Бехтерев - Внушение и его роль в общественной жизни

Книга Владимира Михайловича Бехтерева «Внушение и его роль в общественной жизни» принадлежит к тем редким научным текстам, которые родились как торжественная речь, а затем на протяжении почти трех десятилетий обрастали новыми главами, примечаниями и полемическими добавлениями, превратившись в своеобразную летопись того, как русская психиатрия рубежа веков пыталась объяснить жизнь общества. В декабре 1897 года сорокалетний профессор, уже известный невропатолог, возглавлявший кафедру душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии, выступил на актовом собрании академии с речью о психической заразе; в 1898 году она вышла брошюрой, а в начале 1900-х годов, как сообщает авторское предисловие, вышло второе издание, значительно пополненное и уже утратившее форму речи. Интеллектуальный фон этого труда хорошо узнаваем. Европейская медицина только что пережила спор Нансийской школы Льебо и Бернгейма с парижской Сальпетриерской школой Шарко о природе гипноза; Габриэль Тард опубликовал «Законы подражания», Сципион Сигеле писал о «преступной толпе», Гюстав Лебон о психологии масс, Борис Сидис о психологии внушения, а в России Николай Михайловский еще раньше поставил вопрос о «героях и толпе». К этому прибавлялась сугубо отечественная тревога: империя переживала всплеск сектантских движений, самоистребительных обрядов старообрядцев, вызванных первой всеобщей переписью, эпидемий кликушества в деревне и религиозных брожений на юге. Бехтерев решает задачу, которую сам видит как открытие одной из важнейших и наименее разработанных страниц общественной психологии: показать, что наряду с логическим убеждением в обществе действует другой, гораздо более распространенный путь передачи идей и чувств, минующий разум, и что этот путь объясняет и массовые паники, и религиозные экстазы, и исторические подвиги. Метод автора с первых страниц задан программной аналогией: как микробиология открыла живой контагий, так психиатрия должна описать контагий психический, невидимые микробы которого передаются словами, жестами и движениями окружающих, книгами и газетами. Доказательство строится не на эксперименте в строгом смысле, а на огромной коллекции казусов, клинических, исторических и газетных, которые выстраиваются в ряд и подводятся под одну объяснительную схему.

Издание «Академического проекта» 2019 года, вышедшее в серии «Психологические технологии: социальная психология» тиражом в триста экземпляров, воспроизводит основной текст из тридцати одной небольшой главы и сопровождает его приложением из шести более поздних работ, датированных 1898, 1906, 1911, 1919, 1921 и 1925 годами. Никакой вступительной статьи, комментариев или пояснений издатель не дает, так что читатель сам должен восстанавливать хронологию и замечать, как меняются взгляды автора. Эта особенность, будучи недостатком с точки зрения научной подготовки текста, неожиданно превращает книгу в документ эволюции: перед нами не только трактат, но и путь ученого от клинической психиатрии к «коллективной рефлексологии» и, что особенно важно для богословского читателя, от осторожного объяснения отдельных религиозных эпидемий к последовательной натурализации евангельских чудес.

Первые главы посвящены понятийному прояснению. Бехтерев начинает с обзора определений внушения у Льебо, Бернгейма, Лёвенфельда, Фореля, Молля, Вундта, Шренк-Нотцинга и других, констатирует «путаницу» в употреблении термина и вступает в развернутую полемику с Сидисом. Тот считал существенными признаками внушения преодоление сопротивления личности, некритическое принятие идеи и автоматическое ее исполнение. Бехтерев на собственных гипнотических опытах и на примерах из повседневной жизни показывает, что ни один из этих признаков не обязателен: внушение чаще всего входит в душу незаметно и без борьбы, иногда встречает критику и даже отвергается, а исполнение его далеко не всегда автоматично. Сущность внушения, по Бехтереву, заключается в особом отношении внушенного к «я» субъекта. Он различает личное сознание, связанное с волей и активным вниманием, и «общее сознание», в которое впечатления проникают пассивно, в рассеянности или при занятости внимания чем-то иным. Убеждение, по его образному выражению, входит в психику через парадную дверь, подвергаясь критике и переработке, тогда как внушение проникает через заднее крыльцо прямо во внутренние покои души. Итоговая формула, повторенная из первого издания, звучит так: «Внушение сводится к непосредственному прививанию тех или других психических состояний от одного лица к другому, — прививанию, происходящему без участия воли (и внимания) воспринимающего лица и нередко даже без ясного с его стороны сознания». Отсюда вытекает центральная оппозиция всей книги: убеждение и внушение как две основные формы воздействия человека на человека, тогда как приказ, пример, совет действуют то как одно, то как другое. Внушение, замечает автор, распространено гораздо шире убеждения, поскольку не требует логики и действует даже на тех, у кого логика развита слабо, хотя и на интеллигентов оно действует не меньше, если не противоречит их мировоззрению.

Главы о гипнозе и о внушении в бодрственном состоянии переводят разговор в клиническую плоскость. Гипноз Бехтерев понимает как искусственное видоизменение сна, но решительно отказывается видеть в нем всесильный инструмент: сила внушения зависит от «почвы», то есть от натуры внушаемого, и сильный характер может ему противостоять. Решающим условием оказывается не глубина сна, а пассивность «я». Клинические истории впечатляют: юноша с истерическим параличом ног, полтора месяца не встававший с кресла-коляски, по слову врача начинает ходить; наборщик с судорогами руки избавляется от них одним внушением наяву. Рядом с этими случаями автор ставит заговоры знахарей, «королевскую руку», хлебные пилюли, магическое слово аббата Фариа и сеансы Месмера вокруг знаменитой лохани, описанные очевидцем Байи. Общий вывод таков: для внушения не нужен ни сон, ни подчинение воли, нужна лишь вера в силу производимого воздействия.

Именно здесь появляется глава, которая для участников богословского клуба окажется, вероятно, наиболее важной во всей первой половине книги, глава «Значение веры». Она открывается тезисом: «Вера вообще играет необычайную роль как фактор, способствующий внушению». Иллюстрацией служит история немецкого эмигранта Шлятера, денверского башмачника, объявившего себя мессией и исцелявшего толпы наложением рук; репортер, приведенный по Сидису, признается, что его вера в этого человека росла вопреки рассудку, а сам «мессия» позднее бесследно исчез, и его скелет был случайно найден в горах Сьерра-Мадре. От Шлятера автор без перехода ведет читателя к исцелениям в храмах Сераписа и Асклепия, у гробницы Людовика Святого, на Сен-Медарском кладбище, в Лурде, в ирландском Кноке и в Киеве, а затем к петербургскому мальчику с истерическим параличом, который после сновидения с ликом Богородицы встал на ноги во время молебна у часовни на Шлиссельбургском тракте, и к московскому приват-доценту, исцеленному от кожной болезни молитвой старушки в церкви. Бехтерев нигде не насмешничает над верующими; он скорее изумлен силой веры и подчеркивает, что и слово врача у постели больного действует по тому же закону. Но его объяснительная схема заранее помещает христианскую икону, языческий храм и американского самозванца в один ряд: везде действует вера как благоприятная почва для самовнушения, а исцеления относятся к расстройствам истерической природы.

Дальнейшие главы расширяют круг явлений. Невольное взаимовнушение, утверждает автор, действует на всех и всегда, по-разному лишь по степени: так веселый гость оживляет скучное общество, так супруги в счастливом браке становятся похожими чертами лица, так истерика одной женщины влечет за собой другие. Передача совершается исключительно через органы чувств, прежде всего слух и зрение, а телепатия, по его тогдашнему мнению, при настоящем состоянии знаний остается совершенно недоказанной. Это замечание стоит запомнить, потому что приложения покажут, как оно будет пересмотрено. Яркий пример заразы автор берет из американских религиозных «возрождений»: светская пара, приехавшая на полевой митинг посмеяться над корчащимися в грязи людьми, сама падает в конвульсиях. Главы о коллективных иллюзиях и галлюцинациях собирают морские миражи, «прусские воздушные шары», виденные тысячами русских обывателей, ложную тревогу в Андижанском гарнизоне и ряд религиозных видений: небесную рать перед Куликовской битвой, явление креста Константину, видения Мадонны в итальянской деревне Корано во время холеры. Особенно характерен рассказанный клиническим врачом Никитиным случай, когда толпа богомольцев видела в колодце движущийся лик святого, пока подошедшая женщина, не знавшая, что именно надо увидеть, не сказала, что видит на дне лишь камни. Далее идут стереотипные родовые галлюцинации вроде «черной женщины» Габсбургов и самовнушение, которым Бехтерев объясняет предчувствия и даже стигматы Луизы Лато.

С главы о самоистребительных актах сектантов начинается обширный «религиозный» блок книги, ради которого ее, скорее всего, и откроют читатели нашего клуба. Трагедия в Терновских хуторах под Тирасполем, где старообрядцы-беспоповцы, напуганные переписью как записью антихристовой, по собственному согласию дали замуровать себя живыми, объясняется автором через внушение и взаимовнушение в замкнутой скитской среде, где пост и молитва создают, по его словам, крайне благоприятные условия для развития религиозного фанатизма; вожаком была скитница Виталия, исполнителем «недалекий» Ковалев. Затем следуют средневековые судорожные эпидемии: пляска святого Витта, тарантизм, флагелланты 1266 года, конвульсионеры янсенистского Сен-Медара, где закрытие кладбища лишь разнесло заразу по частным домам. Главы о колдовстве и бесоодержимости подробно пересказывают по Реньяру, Мишле и Рише историю Мадридского монастыря, урсулинок Экса и сожжения священника Гофриди, луденскую трагедию с Урбеном Грандье и знаменитыми заклинаниями отца Сюрена, наконец эпидемию в Лувье. Бехтерев видит во всем этом проявления «большой истерии», описанной Шарко, и делает наблюдение, которое пастырю стоит взвесить всерьез: торжественные заклинания не только не успокаивали несчастных монахинь, но еще больше разжигали их неистовство, а прекращала эпидемию только изоляция больных друг от друга.

Глава о русском кликушестве продолжает ту же линию и вместе с тем звучит наиболее остро по отношению к Церкви. Автор описывает припадки кликуш при пении Херувимской и на отчитываниях, их страх перед святынями, богохульства, выкрикивания от имени беса, называющего себя Легионом или Вельзевулом, эпидемии в селах Подольского уезда и в Смоленской губернии, ссылается на книгу Краинского «Порча, кликуши и бесноватые», к которой сам писал предисловие, и приводит свидетельство, что в одной Орловской губернии в 1899 году насчитывалось более тысячи кликуш. Причину он формулирует без обиняков: «Нет сомнения, что эти эпидемии всегда и везде развивались под влиянием поддерживаемого в народе верования о возможности порчи и бесоодержимости, в чем немалую роль сыграло наше духовенство». Источниками внушения названы и евангельские описания бесноватости, и рассказы о колдунах, и особенно публичные отчитывания в монастырях, которые, по признанию самого Бехтерева, не раз бывавшего их очевидцем, только укрепляют народную веру в одержимость. Терапевтическая программа автора последовательна: разобщить больных, чтобы прекратить взаимовнушение, и применять систематическое врачебное внушение.

Следующая глава расширяет панораму до мировой. Описания Кентуккийских возрождений 1800 года, где четырнадцатилетний мальчик, взобравшись на пень, проповедью об аде повергал тысячи людей в конвульсии, «Великого американского возрождения» 1830-х годов в так называемом сожженном округе, закончившегося распадом семей под лозунгом духовных союзов, движения миллеритов, которые в белых одеждах лезли на деревья встречать Жениха, а после несбывшегося срока лишь укрепились в заблуждении, и, наконец, саббатианского безумия 1666 года, охватившего еврейские общины от Персии до Амстердама, даются по Сидису почти без комментариев, но с ясной целью: показать, что религиозная мания одинаково возможна в любом исповедании и в любой культуре.

Центральное место религиозного блока занимают две главы о Кондрате Малёванном и «малёванщине», и здесь Бехтерев выступает не только компилятором, но и непосредственным наблюдателем. Зимой 1892–1893 годов он читал о Малёванном клиническую лекцию в Казанской окружной лечебнице, куда того выслали этапом из Киева, и опирается также на известную брошюру профессора Сикорского о психопатической эпидемии 1892 года в Киевской губернии. История болезни изложена подробно. Таращанский мещанин, неграмотный колесник, отец семерых детей, сын пьющих родителей и сам многолетний пьяница, страдавший тоской и мыслями о самоубийстве, в 1884 году оставил православие и стал штундистом, бросил пить и с головой ушел в молитву и пение. Через несколько лет у него появились обонятельные галлюцинации, которые он называл запахом Святого Духа, ощущение легкости тела и подъема над землей, дрожь и судороги во время молитвы, а затем сложился бред: в нем пребывает Святой Дух, он сам есть Иисус Христос, а евангельский Христос не был историческим лицом, но лишь пророчеством о нем, Малёванном. Его учение, записанное врачами, включало утверждение, что в Писании везде ошибочно стоит «было» вместо «будет», что простым людям читать Писание не следует, а надо слушать только его толкование, что все религии с их муллами, раввинами, ксендзами и попами суть извращения, и что скоро наступит конец мира, ввиду которого надо распродать имущество и оставить работу. Диагноз автора однозначен: хроническая паранойя, религиозное помешательство. Самое интересное для Бехтерева, однако, не бред, а механизм: галлюцинации, рожденные самовнушением в состоянии религиозного экстаза, действуют на больного как внешнее внушение и подталкивают его к проповеди, так что возникает порочный круг.

Глава о самой эпидемии поднимает вопрос, который автор честно ставит перед собой: как заведомо душевнобольной мог найти тысячи последователей? Ответ начинается с признания, делающего честь его наблюдательности: «Как бы ни был неразвит простой народ, но он чуток к основным религиозным догматам и логическим путем всегда с негодованием отвергает мысль, что какой-то безграмотный мещанин является Христом, Богом Отцом, Духом Святым, а евангельский Христос есть только миф». Но внушение, продолжает он, делает другое. Опираясь на данные Сикорского, автор описывает благодушное, детски радостное настроение малёванцев, их отказ от труда в ожидании Страшного суда, незасеянные поля, проданный молочный скот, их привычные объяснения любого поступка тем, что так внушил Отец, обонятельные галлюцинации у восьмидесяти процентов обследованных, судороги на молитвенных собраниях, вплоть до лая и ржания. Бехтерев спорит с Сикорским, допускавшим самостоятельное, не внушенное происхождение многих галлюцинаций, и настаивает, что стереотипное сходство переживаний даже в мелочах доказывает их привитый характер; дополнительным аргументом служит то, что маленькие дети, не способные усвоить идею сошествия Духа в судорогах, почти не заражаются. Трагические последствия не скрыты: женщина в фанатическом исступлении задушила шестилетнюю дочь, крестьянин Ефим К., услышав во сне голос, поджег собственную избу, чтобы все уверовали. Автор признает и «почву», указанную Сикорским, включая распространение штундизма и алкоголизм населения, но непосредственным толчком считает именно внушение.

Последующие главы о татарской эпидемии вокруг Божьего полка параноика Вайсова в Казанской губернии, при разборе которой Бехтерев как судебный эксперт разошелся во мнении с директором лечебницы, о Супоневской эпидемии в Орловской губернии, начавшейся с чтения Писания и проповеди трезвости, а закончившейся хлыстовским «свальным грехом» под проповедь полуграмотного Потапкина, учившего, что вселившийся Дух управляет человеком как машиной и снимает с него ответственность, о радениях хлыстов, скопцов и духоборов, о восстании ихэтуаней в Китае и о походе канадских духоборов навстречу Христу, прекращенном первым снегом, выстраивают картину, в которой разные по происхождению движения сливаются в один тип. Автор особенно подчеркивает тождество экстатических возгласов у малёванцев и хлыстов и видит во взаимовнушении на радениях ту силу, которая сплавляет сектантов в одну личность и делает их неуязвимыми для правительственных и церковных мер. Глава о мистических учениях доказывает, что подобные эпидемии возможны и среди образованных: месмеризм, магнетизм Ганзена, спиритизм и теософия, которые Сикорский, а вслед за ним Бехтерев сопоставляют с хлыстовским учением о вселении духа.

Заключительная треть основного текста переходит от патологии к обществу в целом. Паника, пережитая самим автором в студенческой аудитории во время взрыва порохового завода, и паника лошадей в кавалерийском лагере иллюстрируют внушение идеи неминуемой опасности. Крестовые походы, включая детский поход 1212 года, трактуются как эпидемии, вызванные привитой идеей освобождения Гроба Господня, а проповедь Петра Пустынника и речь Урбана II на Клермонском соборе как образцы неодолимого внушения; рядом с ними, однако, стоят подъем Жанны д’Арк, 1812 год, освободительная война за славян, то есть внушение, ведущее к подвигам. Тюльпаномания, афера Джона Ло и биржевые паники показывают ту же механику в финансовом мире. Наконец, анализ толпы, в полемике с Сидисом и Тардом, сводит ее особую внушаемость к утомлению внимания, сосредоточенного на вожаке. Здесь появляется страница, которую стоило бы прочесть каждому проповеднику: разбор, по Сидису, проповеди на американском митинге 1895 года, собравшей семьдесят тысяч долларов на миссию, где по ходу текста отмечено, как непрямое внушение сменяется все более прямым, а ссылки на слезы Христа и на отрока с пятью хлебами превращаются в инструменты сбора. Автор показывает и обратную сторону: суд Линча, растерзанного в Труа мэра, римские толпы, отдававшие христиан зверям, средневековые толпы против альбигойцев и евреев, причем благородство религиозных целей, по справедливому замечанию Тарда, не мешает нравственному падению действующей сообща массы. Итог двойствен: психический микроб может губить не меньше физического, но может и увлекать народы к величию, и потому роль вожака состоит в искусстве направлять чувства масс к возвышенным целям. Завершается основной текст рассуждением о роли личности в истории, где внушение оказывается тем орудием, которое позволяет выдающимся людям вести за собой массы.

Приложение заслуживает отдельного внимания, поскольку именно в нем видна траектория мысли Бехтерева. Статья «Что такое внушение?» почти дословно повторяет первые главы, и читатель без ущерба может ее пропустить. Заметка «Мысленное внушение или фокус?» неожиданно показывает автора, который, наблюдав в венском балагане эстрадную отгадчицу мыслей, не нашел в ее номере ничего похожего на обман или фокус и ссылался на открытия Блондло, то есть на печально известные N-лучи, как на основание для научного допущения телепатии. Доклад «Внушение и воспитание», прочитанный в 1911 году на педологическом конгрессе в Брюсселе, переносит теорию в педагогику: детская внушаемость, опыты Штерна и Плехера с ложными свидетельскими показаниями детей, подражательные преступления подростков в эпоху «экспроприаций», вред экзаменационного страха, значение эстетической среды и личности учителя. Здесь Бехтерев формулирует свой, пожалуй, наиболее уравновешенный тезис: «Человек есть продукт среды, но человек есть и продукт воспитания, которое должно умерять неблагоприятное влияние внушения и в то же время должно пользоваться внушением, где оно полезно». Однако в том же докладе с одобрением приводится случай, когда врач гипнотическим внушением привил мальчику интерес к химии, орфографии, псалмам и библейской истории, а гипноз рекомендуется как средство исправления лжи, воровства, непослушания и детских пороков. Доклад 1919 года об опытах с собаками дрессировщика Дурова признает, что Котик, на опыты которого автор прежде ссылался, стал жертвой мистификации, а N-лучи не доказаны, но тут же описывает собственные опыты мысленного внушения фокстерьеру Пикки, который якобы выполнял задания, известные только экспериментатору; в этом же тексте зачаровывание диких зверей взглядом сопоставлено с участью христианских мучеников в Колизее. Фрагмент из «Коллективной рефлексологии» 1921 года уже утверждает, что вопрос о прямой передаче мозговой энергии решен положительно, и предлагает искать ее механизм в герцовских лучах, порождаемых токами коры. Последняя статья, «Внушения и чудесные исцеления» 1925 года, подводит черту под темой веры. Евангельские исцеления бесноватых, сухоруких и расслабленных объявлены истерическими состояниями, излечивавшимися тем же способом, каким их теперь лечит врач-гипнотизер: «В прежние времена подобные случаи исцелялись силой внушения, связанной с религиозным подъемом». Исцеления, которые прежде совершали жрецы, святые, названные у автора так называемыми, и церковнослужители, теперь, по его убеждению, стали прочным достоянием клиники.

Кому и какую пользу может принести этот труд? Прежде всего историкам Церкви и исследователям русского и украинского сектантства: книга представляет собой первоклассный источник, в котором собраны клинические записи о Малёванном, данные о Супоневской эпидемии, о хлыстовских радениях, о кликушестве конца XIX века, причем собраны человеком, лично наблюдавшим многих участников. Для исследователя истории евангельского движения в Российской империи глава о малёванщине незаменима как свидетельство того, как штундизм и его маргинальные ответвления воспринимались медицинской и административной элитой эпохи. Пастырям и проповедникам книга полезна иначе: она безжалостно точно описывает механику массового собрания, эмоционального подъема, утомления внимания, заражения жестом и возгласом, манипулятивного сбора пожертвований, и тем самым дает материал для пастырской самопроверки, особенно в общинах, где ценятся пробуждения и большие евангелизационные собрания. Студентам богословия, изучающим апологетику, текст Бехтерева нужен как классический образец натуралистического объяснения религии, с которым стоит научиться спорить по существу, а не отмахиваясь. Педагогам христианских школ будет интересен доклад о воспитании с его вниманием к детской внушаемости, к личности учителя и к критической самостоятельности ученика. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книгу можно рекомендовать с оговоркой: без сопровождающего комментария, которого издание не дает, читатель рискует принять образ мысли позитивистской психиатрии более чем столетней давности за окончательный приговор науки.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это само различение внушения и убеждения, проведенное ясно и последовательно; оно не утратило ценности и сегодня, и, как будет сказано ниже, может быть повернуто в пользу богословского различения подлинной веры и ее подделок. Бехтерев ни разу не впадает в сословное высокомерие, которое легко было бы ожидать: он подчеркивает, что интеллигенция подвержена внушению не меньше простонародья, что спиритизм образованных салонов типологически не выше хлыстовского радения, что благородство целей толпы не гарантирует ее нравственности. Он умеет видеть положительную сторону внушения, не сводя его к патологии, и признает за ним созидательную роль в воспитании и в исторических подвигах. Его клинические наблюдения о том, что заклинания и публичные отчитывания лишь усиливают истерические припадки, что изоляция и спокойная обстановка прекращают эпидемию, что слово врача может исцелить или убить, сохраняют практический смысл для любого служителя, которому приходится иметь дело с душевно неустойчивыми людьми. Наконец, книга написана живо, увлекательно, богата редкими историческими сюжетами и по-своему гуманна: автор сочувствует жертвам ведовских процессов, обличает самосуды и подчеркивает, что кликуши Средневековья неминуемо погибли бы на костре, тогда как современная медицина может им помочь.

Тем не менее с богословской и методологической точки зрения книга вызывает серьезные возражения. Главное из них касается логического статуса всей объяснительной схемы. Бехтерев убедительно показывает, как идеи и переживания распространяются, но из описания механизма распространения он незаметно переходит к суждению об их ценности и истинности. Это классическая генетическая ошибка: если вера в Воскресение передается проповедью, пением и общей молитвой, отсюда еще не следует, что Воскресения не было, точно так же как из того, что таблица умножения усваивается детьми через внушение и подражание, не следует ложность арифметики. Характерно, что сам автор в докладе о воспитании признает, что первоначальные основы любого мировоззрения, в том числе научного, ребенок получает внушением, но не делает из этого вывода, который был бы смертелен для его собственной позитивистской уверенности. Отсюда второе возражение: схема Бехтерева в принципе не способна различать. В один ряд у него встают Шлятер и Лурд, тарантелла и флагелланты, Саббатай Цви и Кентуккийское пробуждение, тюльпаномания и крестовые походы, малёванщина и трактирщик из сборника о пробуждениях, который, затыкая уши на проповеди, случайно услышал слова «Имеющий уши слышать да слышит» и, как сообщает источник, стал истинно благочестивым человеком. Для христианской традиции различение духов, о котором говорит апостол Иоанн, призывая испытывать духов, от Бога ли они, составляет одну из главных задач пастырства; еще за полтора века до Бехтерева Джонатан Эдвардс, сам переживший Великое пробуждение, настаивал, что телесные проявления, крики и обмороки ничего не доказывают ни в пользу, ни против подлинности духовного опыта, а мерилом служат плоды, учение и нравственная перемена. У Бехтерева же нравственная перемена фиксируется лишь как симптом: то, что Малёванный бросил пить, описано как замещение алкогольного возбуждения религиозным экстазом.

Именно на малёванщине, о справедливости трактовки которой особенно важно сказать трезво, сильные и слабые стороны книги видны одновременно. В той части, которая касается самого Малёванного, психиатрическое суждение выглядит обоснованным: человек, объявляющий себя воплощенным Христом, отрицающий историчность Иисуса, запрещающий мирянам читать Писание и связывающий слово «предсказание» с Казанью, где его держат, проявляет признаки тяжелого расстройства, а его учение с христианской точки зрения есть очевидная ересь, которую евангельская традиция никак не может признать своей. Трагические последствия, от убийства ребенка до поджогов и разорения семей, тоже не выдуманы. Но перенос этой оценки на окружающую религиозную среду гораздо менее справедлив. Бехтерев вслед за Сикорским называет распространение штундизма в числе факторов, подготовивших почву для эпидемии, а значит, и само евангельское движение, с его чтением Писания, свободной молитвой и проповедью трезвости, неявно оказывается в разряде психопатологической предрасположенности. Описывая Супоневскую историю, он сам признает, что движение начиналось с чтения Библии и борьбы с пьянством и что преследования исходили от властей и от тех, чьим доходам грозила проповедь воздержания, но и это не меняет его итоговой оценки местного населения как дегенеративной почвы. Автор не задается вопросом о социальном и духовном контексте: о том, что штундистов в эти годы преследовали, что в 1894 году штундизм был официально отнесен к особо вредным сектам, что сама психиатрическая экспертиза в деле Малёванного была частью административного механизма, по которому человека этапом высылали за тысячу верст, а по делу Вайсова губернское правление по своему усмотрению признавало больного здоровым. Метод доказательства, на котором настаивает Бехтерев в споре с Сикорским, вывод о внушении из стереотипного сходства переживаний, тоже уязвим: сходство религиозного языка и опыта у людей одной общины объясняется общим учением, общими текстами и общей практикой не хуже, чем психической заразой, и именно поэтому этот аргумент ничего не говорит о природе самих переживаний. Справедливо было бы сказать, что Бехтерев точно описал патологическое ответвление украинского евангельского брожения и механизм его распространения, но не дал инструментов, чтобы отличить это ответвление от здорового ствола, и даже не поставил такой задачи.

Третье возражение касается асимметрии скепсиса, которая становится особенно заметна при чтении приложений. Автор, неумолимо строгий к рассказам об исцелениях у икон и к евангельским чудесам, проявляет поразительную доверчивость к эстрадной отгадчице, к N-лучам, к дрессированным собакам Дурова и к опытам с девушкой, угадывавшей один предмет из восьми или двенадцати, где около половины удачных попыток объявляется результатом, необъяснимым ни теорией вероятности, ни чем-либо иным, хотя никакой статистической обработки не приводится. Менее чем за два десятилетия позиция по телепатии совершает полный круг от совершенной недоказанности к положительному решению вопроса, причем на гораздо более слабых основаниях, чем те, на которых отвергались чудеса. Этот сюжет сам по себе поучителен: он показывает, что натуралистическая редукция веры держится не только на данных, но и на мировоззренческом выборе, что и пытался в свое время подчеркнуть сам автор, говоря, что внушение легче всего входит в душу тогда, когда не противоречит установившемуся мировоззрению. Наконец, следует сказать и о недостатках самого издания. Отсутствие научного аппарата, комментария и вступительной статьи особенно ощутимо при тексте столь богатом именами и событиями; встречаются досадные опечатки и искажения имен, дважды набранная страница о канадских духоборах и перепутанные абзацы в главах о Терновских хуторах и средневековой бесоодержимости, из-за которых фраза о пасторе, говорящем о власти демона, обрывается на полуслове и продолжается страницей позже. Повторы между основным текстом и приложениями также никак не оговорены.

Как же читать эту книгу христианину? Думается, самым плодотворным путем будет воспользоваться главным различением Бехтерева против его собственной редукции. Если внушение, по его определению, есть прививание состояний в обход воли, внимания и критикующего «я», то библейская вера по самой своей природе не может быть сведена к внушению: апостол говорит, что вера от слышания, а слышание от слова Божия, береяне названы благородными за то, что ежедневно исследовали Писания, проверяя услышанное, а в собрании, по слову Павла, духи пророческие послушны пророкам, то есть не лишают человека самообладания. Новозаветное благочестие требует именно того, что Бехтерев называет участием личного сознания: понимания, проверки, свободного согласия и ответственности. Там, где религиозная жизнь общины действительно строится на утомлении внимания, повторении возгласов, заражении жестом и подавлении критики, книга Бехтерева служит не опровержением веры, а суровым и полезным предупреждением. Там же, где автор переходит от описания к приговору, объявляя евангельские исцеления истерией, а церковную традицию лишь средой распространения суеверий, он выходит за пределы своей науки и становится проповедником иного мировоззрения, со своими верованиями, легковерием и своими чудесами вроде собаки, читающей мысли. Именно в этом напряжении между ценными наблюдениями и опасной редукцией и заключается для богословского читателя главный интерес этой старой, местами наивной, но по-прежнему живой и тревожащей книги.