Бекер – Бытие человека между зависимостью и свободой

Книга Ивана Бекера «Бытие человека между зависимостью и свободой», вышедшая на русском языке в московском издательстве «Весть» в 2003 году, принадлежит к тому особому жанру христианской литературы, который трудно отнести и к систематическому богословию, и к популярной апологетике, и к назидательному чтению, хотя в ней присутствуют черты всех трёх. Предисловие помечено январём 1990 года, а сам текст несёт на себе ясные следы перевода с немецкого: автор ссылается на старый немецкий перевод Писания, рассуждает о гуманистическом наследии Германии, приводит ироническую формулу противников Гитлера и цитирует Гейзенберга, Паскуаля Йордана и Бернгарда Бавинка, то есть ту немецкоязычную натурфилософскую традицию, которая с середины века пыталась осмыслить квантовую революцию в мировоззренческом ключе. На задней обложке автор говорит о себе скромно: в юности он колебался между столярным делом, живописью, музыкой и языками, но стал богословом, и вопрос о свободе человека волновал его всю жизнь. Он подчёркивает, что предлагает читателю не готовый ответ, а свидетельство. Это самоопределение является ключом ко всей книге, поскольку именно противопоставление свидетельства и объяснения проходит через неё от первой до последней страницы.

Исторический момент создания книги многое объясняет в её интонации. Рубеж восьмидесятых и девяностых годов был временем, когда материалистическая картина мира, унаследованная от девятнадцатого века и закреплённая в диалектическом материализме, утрачивала идеологическую монополию, а вместе с тем на Западе набирали силу общество потребления, индустрия развлечений и технократическая уверенность в управляемости человека. Бекер прямо отмечает, что пишет спустя двести лет после того, как свобода, равенство и братство были официально провозглашены программой человечества, и спрашивает, почему эта программа, задуманная как освобождение, обернулась новыми формами несвободы. Для русского читателя 2003 года книга оказалась тем более уместной, что её главный оппонент, механистический материализм, был для постсоветской аудитории не абстракцией, а школьной нормой, которую, по словам автора, родители передают детям как позавчерашнее знание. Богословский вызов, на который отвечает Бекер, можно сформулировать так: как совместить реальную свободу человека с его очевидной зависимостью от природы, общества, наследственности и, прежде всего, от абсолютно свободного Творца, не впадая ни в фатализм, ни в притязания автономного человека на самодостаточность.

Метод автора необычен и требует от читателя терпения. Книга состоит из ста восьмидесяти двух коротких глав, многие из которых занимают не больше страницы, и снабжена пятьюдесятью шестью примечаниями. Бекер признаётся, что текст вырос из обсуждений рукописи в дискуссионных группах и задуман как пособие для таких групп; он разрешает читать главы выборочно и даже советует тем, кому покажутся слишком абстрактными главы с тридцатой по семидесятую, перейти сразу к последней части. Аргументация строится не дедуктивно, а через нанизывание притч, аналогий и мысленных экспериментов: гусеница на листе, стол, к которому прикасаются локти, лампа под напряжением, разбитый о дерево подарок друга, узник, выстукивающий азбукой Морзе вопрос соседу по камере. Автор сознательно избегает понятийной системы, полагая, что всякая система уменьшает и искажает Бога. Поэтому основной логический ход книги можно назвать апофатико-экзистенциальным: сначала показать предел человеческого понимания, затем указать на откровение как на единственный выход из этого предела, и наконец перевести вопрос из плоскости теории в плоскость решения, молитвы и практики.

Открывается книга двумя вводными главами, в которых автор объявляет свою тему парадоксальной: о достижениях человека написано достаточно, а он хочет размышлять о том, чего человек не может, ибо, думая об ограниченности наших возможностей, мы узнаём удивительные вещи о своей свободе. Первая часть, посвящённая уточнению основных понятий, представляет собой развёрнутую апофатическую пропедевтику. Бекер утверждает, что правильно поставленный вопрос о Боге не увеличивает понимания, а только усиливает удивление; что Бог непостижим не только для нашей этики, но и для нашей логики; что библейская речь о Боге есть свидетельство, а не учение. Особенно характерна глава о ложном служении, где автор отвергает саму возможность теодицеи. Любая попытка оказать Богу услугу оправдания, по его мысли, оказывается замаскированным оправданием человеческой философии: «Как только мы беремся за оправдание Бога, то создаем образ хорошего человека и затем этот образ называем Богом». Вторая заповедь становится для Бекера сквозным герменевтическим принципом, к которому он возвращается десятки раз: запрет на изображение распространяется не только на культовые образы, но и на понятийные конструкции. Ссылаясь на Кальвина, автор говорит, что всякое откровение Бога есть одновременно Его сокрытие, а о бесконечном можно говорить, только поклоняясь. Завершается часть темой свободы самого Бога: Его решения ничем не обусловлены и потому осмысленны в себе, космос подобен Его мысли, и эта всевластная свобода без всякой зависти отражается в творении, наделяя тварь собственной волей.

Вторая часть, названная предварительными замечаниями о нашей воле и свободе, переходит от Бога к человеку и содержит, пожалуй, самые яркие страницы книги. Бекер замечает, что люди охотно пользуются свободой служить своим пристрастиям, но жалуются на нравственную свободу, которая требует господства над собой. Если бы мы сами проектировали человека, мы сделали бы его неспособным ко злу, но получили бы робота, а робот не может стать соработником Бога, потому что Бог любит свободу. Здесь звучит центральный тезис, который определяет всю дальнейшую антропологию: Бога можно найти только в свободе, и всякое принуждение лишает человека возможности Его познать. Автор формулирует это с афористической остротой: «Бог изменил бы Своей природе, если бы захотел принудить кого-либо к добру. То, к чему нас принуждают, перестает быть хорошим». Затем следует притча о человеке, которому друг подарил дорогой автомобиль, а он разбил его о дерево и обвинил дарителя в том, что рулевое управление было исправным. Бог, в отличие от обиженного дарителя, берёт на себя все расходы по ремонту и вновь предлагает свободу уже сегодня, а неразумный человек жалуется, что на него снова свалится ответственность. В этих главах содержится и понимание суда, которое станет характерным для всей книги: Бог наказывает не так, как человек, бросающий камни, а так, как жизнь наказывает того, кто думает только о себе; человек, отвращаясь от Бога, сам наказывает себя, ибо где нет Бога, там погибель. Завершается часть размышлением о поклонении в духе и истине, которое не имеет ни определения, ни техники, ни внешних признаков и не сводится к музыкальному сопровождению богослужения.

Третья часть, «Свобода и практика», вводит в книгу христологический и практический мотивы. Свобода, по Бекеру, неотделима от призвания зримо исполнять незримую волю Божью, и потому только Иисус из Назарета владеет тайной свободы, будучи Тем, Кто полностью соответствовал воле Отца. Искуситель лишь слегка сместил акценты, подменив образ и подобие обещанием быть как Бог, и этим выманил человека из его подлинного достоинства. Свободу нельзя разобрать, как мотор, чтобы понять её устройство; она существует лишь при попытке ею воспользоваться. Опираясь на слова Христа о том, что исполняющий волю Божью узнает, от Бога ли учение, автор советует ищущим начинать не с дискуссий, а с правильных поступков, и признаётся, что для тех, кто хочет только поговорить, у него нет ни совета, ни утешения. Вера определяется здесь как величайшая уверенность, а не как полузнание; вторая половина части посвящена молитве как согласию воли, основанному на пребывании слов Христа в верующем, на детском доверии и прощении ближнему.

Четвёртая часть, озаглавленная «В споре с поверхностным», самая обширная и самая неоднородная. Её философским стержнем служит различение проявления и откровения. Проявление есть само существование творения, включая наше бытие и нашу природную свободу; откровение же раздвигает рамки ощутимого, раздражает человека, указывая за пределы видимого, и тем самым освобождает его от антропоцентрического кружения на месте, подобного лодке с одним веслом. Отсюда вырастает богословие кенозиса, которое Бекер распространяет далеко за пределы воплощения: уже покой седьмого дня он понимает как отказ Бога от Самого Себя ради передачи ответственности человеку, а всякое Божественное самовыражение у него оказывается самоуничижением. Слово, ставшее плотью, есть вершина этого движения, а Церковь как Тело Христово есть место, где Божья жизнь разветвляется, не делясь. Затем автор переходит к социальной проблематике. Свобода не нейтральна и не является вакуумом; она подобна нежному растению, которое вянет в хрустальной вазе, если его срезать с корня. Права человека, основанные только на человеке, рано или поздно становятся балластом, от которого демагоги стремятся избавиться. Любовь к ближнему осуществима лишь как плод любви к Богу, а государство и школа не являются деревом, приносящим добродетели. Немецкий опыт, где гуманистическая образованность не уберегла нацию от катастрофической самооценки, служит автору главным историческим аргументом.

Примерно с шестидесятой главы начинается та апологетическая полемика с материализмом, которую Бекер сам считал наиболее трудной. Он указывает, что мысль, в отличие от куска масла, при передаче удваивается, а духовные процессы не подчиняются законам сохранения; что квантовая физика разрушила представление о неделимом атоме и о строгой причинности; что распад отдельного атома непредсказуем, а закон причинности действует лишь в сфере грубых, статистически усреднённых событий. Отсюда делается вывод, что вернуться к механистической картине мира уже невозможно, а основной формулой бытия является не объяснимость, а необъяснимость. Притягательность атеизма автор объясняет иллюзией, будто люди всё держат в своих руках, и называет атеизм бегством от страха перед будущим. Механистическое понимание человека неизбежно ведёт к идее сконструированного, управляемого существа, к жёсткой или мягкой промывке мозгов, а Бекер противопоставляет этому образ Бога, Который принимает каждого всерьёз как незаменимое существо и вкладывает в человека не приказы, а жизнь, любовь и Самого Себя. Здесь же автор проводит различение свободы и автономии, называя последнюю мёртвой свободой и одиночеством человечества, решающего все проблемы в диалоге с самим собой.

Завершающие главы четвёртой части посвящены тому, кто такой христианин. Христианином можно стать только осознанно и добровольно; ни родители, ни традиция, ни пропаганда не способны сделать человека христианином, ибо христианство есть личный опыт взаимного прорастания реальности воскресшего Христа и личного существования. Бекер подкрепляет это экскурсом в Синайское законодательство, где раб на седьмой год получал свободу и лишь сам мог решить остаться у господина, где не было бесправных пришельцев и где царь стоял под Богом наравне со всеми. Именно на этой почве, по мнению автора, могло прорасти Евангелие, тогда как из Рима оно прийти не могло. Часть заканчивается главами о спонтанном согласии, где Бог изображён идущим навстречу добровольцам как человек к человеку: в Евангелии, говорит автор, свободная воля каждого не просто уважается, но осознаётся во всей глубине.

Пятая часть, «Загадки свободы воли», непосредственно обращается к тому вопросу, который заявлен в названии книги, и именно она более всего интересна рецензенту, разделяющему арминианскую сотериологию. Бекер начинает с утверждения, что понятие «заранее» есть типично человеческая категория, неприложимая к Богу. Всеведение означает абсолютное присутствие, а для Того, Кто живёт в абсолютном настоящем, проблема предварительного знания вообще не возникает: это сугубо человеческая проблема, происходящая из односторонности временного мышления. Для иллюстрации привлекаются четырёхмерное пространство-время, высказывание Эйнштейна о превращении физики из события в трёхмерном пространстве в бытие в четырёхмерном мире, модель гиперболы, на которой лежат все возможные скорости, и мысленный эксперимент с ракетой, превысившей скорость света. Решающим для темы свободы становится утверждение о том, что Божье знание творческое, но творит оно не прошлое, а будущее, то есть не связывает человека, а предлагает ему возможности. Автор говорит предельно ясно: «Сам человек определяет себя, невесомое присутствие Вечного никоим образом не определяет его». Именно то, что Вечный не определяет человека, и делает человека личностью, помещая его между мёртвым, полностью определённым миром и абсолютным вечным Сознанием. Избрание от создания мира, о котором говорит Послание к Ефесянам, Бекер толкует как пребывание вне временных отношений, а не как предшествующее во времени решение, и сравнивает наше восприятие избрания со взглядом в бинокль с обратной стороны. Здесь же звучит мысль, которая в евангельском богословии известна как учение о предваряющей благодати: обращение Савла показывает, что свобода Христа не вытесняет свободу человека, а добавляется к ней через откровение, а привлечение Отцом, о котором говорит Евангелие от Иоанна, есть желание, а не принуждение, хотя оно сильнее любого принуждения. Отсюда вывод: «Свобода прийти к Богу немыслима без Бога». Часть завершается главами о невидимом присутствии Христа в Духе, о духе антихриста, подражающем сверхъестественному, и о предстоящем видимом Втором пришествии, которому будет предшествовать время массовых обольщений.

Шестая часть, «Теория и жизнь», возвращается к практике. Познание Бога противопоставляется постижению: то, чего я не могу постичь, я всё же могу познать, если встречаю Его лично, а библейское понятие познания, родственное супружескому соединению, означает взаимную самоотдачу. Закон причины и следствия Бекер иллюстрирует фигурой некоего мистера Икс, который является вершиной двух конусов, обращённых в прошлое и в будущее, и потому есть не только следствие, но и причина. Отсюда призыв перестать оправдываться неблагоприятной средой и самим стать средой для окружающих. Далее следует большой цикл о совершенстве и благе: благ только Бог, человек не может воспитать себя, этические достижения никогда не произведут второго Бога, а совершенство, к которому призывает Нагорная проповедь, есть не моральный рекорд, а подлинность в самоотдаче Богу и ближнему, вызревающая в климате благодати. Особняком стоит цикл о смерти, где автор проводит рискованный, но запоминающийся мысленный эксперимент: что было бы, если бы на земле жили сто бессмертных людей, бессмертные диктаторы и бессмертная тайная полиция? Он приходит к выводу, что без радикального внутреннего преображения бесконечная жизнь превратилась бы в ад, и потому смерть в падшем мире есть своего рода милость, а библейская жизнь, которую обозначают еврейское и греческое слова, принципиально отличается от простого продолжения существования. Завершается часть темой Адама и Христа: в Адаме образ Божий означает ответственность и суд, во Христе полноту и жизнь, и всякое человеческое бытие стоит перед этой альтернативой. Именно здесь автор касается учения о предопределении, давая ему двойственную оценку: «Хотя мыслительное предположение об избрании и определении оправдано и обосновано, но как раз потому, что учение о предопределении обосновано с полным правом, оно и недостаточно». В Адаме, заключает Бекер, всякий человек терпит крушение, во Христе всякий человек получает шанс на спасение.

Последняя, седьмая часть, «Учиться — значит делать открытия», носит отчётливо миссионерский характер. Свидетельство, по Бекеру, не может быть заменено объяснением, и лучшим образцом служит Филипп, который не стал доказывать Нафанаилу мессианство Иисуса, а сказал: пойди и посмотри. Автор предлагает ищущему конкретную молитву, обращённую к Богу, в существовании Которого человек ещё не уверен, и уподобляет её телефонному звонку, при котором мы не проверяем заранее, есть ли кто-то на другом конце провода. Особенно сильна притча о долголетнем узнике румынской тюрьмы, который, видя только стены камеры, решился выстучать азбукой Морзе вопрос, кто здесь, и получил ответ, установивший многолетнее общение с невидимым собеседником. Далее следуют главы о предубеждениях, о тех, с кем бесполезно спорить, о людях, выросших в атеистической пропаганде или в казённых интернатах, о поверхностности науки, ищущей Бога как блестящий зубец в шестерёнке мироздания, о телевидении, которое не информирует, а формирует, и о средствах массовой информации как наркозе перед операцией по удалению совести. Финальные главы, где автор говорит о конечности и бесконечности, о событии и происшествии, о Ничто и о событийном характере всякого бытия, завершаются исповеданием: автор сам переживал чудеса и считает переживание чуда жизненной необходимостью, ибо чудо есть овеществление безграничного присутствия Божьего.

Аудитория, которой адресована книга, обозначена самим автором довольно точно. Прежде всего это дискуссионные группы, домашние кружки и молодёжные собрания, где короткие главы с яркими притчами могут служить отправной точкой для разговора. Для таких групп книга действительно ценна: её образы легко запоминаются, а вопросы поставлены так, что вынуждают участников обсуждать не абстракции, а собственную жизненную позицию. Вторая категория читателей, для которых книга может оказаться полезной, это интеллигентные искатели, выросшие в материалистической парадигме и сохраняющие уважение к естественным наукам; Бекер разговаривает с ними на их языке, ссылается на Гейзенберга и Эйнштейна, но настойчиво переводит разговор от проблемы существования Бога к проблеме собственной готовности довериться. Пастыри и проповедники найдут здесь богатый запас иллюстраций, особенно для бесед о свободе, ответственности, молитве и подлинном поклонении, а также для евангелизационных встреч с людьми, которые требуют сначала ответить на все их вопросы. Студентам богословия книга может быть интересна скорее как первоисточник, показывающий, как европейская свободноцерковная мысль конца двадцатого века пыталась ответить на вызов естествознания и секуляризма средствами диалектической апофатики, а не как учебное пособие по проблеме свободы воли. Специалисты по систематическому богословию и философии религии найдут в ней немало интуиций, но будут разочарованы отсутствием строгой терминологии и взаимодействия с классическими позициями. Наконец, книга может стать полезным чтением для служителей, работающих с людьми, травмированными принудительной религиозностью, поскольку её главная мысль о том, что Бог никого не принуждает к добру, способна снять многие ложные представления о вере как о системе внешнего давления.

Переходя к оценке, следует начать с того, что у книги есть несомненные и серьёзные достоинства. Первое из них состоит в последовательном и убедительном богословии добровольности. Мысль о том, что Бог любит свободу, что принуждённое добро перестаёт быть добром, что Бог мог бы создать робота, но предпочёл соработника, выражена у Бекера с такой силой и с таким разнообразием образов, что запоминается надолго. Для евангельского христианина арминианских убеждений эта линия особенно близка: автор не просто декларирует свободу человека, но укореняет её в самой природе Бога, Который, по его словам, не защищает Свою верховную власть, потому что она абсолютна, и потому может позволить твари свободу, не опасаясь за Своё превосходство. Связка, в которой свобода прийти к Богу понимается как дар и привлечение Отца, а не как естественная способность падшего человека, и при этом не превращается в непреодолимое действие, весьма близка к классическому учению о предваряющей благодати. Утверждение, что во Христе всякий человек получает шанс на спасение, и последовательный призыв к сознательному, добровольному обращению, подкреплённый в примечании пониманием крещения погружением как исповедания уверовавшего, также находятся в русле той традиции, к которой принадлежит наш клуб.

Второе достоинство книги заключается в глубоком различении свободы и автономии. Бекер точно показывает, что свобода, выведенная из самого человека, неизбежно становится самоутверждением, делимой и конкурентной свободой, где каждый вынужден измерять, не получил ли сосед больше за его счёт, тогда как свобода, принятая как откровение, воспринимает служение не как уступку, а как вызов. Его критика гуманистических проектов воспитания добродетели, механистической антропологии, технократической мечты об управляемом человеке и мягкой манипуляции через развлечения, написанная за десятилетия до эпохи социальных сетей, звучит сегодня даже более актуально, чем в момент создания. Третье достоинство связано с богословием молитвы и поклонения. Бекер убедительно показывает, что поклонение не есть техника и не сводится к эстетическому переживанию, что молитва меняет прежде всего самого молящегося, что подлинная просьба вырастает из согласия воли с волей Божьей. Четвёртое достоинство, педагогическое, нельзя недооценивать: притчи о подаренном автомобиле, о лампе и токе, об узнике и азбуке Морзе, о вше и мухе, исследующих человеческую голову, мысленный эксперимент с бессмертными людьми являются образцами апологетической наглядности, которые можно использовать в проповеди и катехизации. Наконец, следует отметить пастырскую честность автора: он не обещает лёгкого ответа, сам признаётся, что не понимает до конца многого из сказанного, и неизменно переводит интеллектуальный разговор в плоскость личного решения.

Однако вместе с этими достоинствами книга обнаруживает и существенные слабости, которые нельзя обойти в академическом отзыве. Самая серьёзная из них касается именно той проблемы, которая вынесена в заглавие. Бекер так и не согласует два ряда своих утверждений о детерминизме и свободе. В одной из центральных глав он пишет: «В Его универсальной реальности определено любое движение любого атома», и прямо добавляет, что у Бога всё детерминировано, поскольку всё содержится в Его безграничном плане. Несколькими десятками страниц позже он утверждает, что присутствие Вечного никоим образом не определяет человека. Примирение этих тезисов автор переносит в Бесконечное, где, по его словам, противоречия сливаются в одно, а уравнение с бесконечностью имеет два решения, означающих одно и то же, то есть несказанное. Такой ход может быть законным выражением благоговейного агностицизма, но в книге, обещающей читателю ответ на вопрос, свободен ли он, он выглядит уходом от ответственности мысли. Апофатика здесь работает не как предел, к которому приводит честное рассуждение, а как средство снять противоречие до того, как оно продумано. Знаменательно и то, что формула о том, что в человеке, господствующем над своими страстями, решает Бог, оставлена без пояснения, хотя арминианский и кальвинистский читатели прочтут её прямо противоположным образом.

С этим связана вторая слабость: научная аргументация книги устарела и, что важнее, методологически уязвима. Бекер использует квантовый индетерминизм как оружие против материализма, но не замечает, что случайность распада атома не есть свобода личности; если поведение частицы непредсказуемо в силу отсутствия причины, то перенос этого на волю человека превратил бы свободный выбор в произвол, а вовсе не в ответственное решение. Ещё более проблематично обращение к эйнштейновскому образу четырёхмерного мира, в котором будущее существует, а не происходит, ибо такая модель скорее поддерживает детерминистское прочтение, чем защищает открытость будущего, на которой автор строит свою антропологию. Христианская апологетика давно предостерегает от того, чтобы связывать богословские утверждения с промежуточными результатами физики, и сам Бекер справедливо упрекает материалистов в том, что они держатся за науку прошлых десятилетий, но не замечает, что подвергает собственную аргументацию той же опасности.

Третья слабость касается учения о предведении и избрании. Решение через вечное настоящее, восходящее к Боэцию и Августину, само по себе почтенно, но автор не вступает в разговор ни с одной из исторических позиций, ни с кальвинистским учением о безусловном избрании, ни с арминианским учением об избрании на основании предвиденной веры, ни с иными попытками согласования. Ключевые тексты Послания к Римлянам о предузнании и предопределении, девятая глава того же послания, первая глава Послания к Ефесянам упоминаются мимоходом или вовсе отсутствуют. Формула о том, что учение о предопределении обосновано с полным правом и именно поэтому недостаточно, остроумна, но не раскрыта: читатель так и не узнаёт, в каком смысле оно обосновано и в чём его недостаточность. Для книги, одна из частей которой прямо названа загадками свободы воли, это серьёзный пробел, и пастор, желающий разобрать с общиной вопрос о предопределении, найдёт здесь вдохновение, но не материал.

Четвёртая группа возражений связана с последовательным антидогматизмом автора. Бекер многократно повторяет, что Библия говорит не учением, а свидетельством, что она избегает любых догм, что Слово не подчиняется никакой, даже церковной, догматике, что миллионы людей исповедуют Вечного только в догмах, и что человек, читающий и обдумывающий слова Христа, ещё не слышит Бога. Эти утверждения рождены законной тревогой о мёртвой ортодоксии, но в своей заострённой форме они противоречат самому характеру библейского откровения, которое содержит и пропозициональное учение, и требование здравого учения, и предостережение против иного благовестия. Парадоксально, что сам автор делает множество догматических утверждений, от учения о кенозисе до учения о Втором пришествии, но лишает читателя критериев, по которым их можно было бы проверить. Евангельский читатель, для которого Писание есть норма вероучения, а не только повод к встрече, неизбежно ощутит здесь опасный крен в сторону субъективизма, особенно в сочетании с тезисом о том, что христианство есть личный, не поддающийся передаче опыт.

Пятая слабость касается собственно сотериологии. Крест и искупление в книге присутствуют, особенно в примечании о сознательном движении Христа к пасхальной жертве и в отдельных фразах о том, что Он истекал кровью за нас, но они оттеснены на периферию богословием самоотдачи и кенозиса. Грех определяется функционально, как всё, что разрушает человеческое бытие, без внятного указания на вину перед святым Богом. Тезис о том, что нет праведности по отношению к Богу, а есть только праведность в Боге, хотя и опирается на Лютера, размывает судебный аспект оправдания, столь важный для протестантского богословия. Христологически небесспорна фраза о том, что в момент смерти Дух Божий отделился от человеческого естества Иисуса, которая без пояснений может быть прочитана в духе несторианского разделения. Кенозис, распространённый на сам акт творения, и высказывания о том, что клетки моего тела и воздух, которым я дышу, есть проявление Его Самого, создают ощутимый панентеистический оттенок, который автор нигде не уравновешивает чётким различением Творца и твари, хотя в других местах на этом различении настаивает.

Шестое замечание касается теодицеи и пастырской проблемы страдания. Отказ от оправдания Бога, справедливый как предостережение против самоуверенных схем, у Бекера фактически превращается в отказ от всякого разговора о зле. Утверждения о том, что в Боге нет никаких проблем, что все наши проблемы давно под контролем и что никому не предлагается проблема, которую он не мог бы решить, звучат как духовный оптимизм, способный ранить человека в реальном горе. Книга, посвящённая зависимости человека, почти ничего не говорит о болезни, утрате, несправедливом страдании, то есть о тех формах зависимости, которые наиболее остро ставят вопрос о свободе.

Наконец, нельзя не отметить ряда фактических неточностей, снижающих доверие к тексту. Слова искусителя о том, что люди будут как Бог, в одной из глав ошибочно отнесены к третьей главе Книги Исход; история с герцогом де Гизом связана автором с Тридцатилетней войной, тогда как инцидент в Васси положил начало Религиозным войнам во Франции; утверждение, что пророки подробно и точно описали события двадцатого века, подкреплено ссылками, которые требуют гораздо более осторожной экзегезы; идеализация древнего Израиля как общества без деспотии и утверждение, что Декларация прав человека опирается на Ветхий Завет, нуждаются в существенных оговорках. Русский перевод местами тяжеловесен и синтаксически тёмен, что особенно заметно в самых абстрактных главах о четвёртом измерении и о Ничто; к сожалению, именно там, где мысль автора требует наибольшей точности, язык перевода её не обеспечивает. Рецензент, разделяющий премилленаристскую и претрибулационную перспективу, отметит с сочувствием, что Бекер твёрдо исповедует видимое Второе пришествие и предваряющее его время обольщений, однако эсхатология остаётся у него эскизной и не связана органично с основной темой свободы.

Подводя итог, можно сказать, что книга Ивана Бекера является не трактатом о свободе воли, а развёрнутой медитацией и одновременно приглашением к встрече с Богом, Который не принуждает. Её сила в богословии любви, уважающей свободу, в точной критике автономного человека и манипулятивного общества, в живых образах и в пастырской настойчивости, с которой автор переводит каждый теоретический вопрос в вопрос личного решения. Её слабость в том, что заявленная в заглавии проблема разрешается не продумыванием, а переносом в непостижимое, что научная аргументация уязвима, что учение о предопределении затронуто, но не разобрано, а антидогматическая риторика лишает читателя твёрдых критериев. Для участников богословского клуба эта книга будет полезна как материал для обсуждения и как источник ярких иллюстраций, но читать её следует вместе с более строгими трудами по сотериологии и с открытой Библией, проверяя апофатические порывы автора ясным свидетельством Писания о Боге, Который не только скрывается, но и открывается, не только молчит, но и говорит.