Бехтерев - Психика и жизнь - Внушение

Имя Владимира Михайловича Бехтерева (1857–1927) принадлежит к тем немногим именам русской науки рубежа XIX–XX веков, которые известны далеко за пределами профессионального круга. Невролог и психиатр, профессор Казанского университета и петербургской Военно-медицинской академии, основатель Психоневрологического института, автор «объективной психологии» и рефлексологии, Бехтерев был не только клиницистом и экспериментатором, но и общественным деятелем, публицистом и, что для нашего клуба особенно важно, мыслителем, который не боялся выходить за пределы лаборатории в область мировоззренческих вопросов: что такое душа, как она соотносится с телом, что остаётся от человека после смерти и на чём держится нравственность. Сборник «Психика и жизнь. Внушение», выпущенный издательством АСТ в 2022 году в серии «Эксклюзив: Русская классика», соединяет под одной обложкой тексты разного времени и жанра: натурфилософский цикл «Психика и жизнь» в редакции второго, переработанного издания 1904 года, две публичные речи, объединённые разделом «Человеческая личность», лекцию «Сознание и его границы» и знаменитый трактат «Внушение и его роль в общественной жизни», выросший из актовой речи 1897 года. Издательская аннотация формулирует сквозную мысль сборника как рассказ «о теснейшем соотношении психики и жизни как производных энергии», и это действительно наиболее точный ключ к книге. Поскольку отдельные рецензии на нашем сайте посвящены «Внушению» и речи о личности 1905 года, в настоящем обзоре главное внимание будет уделено энергетической теории психики и речи 1916 года о бессмертии, а остальные части будут рассмотрены лишь настолько, насколько это необходимо для понимания целого.

Чтобы оценить замысел Бехтерева, нужно представить себе интеллектуальную ситуацию, в которой он писал. Конец XIX века был временем, когда грубый материализм Бюхнера, Молешотта и Фохта, ещё недавно властвовавший над умами русской молодёжи, уже утратил кредит у серьёзных учёных, но и традиционная спиритуалистическая метафизика, опиравшаяся на понятие субстанциальной души, казалась естествоиспытателям безнадёжно скомпрометированной. В Германии Фехнер и Вундт разрабатывали психофизику и учение о психофизическом параллелизме, Оствальд провозглашал «энергетику» как новую картину мира, в которой место материи занимает энергия, Мах и Авенариус предлагали вовсе отказаться от понятия причинности в пользу функциональной зависимости. В России Московское психологическое общество и журнал «Вопросы философии и психологии» стали ареной споров, в которых участвовали Н. Я. Грот, Л. М. Лопатин, Вл. Соловьёв, а позже вся религиозно-философская мысль Серебряного века. Бехтерев входит в этот спор как врач и физиолог мозга, и его главный вызов можно сформулировать так: возможно ли построить научную, то есть свободную от метафизики, теорию душевной жизни, которая не будет при этом материалистической, сохранит несводимость сознания к движению молекул и вместе с тем включит человека без остатка в единый природный порядок? Метод аргументации, которым он пользуется, узнаётся с первых страниц: это систематический доксографический обзор чужих мнений, каждое из которых последовательно опровергается, пока на поле не остаётся единственная «научная» гипотеза автора. Такая манера придаёт книге энциклопедическую полноту, но, как мы увидим, она же порождает и главную её слабость: автор, объявляющий войну умозрению, сам неизбежно строит умозрительную систему.

Открывающая цикл глава «Философские воззрения на природу душевной деятельности» представляет собой сжатую историю учений о душе от досократиков до Геккеля. Бехтерев сводит всё многообразие позиций к дуализму и монизму, а монизм делит на спиритуализм, материализм и монизм в собственном смысле. Платон представлен первым учителем учения о невещественной душе, за ним следуют Декарт и школа Вольфа с их противопоставлением протяжённого бесчувственного тела и непротяжённой чувствующей души; Лейбниц, Гербарт, Фихте и Гегель представлены как вершина оторванного от опыта умозрения, причём над Гегелем автор не без удовольствия смеётся, приводя пространную цитату из Цигена. Каждое учение получает свой приговор: дуализм не способен объяснить взаимодействие двух разнородных начал и вынужден прибегать к окказионализму или предустановленной гармонии, идеализм не объясняет, где протекает мышление, материализм не выводит сознания из движения, эпифеноменализм противоречит эволюционному принципу, согласно которому в организме нет ничего лишнего, а спинозизм вводит непознаваемую субстанцию. Итог обзора звучит почти как признание поражения философии: вопрос об отношении духа к материи, по словам автора, «не подвинулся вперед ни на один шаг», потому что мыслители искали сущность вещей вместо соотношений между явлениями. Бехтерев тут же признаёт, что отказаться от этого вопроса трудно, поскольку он связан «с вопросами религиозными, политическими и правовыми», и сам, как выяснится, от вопроса о сущности не откажется.

Вторая глава посвящена психофизическому параллелизму, который Бехтерев сопоставляет с теорией взаимодействия. Последняя, по его мнению, противоречит закону сохранения энергии, а ссылки на «незамкнутость» физической системы являются лишь уклонением от задачи. Параллелизм предпочтительнее, поскольку фиксирует законосообразное соответствие психического и физического, однако и он ничего не объясняет. Здесь же звучит, пожалуй, самый сильный антиматериалистический аргумент книги, направленный против смешения постоянного соотношения с причинностью: «Между тем кому же не ясно, что из материального нельзя вывести психического начала, как из огромного количества нулей нельзя создать единицы или какой-либо определенной величины». С тем же скепсисом рассматриваются и образы монистического параллелизма, представляющего психическое и физическое двумя сторонами одного процесса, например сравнение с книгой на двух языках или с выпуклой и вогнутой сторонами круга у Фехнера; вслед за Цигеном Бехтерев напоминает, что это лишь «уподобление, а не отождествление». Вундтова «психическая энергия», понимаемая как качественная ценность в противоположность количественной физической энергии, оказывается, по его оценке, тем же старым дуализмом духа и материи под новыми именами.

Третья глава переходит к энергетике в физике и к понятию психической энергии. Бехтерев подробно излагает и критикует Оствальда, у которого материя превращается в «пространственный распорядок разных энергий», и показывает, что такой энергетизм плодит гипотетические энергии и не согласуется с законом неуничтожаемости материи. Собственная позиция автора состоит в том, что в природе существует лишь «деятельная среда», нераздельно заключающая в себе силу и массу; вещество и сила суть абстракции, их соотношение есть энергия, а во всей природе действует одна единая мировая энергия. Особенно важен для нашей темы разбор взглядов Н. Я. Грота, который выводил из подчинённости психической энергии закону сохранения возможность свободы воли и даже личного бессмертия: при смерти психическая энергия, возможно, переходит со всеми своими свойствами, включая сознание и самосознание, в иную, «невесомую эфирную» среду. Бехтерев называет эти построения «софизмами» и упрекает Грота в том, что тот, ни в чём не отступая от метафизики, сохраняет понятие о бессмертии души и её отделении от тела. Этот эпизод заслуживает внимания читателя-богослова: перед нами первая в книге попытка «научно» обосновать бессмертие через энергию, и Бехтерев её отвергает. Двенадцать лет спустя, как мы увидим, он сам предложит энергетическое обоснование бессмертия, только иного, безличного рода.

Глава «Сознание и материализм» собирает свидетельства крупнейших естествоиспытателей и философов о несводимости сознания к материи. Формула Фохта о мозге, выделяющем мысль, как печень выделяет желчь, вызывает у серьёзных людей, по словам автора, лишь улыбку, как вызывает её «детский лепет». Приводятся знаменитое ignorabimus Дюбуа-Реймона, слова Гризингера о том, что даже сошедший с неба ангел не смог бы объяснить нам переход от движения к ощущению, суждения Гёффдинга, Лопатина и Вундта; за этими взглядами признаётся «непреложная сила логики». Однако следующая глава, «Необходимость признания особой энергии», показывает, что признание несводимости сознания не означает у Бехтерева признания самостоятельности души. Параллелизм психического и физического принимается как факт, но их постоянное соответствие объясняется общей скрытой причиной, «скрытой энергией», которая содержит психическое как бы в потенциальном состоянии. Психическая энергия как таковая отрицается, и автор формулирует это с афористической ясностью: «Идеи не суть силы, как признают некоторые из авторов; они лишь внутренние образы, за которыми скрывается производящая их скрытая энергия». Сознание, по гипотезе Бехтерева, вспыхивает там, где скрытая энергия встречает препятствие и достигает наивысшего напряжения, подобно тому как трение рождает пламя, а горение может идти с пламенем или без него. Сознание оказывается не сопровождающим явлением, а непосредственным выражением энергии, и отсюда выводится целесообразность поведения: недостаток энергии субъективно переживается как желание, её избыток как пресыщение. Психология, заключает автор, должна перерасти в общую психобиологию.

В главе о законе сохранения энергии в отношении психики Бехтерев отвергает попытки подчинить этому закону сами сознательные явления. Грот, допускавший существование латентного гения Ньютона и Гёте, обвиняется в пережитках учения о врождённых идеях, а Н. В. Краинский, выводивший психическую энергию только из внешних раздражений и возрождавший tabula rasa, получает отпор во имя наследственности. Здесь же сформулированы итоговые тезисы энергетической теории: скрытая энергия возникает из внешних воздействий и питания, находится в строгой эквивалентности с прочими энергиями, неотделима от среды, передаётся по наследству вместе с живыми клетками, а при смерти организма переходит в другие энергии природы по закону эквивалентности. Весь внутренний мир человека есть проявление единой мировой энергии. Эта короткая формула о судьбе энергии после смерти, высказанная в 1904 году почти мимоходом, станет зерном будущей речи о бессмертии. Тогда же Бехтерев объясняет исчезновение сознания в низших нервных центрах: когда путь энергии становится привычным, препятствия исчезают, а вместе с ними гаснет и сознание.

Следующие главы расширяют теорию от психики к жизни в целом. Против разделения «механической» и «психоморальной» жизни, которое предлагал А. Я. Данилевский, Бехтерев утверждает, что обмен веществ невозможен без раздражительности, а раздражительность обусловлена той же скрытой энергией; даже простейшие обладают элементарным «самоощущением», и всякий, кто отрицает это, вынужден объяснять внезапное появление сознания на какой-то ступени развития. Отсюда тезис о тождестве жизни и психизма, о «нервно-психической» или «биопсихической» энергии и вывод, что всякий живой организм есть субъект. Доказательства берутся из клинической и экспериментальной физиологии, от трофического влияния нервов до «психического» сока Павлова. Затем следует обширная полемика с дарвиновской теорией отбора как «слепой игры случая»: опираясь на Данилевского, Ле Дантека и других, автор доказывает, что отбор не имеет творческой силы и лишь устраняет неприспособленных, тогда как творческая роль принадлежит внутренним силам организма. Ламарк реабилитирован, активное отношение организма к среде, от норы и гнезда до всей человеческой цивилизации, объявлено деятельным фактором эволюции, а в главе о наследовании приобретённых признаков Бехтерев спорит с Вейсманом, ссылаясь на опыты Броун-Секара с экспериментальной эпилепсией и на собственные наблюдения, и вводит понятие «усиливающей наследственности», превращающей наследственность из консервативной силы в прогрессивную. В главе о психике и жизни как выражении запасной энергии формулируется принципиальное противопоставление пассивной, косной материи и активной жизни: в окружающем нас мире, утверждает автор, нет ничего активного, кроме психики и жизни. Завершает цикл глава о «биомолекуле» как основе живого вещества, где выстраивается лестница от электрона к атому, молекуле и биомолекуле, каждая ступень которой связывает всё больше энергии; радиоактивность и рентгеновские лучи будто бы показывают, что за пределами вещества лежит «чистая энергия», а вещество есть лишь энергия связанная.

Таким образом, цикл «Психика и жизнь» являет собой цельную натурфилософскую систему, которую можно назвать энергетическим монизмом с виталистическим и панпсихическим уклоном. Бехтерев последовательно отвергает и материализм, и субстанциальную душу, защищает несводимость сознания и одновременно растворяет его в безличной энергии, которая сама по себе непознаваема. Позже, в речи 1916 года, автор назовёт эту позицию «эволюционным монизмом» и сделает из неё выводы, ради которых, по существу, и стоит читать книгу участникам богословского клуба.

Речь «Бессмертие человеческой личности как научная проблема», произнесённая на торжественном акте Психоневрологического института в феврале 1916 года, в разгар мировой войны, открывается не физикой, а этикой. Бехтерев ставит вопрос со всей остротой, неожиданной для позитивиста: если смерть есть переход в «ничто», то теряют смысл долг, забота о других, общественная жизнь. «Ведь если нет бессмертия, то в жизни нет и морали, и тогда выступает роковое: „все дозволено!“» Читатель сразу узнаёт здесь формулу Ивана Карамазова, хотя имя Достоевского в этом месте не названо. Из этой нравственной необходимости автор выводит универсальность религиозных представлений о бесплотной душе и восточного учения о переселении душ, затем приводит мнения Льва Толстого и Уильяма Джемса и подробно разбирает «Оправдание добра» Вл. Соловьёва. Соловьёв напоминал, что проповедь Евангелия опиралась на воскресение Одного как на совершившееся событие и на будущее воскресение всех как на обеспеченное обещание. Бехтерев упрекает философа в том, что тот понимал Писание «в прямом смысле слова», забывая, что слова следует понимать «по их сокровенному смыслу», и высоко оценивает нравственные принципы христианства, которые, по его словам, опрокинули древний языческий мир. Но приговор его непреклонен: даже приняв слова Соловьёва об обеспеченном обещании, «люди науки скажут: в общее воскресение надо верить, ибо общее воскресение есть высшее чудо, научная же мысль давно отрешилась от всего чудесного и не может опираться на веру». Характерно, что о воскресении Одного, то есть о воскресении Христа, которое у Соловьёва служит основанием всего рассуждения, Бехтерев не говорит ни слова.

Сойдя, по собственному выражению, «с плоскости религии», автор переходит к научной части. Закон сохранения энергии Майера и Гельмгольца, открытие распада вещества в энергию, рефлексологические данные, позволяющие сопоставить человеческие действия с движениями псевдоподий амёбы, ведут его к выводу, что «духовное», то есть сознательное, связано с задержкой нервного тока, а сам нервный ток есть трансформированная физическая энергия. Здесь Бехтерев прямо говорит о переходе нервно-психической и физических энергий друг в друга, хотя в «Психике и жизни» настаивал на их несоизмеримости; это противоречие между двумя частями сборника внимательный читатель не может не заметить. Все явления мира, включая проявления «духа», объявляются производными единой мировой энергии, «непознаваемой в своей сущности». Тело после смерти распадается, и Мечников делает отсюда вывод о полном отрицании посмертного существования сознания. Ответ Бехтерева состоит в перенесении вопроса из индивидуального плана в социальный. Ни одно действие, слово или жест, ни один вздох и ни одна улыбка не пропадают в мире бесследно: через подражание и внушение они переходят в других людей, а те передают их дальше, подобно тому как волны от плывущего корабля расходятся по морю и, отразившись от берегов, возвращаются к нему. Взаимовлиянием создаётся «собирательная» духовная личность среды, народа и человечества, и в ней продолжает жить всякий умерший. Сам автор формулирует итог с полной откровенностью: «речь идет не о бессмертии индивидуальной человеческой личности в ее целом, которая при наступившей смерти прекращает свое существование как личность, как особь, как индивид», а «о социальном бессмертии ввиду неуничтожаемости той нервно-психической энергии, которая составляет основу человеческой личности». Учение Востока о переселении душ, замечает он, как бы предвосхитило этот научный взгляд.

Дальнейшая часть речи развивает этические следствия «социального бессмертия». Бехтерев приводит примеры безымянных героев, от французского солдата под Севастополем до матросов, открывших кингстоны, и англичан на «Титанике», вспоминает Сервантеса и Шекспира, настаивая, что дело не в именах, а во вкладе, переходящем в общую жизнь. Он спорит с мечниковским идеалом «ортобиоза» как с недостаточной целью, принимает за смертью образ «вечного сна без сновидений» и видит победу над страхом смерти в небесплодной жизни, приводя в пример первых христиан, шедших на смерть со славословием, и Яна Гуса на костре. Социальное бессмертие должно дать атеисту ту опору ответственности, которую верующему даёт загробная жизнь, а «социальный отбор», основанный на сотрудничестве, дополняет естественный. Финал речи переходит в настоящую натуралистическую теологию. Начало духа усматривается в мировой энергии, а солнцепоклонники древности будто бы инстинктивно предчувствовали эту истину. Бог определяется как «высший моральный идеал», и самоотверженная личность признаётся достойной обожествления по мере приближения к нему. Антропоморфные представления о Боге отвергаются, библейское «образ и подобие» толкуется как духовное соотношение, идущее «в соответствии с социальностью», и даже христология подвергается той же переработке: «В конце концов, и христианское учение, олицетворяя в образе Христа Богочеловека, признает в нем божественной не физическую природу, а его духовную сторону, иначе говоря, его учение, полное высших и недосягаемых моральных ценностей, и его деятельность как действенное их осуществление и лучшее отражение мировой энергии». Эсхатология замещается эволюцией: мировой процесс путём «прогенерации» человеческого рода приведёт к появлению нравственно высшего существа, «прогенератива», который осуществит на земле царство любви и добра. Это случится через много веков, но непременно, потому что законы жизни, по убеждению автора, столь же непреложны, как законы движения небесных светил.

Вторая речь раздела «Человеческая личность», «Личность и условия её развития и здоровья», произнесённая перед психиатрами осенью 1905 года, подробно разбирается в отдельной рецензии на нашем сайте, поэтому здесь достаточно указать её место в составе сборника. Если речь 1916 года переводит энергетическую натурфилософию в план этики и «религии прогресса», то речь 1905 года переводит психиатрию в план социальной политики: психические болезни понимаются как болезни личности, подавление личности объявляется причиной национальных бедствий, а программа оздоровления включает образование, свободу совести и политические реформы.

Лекция «Сознание и его границы» возвращает читателя к экспериментальной психологии. После критики определений сознания у Лейбница, Гербарта, Спенсера и Вундта Бехтерев определяет сознание как «субъективную окраску», сопровождающую многие психические процессы, и выстраивает лестницу его форм от смутного чувства существования к самосознанию, сознанию пространства, времени, личности и, наконец, самоанализу; на высшей ступени он помещает нравственные и религиозные представления, составляющие интимное ядро личности. Опыты с метрономом позволяют ему показать, что ясность сознания покупается ценой его объёма, а единственными воротами сознания служит внимание. Огромная бессознательная область названа сокровищницей души, но высоконравственные поступки и великие жертвы, подчёркивает автор, возможны только благодаря сознанию. Эта лекция служит естественным мостом к «Внушению», где различие между сознательным, контролируемым «я», и бессознательным становится главным инструментом анализа.

Трактат «Внушение и его роль в общественной жизни», занимающий почти половину тома, построен как медико-психологическая индукция: сначала даётся определение, затем оно проверяется на клинических случаях и, наконец, переносится на огромный исторический и этнографический материал. Восприятие, по Бехтереву, может быть активным, проходящим через «я», внимание и обдумывание, то есть путём логического убеждения, или пассивным, когда идея минует критикующую личность и укореняется в «общем сознании»; внушение и есть такое прививание психических состояний в обход воли и внимания. Отсюда различение внушения и убеждения, анализ внушения в гипнозе и в бодрствовании, раздел о значении веры как самой благоприятной почвы для самовнушения, а затем обширная галерея «психических эпидемий»: средневековые пляски и флагелланты, эпидемии колдовства и бесоодержимости в монастырях Экса, Лудена и Лувье, русское кликушество, самоистребление старообрядцев на Терновских хуторах, малёванщина, Супоневская эпидемия, хлысты и духоборы, американские «возрождения», миллериты, крестовые походы, паники и финансовые пузыри. Для баптистского читателя особенно чувствителен раздел о Кондрате Малёванном, которого Бехтерев лично обследовал в Казани: бывший штундист, объявивший себя Христом, оказывается центральным примером параноика, заражающего своим бредом массы, а развитие штундизма названо одним из факторов «почвы» этой эпидемии. В отношении всего тома важно другое: в трактате о внушении религиозный материал составляет не периферию, а основной корпус примеров, и та энергетическая картина мира, которая в «Психике и жизни» исключала субстанциальную душу, здесь ведёт к последовательной натурализации религиозного опыта, от исцелений у святынь до видения креста Константином.

Кому же может быть полезна эта книга? Прежде всего она будет ценна для студентов богословия и преподавателей апологетики, изучающих историю спора о соотношении души и тела, науки и веры. Первые главы «Психики и жизни» представляют собой добротную хрестоматию по психофизической проблеме конца XIX века. Во-вторых, книга незаменима для тех, кто интересуется духовной историей русской интеллигенции. Речь о бессмертии 1916 года есть документ эпохи, в котором отчётливо слышны и толстовская этика, и богостроительские мотивы, и предчувствия русского космизма с его надеждой на межпланетное продолжение человеческой культуры; по этому тексту хорошо видно, как образованный и искренний человек пытался удержать христианскую нравственность, отказавшись от христианского упования. В-третьих, пастырям и христианским консультантам будут полезны клинические наблюдения Бехтерева о единстве психического и телесного, а также различение убеждения и внушения, которое служит хорошим поводом задуматься об этике проповеди и об опасности манипулятивных приёмов в церковной жизни. Наконец, историкам русского сектантства и евангельского движения трактат о внушении даёт уникальный, хотя и тенденциозно освещённый, материал о религиозной жизни 1890-х годов. Гораздо меньше пользы книга принесёт читателю, ищущему современных научных сведений о мозге и психике: её естественнонаучное содержание во многом устарело, и без исторического комментария неподготовленный читатель рискует принять за научный факт то, что давно стало достоянием истории науки.

Среди сильных сторон сборника первой следует назвать интеллектуальную честность Бехтерева в вопросе о сознании. Человек, которого принято считать одним из родоначальников объективной психологии и предшественником бихевиоризма, с редкой ясностью показывает несостоятельность вульгарного материализма и эпифеноменализма: аргумент о нулях, из которых нельзя сложить единицу, и замечание о том, что в живой природе нет лишних и ненужных вещей, сохраняют силу и сегодня, в эпоху споров о «трудной проблеме сознания». Ценна клиническая интуиция о психосоматическом единстве человека, о трофическом влиянии нервной системы и о деятельном, а не пассивно-механическом характере живого: здесь Бехтерев, при всей устарелости своих доводов, предвосхищает многое из позднейшей медицины и биологии. Речь о бессмертии, несмотря на её богословскую неприемлемость, содержит подлинно высокий этический пафос: мысль о том, что ни одно слово и ни один поступок не исчезают бесследно, что каждый несёт ответственность за влияние, которое оказывает на ближних и на потомков, что безымянный подвиг не менее ценен, чем прославленный, способна отрезвить любого читателя, в том числе христианина, привыкшего думать о вечности слишком отвлечённо. Немалого уважения заслуживает и то, что Бехтерев не отмахивается от вопроса о бессмертии как от ненаучного, а признаёт его жизненную и нравственную необходимость и с уважением говорит о христианской морали. Его исходная постановка вопроса, что без бессмертия мораль теряет основание, есть по существу сильный апологетический аргумент, сформулированный человеком из противоположного лагеря. Наконец, трактат о внушении, при всей тенденциозности, содержит пионерские для своего времени наблюдения в области социальной психологии.

Тем не менее критический анализ обнаруживает в книге серьёзные слабости, как научные, так и богословские. Первая из них методологическая. Бехтерев начинает с того, что ошибка всех философских учений о душе состоит в поиске сущности вещей вместо соотношений между явлениями, и упрекает Спинозу в том, что тот без достаточных оснований вводит непознаваемую субстанцию. Но сам он вводит сначала «скрытую энергию», а затем «мировую энергию», которая, по его же признанию, непознаваема в своей сущности и при этом объясняет всё: и материю, и жизнь, и сознание, и нравственный прогресс, и даже Бога как высший моральный идеал. Перед нами не отказ от метафизики, а замена одной метафизики другой, причём менее продуманной, чем те, которые автор отверг. Слово «энергия» выполняет у Бехтерева ту же функцию, что «субстанция» у Спинозы, однако без спинозовской логической строгости. Кроме того, как уже отмечалось, внутри сборника обнаруживается явное противоречие между текстом 1904 года, где психическое и физическое несоизмеримы и переход одного в другое невозможен, и речью 1916 года, где нервно-психическая энергия оказывается трансформированной физической и допускается их взаимный переход. Без комментария, указывающего на эту эволюцию взглядов автора, она остаётся для неподготовленного читателя почти незаметной.

Вторая, ещё более серьёзная слабость касается центрального аргумента о «социальном бессмертии». Закон сохранения энергии говорит о сохранении количества, но вовсе не структуры, формы или личности. Энергия, рассеявшаяся после смерти человека, не есть этот человек, так же как тепло сгоревшей рукописи не есть сама рукопись. Бехтерев незаметно совершает подмену: из неуничтожаемости энергии он выводит неуничтожаемость влияния, а из неуничтожаемости влияния называет это бессмертием личности, хотя сам признаёт, что личность при смерти прекращает своё существование. Более того, в одном месте речи он утверждает, что загробная жизнь несомненно существует в форме ли индивидуального бессмертия, или бессмертия более общего характера, а несколькими страницами ниже прямо отрицает бессмертие индивидуальной личности. Возражение Метерлинка, которое автор честно приводит, а именно что судьба лучших черт моего духа, оторванных от меня, мне так же чужда, как судьба отдалённых звёзд, бьёт точно в цель, и ответ Бехтерева, апеллирующий к бескорыстной заботе о потомках, не снимает этого возражения, а лишь переводит его в моральный упрёк эгоизму. Наконец, этический аргумент, с которого начинается речь, обращается против самого автора. Если без бессмертия «все дозволено», то социальное бессмертие не может служить основанием морали, потому что оно, по признанию самого Бехтерева, одинаково увековечивает и подвиг, и преступление: один подвиг вызывает другой, но и одно преступление влечёт за собой другое. Безличный круговорот энергии не различает добра и зла, и поэтому критерий добра приходится заимствовать извне, из «социальности» и идеи прогресса, что является классическим примером натуралистической ошибки.

С богословской точки зрения позиция Бехтерева представляет собой характерный для эпохи вариант либерального, по сути толстовского христианства, из которого изъято всё, что связано с чудом, с воскресением и с божеством Христа. Христианская этика оценена высоко, но сведена к возвышению духа над телом, любви к ближнему, «непротивлению злу насилием» и самопожертвованию; формула о непротивлении принадлежит Толстому, а не церковному учению, и её отождествление с сущностью христианства само по себе показательно. Бог становится высшим моральным идеалом, обожествление переносится на самоотверженную человеческую личность, а божественность Христа сводится к его учению и деятельности, то есть к тому, что можно найти и у других великих учителей человечества. Здесь Бехтерев оказывается удивительно близок к тогдашнему либеральному протестантизму с его «сущностью христианства», сведённой к нравственному учению, и к русскому богостроительству, обожествлявшему коллективное человечество. Аллегорическое толкование воскресения «по сокровенному смыслу» игнорирует тот факт, что апостольская проповедь, как справедливо напоминал Соловьёв, держалась именно на исторической реальности воскресения Христа: «если Христос не воскрес, то и вера ваша тщетна» (1 Кор 15:17). Обходя этот центральный пункт молчанием, Бехтерев спорит не с христианским учением, а с его ослабленной версией.

Особого внимания заслуживает вопрос, в каком смысле Бехтерев говорит о бессмертии и как это соотносится с христианским учением о душе и воскресении. На первый взгляд может показаться, что он отвергает лишь «греческую» идею естественного бессмертия души, которую и многие христианские богословы XX века, например Оскар Кульман, противопоставляли библейскому упованию на воскресение. Действительно, Писание не основывает надежду человека на неразрушимости его природы, будь то бессмертная субстанция Платона или неуничтожаемая энергия физиков; оно основывает её на верности Бога, Который «не есть Бог мертвых, но живых» (Мф 22:32), и на воскресении Христа как начатке всеобщего воскресения. Но здесь сходство и кончается. Христианское упование глубоко личностно: оно обещает не растворение «я» в собирательном человечестве, а сохранение и преображение именно этой личности, узнаваемой и любимой Богом по имени. Апостол Павел, говоря о желании «разрешиться и быть со Христом» (Флп 1:23) и о том, чтобы «выйти из тела и водвориться у Господа» (2 Кор 5:8), исповедует сознательное личное бытие верующего после смерти, а пророчество Даниила и учение Христа говорят о телесном воскресении праведных и нечестивых, то есть о восстановлении целостного человека, а не о распространении его влияния. Бехтеревское «социальное бессмертие» в этой перспективе является, по сути, его противоположностью: если в христианстве смерть есть враг, который будет упразднён (1 Кор 15:26), то у Бехтерева она остаётся «вечным сном без сновидений», лишь смягчённым утешительной мыслью о памяти потомков. Точно так же «прогенератив», который должен осуществить на земле царство любви и добра силой эволюционных законов, есть секуляризированная версия эсхатологии, где место Второго пришествия и Царства Христова занимает непреложный прогресс. Опыт XX века, начавшегося для России через год после этой речи революцией, жестоко опроверг веру в непреложность нравственного прогресса.

Наконец, нельзя не отметить научную устарелость значительной части книги и некоторые её морально неприемлемые стороны. Неоламаркизм и наследование приобретённых признаков, ссылки на эфир, «биомолекулы» с энергией, якобы неизмеримо превосходящей энергию радия, отрицание творческой роли отбора и панпсихизм простейших ныне принадлежат истории науки. В трактате о внушении автор, справедливо показывая механизмы патологических религиозных эпидемий, распространяет своё объяснение на всю область религиозного опыта, не предлагая никакого критерия, отличающего здоровую веру от патологии; вера при этом сведена к доверчивости, парализующей волю, а движение чтения Библии, каким был штундизм, механически сближено с бредом его отпавших членов, хотя Малёванный, запрещавший мирянам читать Писание, выступал прямо против штундистского принципа. В речи 1905 года встречаются расовые и евгенические суждения, типичные для науки того времени, но требующие сегодня ясной критической оценки. Издание 2022 года, насколько можно судить по тексту, не снабжено полноценным научным комментарием, который помог бы читателю отделить живое в наследии Бехтерева от устаревшего, а небрежность вроде заголовка «Определение внушение», повторённого и в оглавлении, говорит о недостаточной редакторской работе.

Подводя итог, следует сказать, что «Психика и жизнь. Внушение» не является книгой, из которой участник богословского клуба почерпнёт ответы на вопросы о душе и бессмертии. Но она чрезвычайно ценна как свидетельство того, как ставились эти вопросы одним из самых ярких умов русской науки на пороге катастрофы XX века. Бехтерев честно признаёт несводимость сознания к материи и столь же честно признаёт, что без бессмертия мораль теряет опору; его попытка найти это бессмертие в безличной энергии и в собирательной памяти человечества оказывается благородной, но неудачной, и именно в этой неудаче заключается главный урок книги. Чтение её помогает отчётливее увидеть, почему христианская надежда не может быть заменена ни натурфилософией, ни этикой прогресса, ни памятью потомков: она основывается не на законе сохранения энергии, а на воскресении Иисуса Христа и на обещании Того, Кто сказал: «Я есмь воскресение и жизнь» (Ин 11:25). Для вдумчивого читателя сборник станет хорошим поводом для разговора о границах научного знания и о том, чем христианское упование отличается от его самых искренних секулярных заменителей.