга ценна и обратной стороной опыта. «Приходская революция» 1917 года наглядно показывает, что выборность, лишённая духовного основания и ответственных процедур, легко оборачивается выборной горячкой, дисциплинированием и изгнанием служителей, а участие мирян — стремлением к власти, а не к служению. Дискуссия о Лаодикийских правилах, о различии между правом рекомендовать кандидата и правом его поставлять, о гарантиях служителя от произвольного увольнения напоминает, что баланс между общиной и служением — задача, которая не решается одним лишь провозглашением прав. Не менее поучителен сюжет о финансах. История реформы 1808 года, «тёмных» сумм и отчислений, взимаемых не спрашивая жертвователей, остаётся предостережением для любой общины. Финансовая прозрачность и подотчётность жертвователям — не бюрократическая формальность, а условие доверия между пастырями и пасомыми. Наконец, обсуждаемая с 1905 года идея «народного пастырства», при которой священники живут собственным трудом, близка давней практике славянских баптистских общин с их служителями, совмещающими служение со светской работой.

Переходя к оценке, следует прежде всего признать масштаб достигнутого. Это, без преувеличения, наиболее полное исследование православного прихода синодальной эпохи из всех, что существуют на сегодня. Архивная база, особенно «Дело о пересмотре положения о приходских попечительствах», в котором доклады уфимских благочинных до сих пор лежат под нераспечатанным сургучом, а также «Запись» Синода 1916 года, журналы питиримовской комиссии и протоколы V Отдела, вводит в оборот огромный массив новых документов. Собственная статистика автора, касающаяся числа приходов, нагрузки на священника, сословного происхождения ставленников и доли епархиальных отчислений, переводит многие привычные суждения на язык проверяемых фактов. Гипотеза о «роковом» значении реформы 1808 года, нанёсшей, по словам автора, удар по жизнеспособности прихода, изложена убедительно и документально. Сильна и сравнительная перспектива: Англия после 1529 года, Финляндия, Константинопольский патриархат, американские православные приходы. Беглов умеет не идеализировать ни одну из сторон. Он показывает и сословный эгоизм белого духовенства, и антиклерикальных «горлопанов» сельского схода, и насилие «приходской революции». Сдержанность выводов, частые «думается» и «представляется», честное признание источниковых лакун — например, того, что голос самих прихожан почти не слышен, а вопрос В.Ф. Шевцовой о том, были ли «приходские революционеры» убеждёнными верующими, остаётся без ответа, — свидетельствуют о высокой исследовательской культуре. Наконец, сквозная линия, связывающая петровское дисциплинирование клира, «закрепощение» прихода в 1808 году, «приходскую революцию» 1917 года и её легализацию в эпоху гонений, придаёт огромному тексту внутреннее единство и подлинно историософскую глубину.

При всех этих достоинствах монография вызывает и ряд существенных вопросов, прежде всего богословского характера. Самоограничение, о котором шла речь в начале, оборачивается серьёзной лакуной. Исключив богослужение и таинства, автор пишет историю прихода как правового, фискального и социального института, в которой Евхаристия, исповедь и проповедь остаются за кадром. Богословские аргументы в книге звучат почти исключительно устами персонажей: Самарина, Заозерского, Кузнецова, архиереев в отзывах. Сам автор собственного экклезиологического суждения избегает. Между тем вопрос, чем является приход — общиной или административной единицей, — не может быть решён без ответа на вопрос, что делает приход Церковью. Православная традиция отвечает: Евхаристия, совершаемая по благословению епископа. Именно здесь лежали бы подлинные корни аргументации его оппонентов. Ключевая для книги нормативная предпосылка, согласно которой самостоятельность общины означает здоровье прихода, а контроль иерархии — болезнь, нигде не проговаривается и не обосновывается богословски. Она лишь подразумевается тоном повествования.

С этим связан второй упрёк — асимметрия в изображении сторон. Мотивы «институтной» партии Беглов объясняет почти исключительно психологически и социально: охранительным инстинктом, сословным страхом, материальным интересом в финансировании семинарий, обаянием имперского здания. Их богословские доводы — епископ как источник жизни прихода, Апостольские правила 38-е и 41-е о епископском попечении над церковным имуществом, ветхозаветное понятие посвящённого Богу достояния — излагаются бегло и почти не взвешиваются по существу. Вопрос о том, могли ли Бердников, Алмазов или Серафим (Чичагов) искренне исповедовать иную, иерархическую и сакраментально центрированную экклезиологию, всерьёз не ставится. Позиция светской бюрократии и Министерства внутренних дел, напротив, выглядит порой идеализированной: интерес государства в контроле над приходом как низовой общественной единицей обсуждается мало. Ряд интерпретаций автора остаётся гипотезами, хотя и изящными. К ним относятся истолкование противоречивых голосований 1906 года как сознательного синтеза; объяснение колебаний доли иносословных ставленников общественными ожиданиями и апатией, хотя речь идёт о колебаниях в пределах нескольких процентов; толкование мотивов прихожан 1917 года как «дисциплинирования» духовенства, во многом проецирующее концепт, заданный в первой главе; оценка масштабов изгнаний по фрагментарным, прямо гипотетическим данным.

Есть и более частные упущения. Автор указывает на опасность «чистой общины», противопоставленной территориальному приходу, но не обсуждает её богословскую цену: логику избранного остатка, соблазн отделения от теплохладного большинства, ту самую сектантскую тенденцию, которой опасались противники реформы. Для православного читателя это вопрос о единстве Церкви, для евангельского — о природе членства. В обоих случаях он заслуживал бы большего внимания. Эпилог о советском периоде слишком беглый и во многом зависит от работ Фриза; такие сложные сюжеты, как обновленчество, подпольные общины или перемены 1943 года, в нём лишь упомянуты. Первая глава в значительной мере компилятивна и опирается на пересказ Стефановича, Юшкова и Знаменского. Встречаются и неточности: 33-е правило, осуждающее наследственность клира, отнесено к Шестому Вселенскому собору 680–681 годов, хотя оно принадлежит Трулльскому собору 691–692 годов; остались незаполненные перекрёстные ссылки, разнобой в числах подписантов, отдельные опечатки в датах. Наконец, сама подача материала порой мешает восприятию. Многократные повторы однотипных епархиальных примеров и постатейные сравнения редакций утомят даже заинтересованного читателя, а аналитические выводы рискуют утонуть в фактографии.

Ни один из этих упрёков, однако, не умаляет значения монографии. Беглов написал книгу, без которой отныне невозможно серьёзно говорить ни о синодальной Церкви, ни о Соборе 1917–1918 годов, ни о современных спорах вокруг приходского устава. Её главный урок выходит далеко за рамки православной канонистики. Церковная община не может быть создана указом, уставом или реформой сверху. Но и община, отпущенная на волю без внутреннего духовного содержания и без уравновешивающего служения, легко превращается в арену борьбы интересов. Жизнь Церкви требует и благодатного дара, и человеческого ответа на него — того встречного движения сверху и снизу, о котором так проникновенно говорил Кузнецов. Для евангельских христиан, наследников общин, которые империя когда-то клеймила как «сектантские», эта книга станет и зеркалом, и предостережением: история православного прихода на закате империи показывает, какой дорогой ценой даётся утрата живой общины и как трудно её вернуть.