Беккер - Das Aceton

Небольшая книга Кристиана Августа Беккера, вышедшая в петербургской серии Librarium Aureum в подсерии Opus Minus, принадлежит к числу тех изданий, которые на первый взгляд далеки от интересов богословского клуба, но при внимательном чтении оказываются поучительными именно для него. Перед нами первый русский перевод трактата, изданного в 1862 году в Мюльхаузене в Тюрингии под заглавием Der geheime Weingeist der Adepten (Тайный винный дух адептов) и переизданного в 1867 году уже под кратким и броским названием Das Aceton. Автор, окружной врач и тайный санитарный советник, кавалер прусских и русского орденов, был практикующим медиком провинциальной Германии, писавшим о холере и ее лечении водой, о минеральном магнетизме, об арнике и бузине как домашних средствах, о гомеопатии и о тайном средстве Парацельса против камня. Редакционное послесловие указывает 1798 год его рождения, хотя собственные слова автора о завещании «после своего семидесятилетия» в 1862 году и о чаемом семидесятипятилетии в 1867-м заставляют предполагать несколько более раннюю дату. Перевод выполнен Г. А. Борисовой по второму изданию, редактирован и прокомментирован Ю. Ф. Родиченковым и А. Тесман, снабжен послесловием Б. К. Двинянинова; в издании около ста двадцати подстрочных примечаний, переводы латинских фрагментов, репродукции титулов немецких и английских изданий и краткая библиография.

Интеллектуальный контекст книги определяется встречей двух эпох в медицине середины XIX века. С одной стороны, немецкая органическая химия переживала бурный подъем, ацетон был уже выделен, изучен и описан как индивидуальное вещество, а фармация превращалась в фабричное производство стандартных препаратов. С другой стороны, романтическая медицина, гомеопатия, месмеризм и возрождение интереса к Парацельсу еще сохраняли влияние на практикующих врачей, особенно в провинции. Беккер стоит ровно на этом стыке. Его главная проблема сформулирована в первом предисловии: система Парацельса как «абстракция ума» давно разобрана и раскритикована, а вот знание его лекарственных средств, «скрытое завесой алхимического языка», по-прежнему недоступно исследователю, хотя еще ван Гельмонт, отвергая систему, высоко ценил арканы. Задача автора состоит в том, чтобы прочитать алхимические рецепты как зашифрованные химические предписания, найти за условными именами реальные вещества, воспроизвести их в аптечной лаборатории и проверить у постели больного. Метод его аргументации поэтому тройственный: сравнительное чтение старых текстов, где одно темное место проясняется другим; лабораторное воспроизведение операций; клиническое наблюдение в форме историй болезни. Центральное открытие, к которому Беккер шел, по его словам, более двадцати лет, заключается в том, что знаменитый философский винный дух Раймунда Луллия, описанный у Иоганна Сегера Вейденфельда в сочинении «О тайнах адептов» (1684), есть не что иное, как ацетон, получаемый сухой перегонкой уксуснокислых солей. Отсюда, по убеждению автора, вытекает целая программа: «Тем самым лекарства адептов выступают в новом свете, а смутный характер трудов последних проясняется».

Оба предисловия задают личный и почти исповедальный тон. Беккер рассказывает, что изучение магнита в 1827 году привело его к Парацельсу, что покров тайны стал для него мощным побуждением к исследованию, что при поддержке фармацевтов Грегера и Клауэра он получил ряд средств, не включенных в фармакопею, в том числе «потогонное золото Потерия», которое считал специфическим средством от ревматизма сердца. Он трезво сознает, что при предвзятом отношении к алхимии не может рассчитывать на широкое участие коллег, и передает свой труд как завещание. Предисловие ко второму изданию, написанное после тяжелого паралича половины тела, благодарит милость Божью, продлившую жизнь, и выражает надежду встретить «тружеников на этом заброшенном поле», способных извлечь из него «давно схороненное сокровище». Во вступлении автор раскрывает ключ своего толкования. У Вейденфельда в рецепте менструума серикона Рипли сказано, что серикон есть красный свинец, который растворяют в уксусе, выпаривают до камеди и перегоняют, причем черный остаток в реторте, подожженный с одного конца, тлеет как фитиль и прокаливается в «самый прекрасный цитриновый цвет». Именно это описание стало для Беккера озарением: способность остатка тлеть выдала в нем продукт разложения уксуснокислой соли, а значит, и весь «философский дух» оказывался продуктом сухой перегонки ацетата свинца. Автор искренне удивляется, как древние химики могли столетиями работать с этим веществом, не понимая его природы, и объясняет их молчание страхом проклятия, наложенного на разгласителя тайны.

Глава о золотой тинктуре разворачивает эту гипотезу в историческом плане. Автор показывает, что алхимики ценили свой растворитель не меньше, а то и больше самого питьевого золота, называли его острейшим уксусом и подлинным жидким золотом философов, а целью работы считали радикальное растворение без коррозии, которое оживляет мертвое, по их представлениям, обыкновенное золото. Здесь же Беккер выступает апологетом алхимии вообще: ее дурная слава, по его мнению, порождена проделками «лживых лаборантов, мошенников и фантазеров», тогда как устремления Альберта Великого и Роджера Бэкона были вполне аналогичны современной химии. Он даже предлагает «перевести» три начала натурфилософии на язык новой химии, сопоставляя Меркурий с водородом, Серу с углеродом, а Соль с кислородом. Особенно важен для нас абзац о религиозном измерении алхимии. Химия, пришедшая на Запад от арабов, вызывала подозрение и ассоциировалась с колдовством, и, чтобы привлечь учеников, нужны были «серьезные соблазны»: «Как церковь гарантировала верующим вечное блаженство, так и алхимия обещала небесный рай на земле с помощью философского камня». Беккер добавляет, что алхимики «погрузились в религиозную мистику» и считали обладание камнем возможным лишь по особой Божьей милости и озарению. Глава завершается разбором рецептов Луллия и Рупесциссы, историей знаменитой сладкой эссенции сиротского дома в Галле, с ее ценами в талерах и полемикой о том, не есть ли она простая тинктура жженого сахара.

Следующие две короткие главы контрастны по жанру. Глава о лечении подагры начинается с восторженного свидетельства графа Марсчано, который, приложив «простой дух» к больной ноге, уверял, что боль «тотчас же совершенно отступила», и от радости пустился в пляс, а затем переходит к химии XIX века: ирландец Ченевикс выделил пироуксусный спирт, новая химия занялась им лишь аналитически, и «целительское искусство осталось ни с чем». Беккер вводит здесь собственное понятие ацетонола, то есть ацетона, содержащего два маслянистых спутника, которые выделяются при долгом дигерировании в тепле конского навоза; именно в этих маслах он видит лекарственную силу, а чистый фабричный ацетон называет ослабленным продуктом, бедным маслом. Глава «Элиас Артист» собирает пророчества Парацельса и псевдо-Парацельса о грядущем Илии-Художнике, который откроет сокрытое, и о золотом мире после истребления трети человечества. Беккер предлагает либеральное толкование: Илия есть не лицо, а эпоха общедоступной науки, и она уже началась с новой химии. Однако он приводит и теологический взгляд Рафаэля Эглина, который, опираясь на шестую и девятую главы Откровения, ожидал гибели трети людей, освобождения ангелов, связанных при Евфрате, обновления Церкви и обращения иудеев. Для читателя, внимательного к истории толкования Апокалипсиса, этот эпизод показателен: в нем видно, как алхимическая надежда на тайное знание сплавлялась с хилиастическими ожиданиями XVI–XVII веков.

Глава «Дух вина адептов» пересказывает путь Вейденфельда, который, по его признанию, долго бился над алкагестом Парацельса, понял, что под разными именами скрываются разные растворители, и, наконец, увидел их общую основу в луллиевом винном духе; он посвятил свою книгу Роберту Бойлю, первому человеку в химии, «который использовал открытый и ясный язык». Беккер находит у Потта описание безымянного маслянистого менструума и отождествляет его с тем же веществом. Неожиданно глава переходит в обширный экскурс о прусской фармации: от триумвирата Шталя, Бургаве и Гофмана к химическим фабрикам, спекуляции аптечными концессиями, указу 1842 года и его отмене под давлением аптекарей. Пафос экскурса ясен: врачи утратили знание своего «оружия», и единственный выход в том, чтобы самим вновь взяться за приготовление химических лекарств. Этот отрывок, далекий от алхимии, ценен как свидетельство о социальной истории медицины, включая жалобу на вавилонскую башню фармацевтической номенклатуры. Глава о приготовлении винного духа адептов излагает рецепты Луллия и Парисина по страницам Вейденфельда: многократные перегонки, циркуляции по шестьдесят дней, сублимат, «светлый, как бриллиант», квинтэссенция с ароматом, с которым «не сравнится ни один аромат в мире». Беккер честно отмечает противоречия между рецептами, а в разделе о летучей соли винного камня делает характерный вывод: поскольку поташ сам по себе не может стать летучим, полученное вещество есть иное соединение, «состав которой еще необходимо исследовать».

Кульминацией теоретической части служит «Разъяснение тайны винного духа адептов». Сопоставив указания Вейденфельда и Рипли о зловонном менструуме, содержащем горючую воду, девичье молоко и «кровь зеленого льва», Беккер выстраивает три довода: первоначальное вещество растворяется в уксусе и дает уксуснокислую соль, черный остаток тлеет, как свойственно ацетатам, а дистиллят горит, как винный спирт, и несет летучее масло, так что, по его словам, «становится совершенно ясно, что нас учат ничему иному, как приготовлению ацетона». Далее он излагает учение Вейденфельда о двух формах «духа», о его жирности, о минеральных менструумах, которые растворяют металлы и делают их летучими, и о главенстве Парацельса среди мастеров арканов. Следующий большой раздел описывает получение ацетона из восьми различных солей: цинка, свинца, меди, железа, сурьмы, калия, натрия и кальция. Исходная посылка здесь выражена прямо: как винный спирт химически одинаков, но различен «в техническом и физиологическом планах» в зависимости от сырья, так и ацетон различается по основанию соли. Раздел о свинце самый пространный и наполнен поэтическими формулами старых авторов о Вулкане, омывающем Феба, об аромате, превосходящем амбру и мускус. Раздел о меди интересен историей спора Цвельфера с Тахением о духе ярь-медянки, который Беккер считает решенным анализом Ченевикса, обнаружившим в нем примесь «горелого уксусного спирта». Самый современный по методу фрагмент книги посвящен опыту 1840 года, когда по распоряжению автора аптекарь Клауэр перегнал уксуснокислую соду, определил температуру кипения продукта и его удельный вес и описал реакции ацетона с солями ртути, меди, железа и золота.

Медицинская часть начинается с декларативной сдержанности: автор будто бы опускает «широко распространенные похвалы» алхимических сочинений и ограничивается наблюдениями Керкринга и Агриколы. Но и эти наблюдения состоят из чудесных исцелений от водянки, легочных язв, ядовитого укуса, гонореи, камней и чумных лихорадок, причем свинцовый Spiritus Saturni применялся даже в виде инъекций, а препарат на основе уксуснокислого калия и купоросного масла рекомендовался как особенно подходящий для детей. Подробно излагается история сурьмяной тинктуры Тедена, лейб-медика Фридриха Великого, якобы исцелявшей больных «при скрытом раке». Химики конца XVIII века показали, что сурьмы в ней нет, высмеяли ее как раствор ацетата калия в спирте, полученный «способом долгого истязания», и добились ее изъятия из аптек. Реакция Беккера раскрывает всю логику его труда: «Насколько несомненными были медицинские эффекты, настолько сомнительными были взгляды химиков на природу этого средства». Химическая критика, иначе говоря, не опровергает для него лечебную славу, а лишь показывает, что химия еще не доросла до ее объяснения.

Личные наблюдения автора за двадцать с лишним лет составляют самую живую и вместе с тем самую тревожную часть книги. С 1840 года Беккер назначал свой spiritus aceti oleosus больным гриппом, чахоткой, истерией, ревматизмом, невралгией. Главным наблюдаемым эффектом оказалось отвратительное зловоние мочи и стула, и автор откровенно сообщает, как этим пользовался: «Все больные были совершенно поражены этими проявлениями, но верили или легко поддавались уговорам, что из крови выводятся очень вредные испорченные вещества, в интересах наблюдения я не считал целесообразным объяснять детали». Случаи улучшения сменяются случаями ухудшения: молодая повариха видит фигуру человека в плаще без головы, у подагрика воспаление распространяется на новые суставы, и лекарство отменяют как слишком возбуждающее. Опыт с чистым фабричным ацетоном у семидесятипятилетней пациентки в 1862 году дает лишь зловонный стул, а после добавления к лечению настойки рвотного ореха больная проснулась «как парализована», однако лечение было продолжено; выздоравливать она начала, когда отказалась от лекарств и решила ждать «улучшения от хорошей погоды». Беккер делает из этого вывод не о сомнительности самого подхода, а о том, что лечебная сила заключена в эфирном масле. Девять историй применения «антиперетона» Потерия строятся так же: улучшения отмечаются как успех средства, ухудшения как исключение, а сам автор признает, что часто использовал средство, «не делая особых заметок о нем». Особенно поучителен эпизод с анализом этого лекарства, выполненным по поручению Беккера аптекарями Кайзером и Грегером в 1860–1862 годах: в нем нашли железо, хлор, серную кислоту и аммиак, но не нашли сурьмы, которая значилась в самом рецепте Кверцетана. Книга обрывается описанием опытов со смесями ацетона и кислот, которые автор выдерживал по шесть недель, а затем пробовал на вкус в разведении, отмечая горечь, жжение и «ощущение тепла в сердце». Общего заключения в трактате нет.

Послесловие редакции излагает историю перевода, перечисляет другие сочинения Беккера и содержит необходимое предупреждение: редакция категорически не рекомендует применять изложенные рецепты и предлагает относиться к книге с историко-культурологической точки зрения. Однако следующий абзац неожиданно меняет оптику: «в алхимии практическая часть отображает духовную природу, этот текст не является исключением, а значит, его рецепты имеют и иносказательное прочтение». Послесловие завершается пожеланием «полезных открытий на золотом пути алхимического познания себя и Природы». Здесь проявляется общее направление серии, которая, по собственной аннотации, публикует источники «западного эзотеризма» по астрологии, алхимии, теургии, магии и каббале и адресована в том числе практикам.

Наибольшую пользу книга принесет историкам химии, медицины и фармации, которые найдут в ней редкий для русского читателя документ позднего парацельсианства и ятрохимии XIX века, а также свидетельство о том, как провинциальный врач эпохи Либиха пытался соединить новую аналитическую химию с наследием адептов. Исследователям западного эзотеризма она покажет механизм рецепции алхимических текстов в позитивистскую эпоху, когда тайна уже не мыслится как духовная, но еще сохраняет обаяние запретного знания. Студентам богословия и пастырям книга может пригодиться как материал для понимания того, как алхимия заимствовала язык благодати, откровения и эсхатологии, и как в XVI–XVII веках толкование Апокалипсиса соединялось с ожиданием научно-мистического «Илии». Мирянам, ищущим в подобных книгах сокрытой мудрости или народных средств, этот труд адресовать нельзя без серьезного сопровождения: его рецепты, связанные со свинцом, сурьмой и медью, опасны, а клинические рассказы легко принять за доказательство.

Достоинства книги и издания заслуживают признания. Беккер пишет ясно, без мистической выспренности, и в этом смысле сам является демифологизатором алхимии: его цель состоит в том, чтобы превратить тайный язык в химические факты, и местами ему это удается. Исторически сухая перегонка уксуснокислого свинца действительно была одним из старых путей получения ацетона, так что его догадка о части рецептов Вейденфельда и Рипли небезосновательна. Ценны его честность в изложении неудач, подробные прописи и даты, данные лабораторного опыта 1840 года, экскурс о прусских аптеках и жалоба на разрыв между врачом и фармацевтом, которая звучит удивительно современно. Издание отличается добросовестным аппаратом: переводчики и редакторы дают переводы латинских мест, справки о десятках забытых химиков и врачей, уточняют ошибки автора, например указывают, что Раймунд Луллий алхимиком не был, что трактат о врачебной тинктуре Парацельсу не принадлежит, а сочинения Эглина помещены в другой том Theatrum Chemicum. Предостережение редакции о недопустимости практического применения сформулировано недвусмысленно.

Критический анализ, однако, неизбежно оказывается суровым. С научной точки зрения центральная посылка Беккера неверна: ацетон есть одно вещество, и различия между продуктами перегонки разных солей определяются не физиологической природой ацетона, а примесями, продуктами пиролиза и осмоления. Именно этим примесям, «маслам», автор приписывает лечебную силу, а наблюдаемое им при долгом стоянии с кислотами потемнение и появление рубиново-красного масла вполне объяснимо обычной конденсацией и окислением, а не созреванием квинтэссенции. Отождествление всех рецептов философского винного духа с ацетоном держится на допущении, что все противоречия источников являются намеренным сокрытием; такое допущение делает гипотезу неопровержимой, а значит, научно бесплодной. Клинические наблюдения не выдерживают никакой современной критики: в них нет сравнения, учета естественного течения болезни, разделения действия нескольких одновременно назначенных средств, а выборка заведомо пристрастна. Сам автор показывает, что нередко лекарство вредило, и что пациентка выздоровела после отказа от него, но не делает из этого надлежащих выводов. Есть и внутренние противоречия: обезвоживание ацетона хлористым кальцием он то осуждает, то сам применяет в опыте с ацетатом натрия. Поэтому необходимо сказать прямо: никакие рецепты и дозировки этой книги не имеют медицинской ценности и не должны применяться ни в каком виде, ни внутрь, ни наружно, ни в разведениях; соединения свинца и сурьмы ядовиты, а сам ацетон угнетает нервную систему.

Не менее важно этическое измерение, о котором издание молчит. Сознательное введение больных в заблуждение «в интересах наблюдения», объяснение зловония выходящими ядами для успокоения, продолжение экспериментального лечения пожилой женщины после эпизода, похожего на тяжелое отравление, свидетельствуют о той медицинской культуре, против которой впоследствии и были выработаны принципы информированного согласия. Для христианского читателя здесь звучит и библейская тема правдивости: ложь во благо пациента и ради наблюдения противоречит заповеди о верности слова, а врач, который ставит интерес опыта выше блага ближнего, нарушает и самый древний принцип медицинской этики. К слабостям издания следует отнести и отдельные погрешности комментария. Так, Иоанн Рупесцисса назван каталонским алхимиком, тогда как Жан де Рокташад был французским монахом-францисканцем, известным не только трактатом о квинтэссенции, но и апокалиптическими пророчествами, что, кстати, было бы уместно отметить в связи с главой об Илии-Художнике. Не хватает вступительной статьи, которая объяснила бы читателю место книги в истории химии ацетона и в истории немецкой медицины, а также указала бы, что предлагаемые автором толкования не являются признанными. Наконец, призыв послесловия видеть в рецептах «иносказательное прочтение» и путь алхимического познания себя противоречит самому Беккеру, который стремился как раз освободить алхимические тексты от иносказаний; эзотерическая рамка серии здесь накладывается на трактат, ей по духу чуждый.

Христианская оценка алхимии как духовной традиции, к которой подталкивает и сам автор, и издатели, не требует ни демонизации истории химии, ни пренебрежения ею. Исследование творения есть законное призвание человека, и Писание говорит, что дела Господни «вожделенны для всех, любящих оные». Многие средневековые естествоиспытатели, упомянутые Беккером, были клириками, и Церковь осуждала не изучение природы как таковое, а обман, подделку металлов и связь с магией. Но герметизм, на котором выросла алхимическая мистика, предлагал иное: спасение через тайное знание, доступное посвященным, преображение материи и человека силой искусства, «золотой мир» без Креста и покаяния. Сам Беккер точно уловил эту подмену, сопоставив обещание Церкви о вечном блаженстве с алхимическим обещанием небесного рая на земле. Философский камень, сулящий здоровье, долголетие и богатство, оказывается секулярным образом спасения, а ожидание Элиаса Артиста превращает библейскую эсхатологию в историю научного прогресса. Евангелие, напротив, не скрывает тайны от простых, а открывает ее «младенцам» и возвещает спасение не как результат искусства адептов, но как дар благодати во Христе. В этом смысле трактат Беккера полезен богословскому клубу как пример того, как легко научное любопытство, соединенное с жаждой тайны, перерастает в веру в чудесные средства, и как важно отделять подлинную историю науки от эзотерических притязаний, которыми ее облекают издатели.

Итог можно сформулировать так. «Ацетон» Беккера является ценным историческим документом о позднем парацельсианстве и медицине XIX века, добросовестно переведенным и откомментированным, но лишенным научной и тем более терапевтической ценности. Его стоит читать как свидетельство эпохи, как материал для истории химии и как поучительный пример того, к каким заблуждениям приводит вера в древнюю тайну, а не как руководство к действию или путь «алхимического познания». Именно с такой трезвой дистанции книга может стать полезной для участников богословского клуба, интересующихся тем, как в культуре Нового времени переплетались наука, медицина, эзотерика и христианская надежда.