Беккер - Мифы Древнего мира

Книга, выпущенная издательством «Юрайт» в 2019 году в серии «Антология мысли» под заглавием «Мифы Древнего мира», с первых страниц ставит читателя перед загадкой, которую стоит разрешить прежде, чем говорить о содержании. На обложке значится имя Карла Фридриха Беккера (1777–1806), немецкого историка и педагога, автора знаменитой в XIX веке «Беккеровской всемирной истории», а переводчиком указан Николай Иванович Греч (1787–1867), один из самых плодовитых литераторов николаевской эпохи. Издательская аннотация обещает, что «весь знаменательный путь Древнего мира — от библейского Моисея до падения Римской Империи в V веке н. э.» прослеживается в «капитальном труде» немецкого историка, «написанном в конце XIX века». Между этими сведениями зияет очевидный разрыв: человек, скончавшийся в 1806 году, не мог написать книгу в конце столетия, а переводчик, умерший в 1867 году, не мог переводить страницы, где упоминаются раскопки Шлимана 1876–1877 годов, суждения Моммзена и Ине о Ганнибале, оценки Друманна о Цезаре и египтологические описания Масперо. Внимательное чтение показывает, что перед нами не авторский текст Беккера в собственном смысле, а одна из поздних переработок его всемирной истории, которая после смерти автора десятилетиями дополнялась и обновлялась немецкими редакторами, а затем бытовала в русских переложениях. Издание 2019 года не объясняет, какую именно редакцию оно воспроизводит, и не сопровождается ни предисловием, ни комментарием, ни указателем. Уже это определяет жанр рецензии: речь пойдёт не столько о сочинении одного автора, сколько о памятнике коллективной гимназической историографии XIX столетия, переизданном в наши дни как учебное и просветительское чтение.

Не менее обманчиво и заглавие. «Мифами» в строгом смысле в книге занято, быть может, несколько десятков страниц из почти шестисот: космогонии Гомера и Гесиода, героические сказания о Геракле, Тесее, аргонавтах, пересказы «Илиады» и «Одиссеи», легенды царского Рима. Всё остальное представляет собой последовательную политическую, военную и отчасти культурную историю древности от первобытных преданий до низложения Ромула Августула в 476 году. Возможно, издатель хотел подчеркнуть повествовательный, сказительный характер изложения, в котором исторический факт, анекдот Геродота и предание Ливия стоят рядом и рассказываются одним и тем же тоном; но читатель, рассчитывающий на сборник мифологических сюжетов, будет разочарован, а читатель, ищущий вводный курс древней истории, может пройти мимо книги, не догадавшись о её содержании. Для участников богословского клуба существенно и то, что в книге представлен не просто светский очерк античности, а такая всемирная история, в которой священная история Израиля органически встроена в историю Древнего Востока, а завершается повествование главами «Иудеи. Иисус Христос» и «Христианство до четвертого столетия». Иначе говоря, книга воспроизводит ту модель исторического образования, которая господствовала в европейских гимназиях XIX века: Библия служит одним из источников, а Рождество Христово является осью летосчисления и смысловым центром рассказа.

Интеллектуальный контекст этой модели легко узнаваем. Перед нами наследие позднего Просвещения, соединённое с протестантской культурной религиозностью и либеральным идеалом гражданской свободы. История понимается как наставница жизни, и главный её материал составляют нравственные примеры: образцовые законодатели и полководцы, тираны и демагоги, народы, возвысившиеся благодаря добродетели и погибшие от роскоши и изнеженности. Метод аргументации подчинён этой цели. Автор и его редакторы почти не анализируют источники в современном смысле слова, а пересказывают их, нередко целыми страницами, следуя за Библией, Геродотом, Диодором, Гомером, Плутархом, Ливием, Полибием, Саллюстием, Тацитом и Иосифом Флавием. Аналитический голос звучит в коротких обобщающих суждениях, обычно нравственного или политического свойства, а изредка в источниковедческих оговорках, когда текст признаёт, что та или иная история изукрашена в легенде вымыслом. Главная задача, которую ставит перед собой книга, состоит в том, чтобы дать юному и широкому читателю связную, запоминающуюся и нравственно осмысленную картину древнего мира, где каждая эпоха что-то готовит для следующей. Для богословского читателя самое интересное заключено в том, как в этой картине сосуществуют два регистра: благочестивый пересказ священной истории с провиденциальным языком и трезвая, порой подчёркнуто рационалистическая интерпретация тех же событий в категориях политической целесообразности.

Этот двойной регистр задан уже в открывающих главах о «первобытных временах». Повествование начинается с Бытия 1–11, которые названы самыми древними преданиями о происхождении рода человеческого и сознательно поставлены вне рамок истории, но изложены с уважением и полнотой: шесть дней творения, Адам и Ева, Эдем, грехопадение, Каин и Авель, потоп, Вавилонская башня. Грехопадение передано одной скупой фразой о том, что в мире появились несчастья, влечение ко злу и смерть, а Каин и Авель истолкованы культурно-антропологически как два образа жизни, кочевой и земледельческий. О потопе сказано, что он подтверждается геологическими исследованиями и находками окаменелостей, что выдаёт донаучный дилювиализм начала XIX века. Однако самое ценное в этих главах — принципиальное противопоставление библейского и языческого понимания происхождения мира, с которого начинается раздел о греческих преданиях: «По представлениям евреев, происхождение мира, как мы видели, является действием творческой силы Бога. Иначе представляется оно у греков, изображающих его скорее как событие случайное, независимое от воли всемогущего божества». В этом коротком суждении заключена целая апологетическая программа, восходящая к раннехристианской полемике с языческой космогонией: творение по воле и слову Бога противостоит миру, возникающему из Хаоса или Океана как бы сам собой. Дальнейшее изложение греческих мифов о Гее, Уране, Кроносе, Прометее и Девкалионовом потопе подчинено натуралистическому ключу: битва богов толкуется как память о геологических переворотах, а вой Тифона объясняет ветры. Параллель Девкалиона и Ноя названа прямо, но без вывода о соотношении преданий.

Египетские главы во многом опираются на обширную цитату из Масперо о Ниле и на рассказы Геродота и Диодора. Читатель найдёт здесь Манефона и «длинную» хронологию с Менесом около 3890 года, пирамиды, мумификацию, гиксосов, Рамсеса и даже целиком пересказанную сказку о воре в сокровищнице Рампсинита. Религия египтян описана как своеобразный скрытый монотеизм, распадающийся в многобожие: высшее божество непостижимо и едино, но «создает свои собственные члены, которые сами суть боги». Это наблюдение принадлежит к числу классических тем сравнительного религиоведения XIX века и может стать поводом для разговора о том, как апостол Павел в Послании к Римлянам описывает подмену славы нетленного Бога образами тварей. Далее следуют главы о финикийцах, вавилонянах и ассирийцах, где халдейские сказания о потопе и смешении языков признаются «почти слово в слово» согласными с Бытием, а религия Халдеи характеризуется как поклонение светилам, выродившееся в астрологию.

Центр первой части книги, безусловно, составляет история Израиля, изложенная с редкой для светского учебника подробностью. Главы о Моисее, Иисусе Навине, судьях, единой монархии, разделении царства и падении Израиля и Иудеи занимают значительный объём и следуют библейскому тексту, сохраняя его провиденциальный язык: Иосиф возвышается в Египте «по неисповедимому предопределению Божию», Ахава постигает «суд Божий», Иезавель гибнет, как предрёк Илия. Исход отнесён ко времени Менептаха, около 1320 года до Р. Х., а угнетение уверенно датировано правлением Сети I и Рамсеса II. Закон Моисея разделён на нравственную часть, «церковный устав» и гражданское законодательство, что близко к традиционному протестантскому делению закона. Ключевой тезис главы о Моисее звучит так: «Основная идея Моисеева законодательства заключалась в том, что Иегова, Бог, создавший небо и землю и освободивший своею мощью из плена народ Израиля, остается и на будущее время его богом, царем и правителем. Следовательно, над израильтянами будет властвовать не кто-либо из людей, а единственно закон — само слово Божие». Теократия здесь понята не как власть жречества, а как власть Слова, и в этом автор схватывает подлинную суть синайского завета точнее многих позднейших популяризаторов. Сочувственно истолкованы субботний и юбилейный годы, в которых автор видит гарантию права собственности и личной свободы, а также забота закона о бедных, вдовах, рабах и даже о животных.

Вместе с тем именно здесь отчётливо проявляется рационализирующая тенденция книги. Моисей предстаёт законодателем-стратегом, который сознательно строит аграрное государство без торговли ради сохранения чистоты единобожия и проводит границы Ханаана так, чтобы народ не соблазнялся мореплаванием; пищевые постановления, по словам книги, основаны «отчасти на гигиенических соображениях»; запрет умножать коней превращён в утилитарный расчёт полководца. Эпизод с золотым тельцом драматизирован внебиблейскими психологическими подробностями о том, как Аарон надеялся на жадность народа и пытался дать идолу имя Иеговы, причём всё это подано как факт. Строй эпохи судей назван теократическим республиканским устройством, не допускавшим верховного вождя, а требование царя расценено как отпадение от теократического принципа. Сами судьи и цари описаны трезво, без идеализации: Гедеон сооружает ефод, ставший идолом, Иеффай начинает с разбоя и назван безрассудным отцом, а исход его обета понят буквально, без упоминания давней экзегетической дискуссии; Давид назван властолюбивым государем, при котором в Израиле проявился «азиатский дух» правления. Учение о пророчестве при этом высокое: пророки «в собственном смысле», в отличие от членов пророческих школ, говорили не от себя, но их устами «вещал сам Бог». Тельцы Иеровоама точно поняты как искажённое изображение Иеговы, а не как прямое язычество, что свидетельствует о внимательном чтении Третьей книги Царств.

Финал израильской истории в первой части особенно показателен для оценки всей книги. Рассказав о падении Иерусалима, о пророке Иеремии, оставшемся с народом, и о пророках плена, возвещавших будущего владыку из рода Давида, автор подытоживает: «Эта идея, представлявшаяся в народном сознании в образе будущего Мессии, осуществилась гораздо позже и в ином смысле». Фраза построена так, что её можно прочесть и как сдержанное христианское исповедание исполнения пророчеств во Христе, и как секулярную констатацию трансформации национальной надежды. Эта двусмысленность сопровождает книгу до конца. Показательно и то, что возвращение иудеев из плена объяснено исключительно политическим расчётом Кира, которому нужен был преданный народ на границе с Египтом; о пророчестве Исаии, называющего Кира по имени, о книгах Ездры, Неемии и Даниила не сказано ни слова, а падение Вавилона рассказано по Геродоту без пятой главы Даниила, хотя Валтасар упомянут.

Далее книга переходит к «арийцам», и здесь читатель встречает целую галерею сравнительного религиоведения: зороастрийский дуализм Ормузда и Аримана с развитой эсхатологией суда, моста Чинват и воскресения мёртвых, ведийский брахманизм с кастовой системой и учением о переселении душ, буддизм, представленный как гуманистическая реформа сострадания и равенства. Автор особенно настаивает на том, что брахманская религия, обращая человека к загробному, лишала его энергии и самостоятельности суждения; эта критика «потусторонности» очень характерна для протестантско-либеральной мысли XIX века и может быть спроецирована на христианскую аскетику, что даёт материал для размышления. Главы о Персии почти целиком составлены из геродотовских новелл о детстве Кира, о Крезе и Солоне, о взятии Вавилона и гибели Кира у массагетов, причём рассказчик местами усваивает языческую перспективу источника, называя Креза добродетельным и любимым богами человеком, спасённым дождём Аполлона. Греческая первоначальная история с пеласгами, восточными переселенцами, героическим периодом и обширными «Сценами из „Илиады“» и «Сценами из „Одиссеи“» завершает первую треть книги и подводит к реформам Ликурга, где спартанский строй описан со смесью восхищения дисциплиной и ужаса перед его бесчеловечностью.

Вторая часть книги посвящена архаической и классической Греции, царскому Риму и Персидской державе. Мессенские войны, Солон, Писистрат, Дельфийский оракул и общегреческие игры, реформы Клисфена, Ионийское восстание, Марафон, Фермопилы, Саламин, Платеи, величие Афин при Перикле и Пелопоннесская война изложены живо и подробно, с речами и крылатыми словами. Идеал книги — умеренный строй Солона, давшего афинянам законы не лучшие сами по себе, а лучшие из тех, которые они могли принять; демократия ценится, но постоянно оказывается под угрозой вырождения в охлократию. Глава о духовной жизни греков содержит несколько суждений, ценных для богословского читателя: греческие боги определены как существа, наделённые страстями в большей мере, чем люди, а не как нравственно совершенные существа, в первенстве Зевса усмотрен «намёк на понятие о единобожии», а Элевсинские мистерии поняты как прообраз бессмертия души через образ умирающего и возрождающегося зерна. Здесь слышен отзвук классической апологетической идеи евангельского приуготовления, хотя автор её не развивает и не различает платонизирующего бессмертия души и библейского воскресения тела. Дельфийский оракул объяснён испарениями пещеры, исступлением пифии и продажностью жрецов, а религия Нумы Помпилия представлена как сознательно употреблённое средство умиротворения одичавших от войн римлян. Персидская монархия Дария описана основательно, с сатрапиями, царской дорогой, Бехистунской надписью и образом царя как земного олицетворения бога Ормузда, однако библейские параллели, которые здесь напрашиваются сами собой, полностью отсутствуют: ни Дарий как покровитель восстановления Храма, ни Ксеркс как Артаксеркс Книги Есфирь, ни Артаксеркс I как покровитель Ездры и Неемии в книге не появляются.

Третья часть открывается обзором греческой мысли и самым «богословским» из греческих разделов — главой о Сократе. Сократ изображён почти агиографически, как праведник, ведомый внутренним голосом, противостоящий софистам и спокойно принимающий смерть; приведены обширные выдержки из «Апологии», завершающиеся словами о том, что чья доля лучше, ведомо одному Богу. Вместе с тем автор трезво отмечает ограниченность сократовского интеллектуализма: высшее знание не влечёт за собой нравственного совершенства, в чём Сократ убедился на примере Алкивиада и Крития. Это наблюдение, не сформулированное богословски, по существу совпадает с апостольской мыслью о том, что корень зла лежит не в незнании, а в воле. О Платоне сказано, что по своим воззрениям на Бога, душу и её бессмертие он «приближается к христианству», и это единственное до глав о Христе прямое упоминание христианства, остающееся, впрочем, необоснованным, поскольку учение о предсуществовании души и припоминании с христианской антропологией несовместимо. Далее следуют «Анабасис» Ксенофонта, спартанская и фиванская гегемонии, Филипп Македонский и Демосфен, подробная история Александра, которого книга провозглашает величайшим героем истории, несмотря на перечень его убийств, и эллинистические царства. Особого внимания заслуживает глава о Селевкидах, где кратко, но с явным сочувствием изложена история Маккавеев: осквернение жертвенника, восстание Матафии «за дело Иеговы», подвиги Иуды Маккавея, хасмонейские первосвященники и цари, жестокость Александра Янная. Удивительно при этом, что в подробном рассказе об Александрийском Мусейоне и библиотеке при Птолемеях нет ни слова о переводе Семидесяти, хотя для истории Библии это событие той же эпохи и того же двора важнее всех филологических достижений александрийцев.

Римская республиканская история, начатая в третьей части и продолженная в четвёртой, составляет самую объёмную и, пожалуй, самую удачную часть книги. Изгнание Тарквиниев, сословная борьба, трибунат, децемвиры, законы Лициния, Самнитские войны и война с Пирром изложены ясно, причём здесь текст неожиданно становится источниковедчески осторожным: со ссылкой на «новейшую критику» он относит к области мифа историю Тарквиниев, Кориолана, гусей Капитолия и многие другие легенды. Чрезвычайно метка характеристика римской религиозности, утилитарной и чуждой внутреннему благочестию: «Вся их религиозность проистекала из основного понятия о полезности и основывалась на холодном расчете». Римская религия предстаёт как система договорных отношений с богами, как инструмент в руках магистратов, обладающих правом ауспиций, и именно поэтому, по словам книги, она не могла облагородить характер народа. Для читателя Нового Завета это замечание открывает ценную перспективу: апостольская проповедь благодати звучала в мире, привыкшем к религии взаимной выгоды. Девоция Деция Муса, обрекающего себя подземным богам ради победы, описана как искупительная жертва, ниспосланная небом, и этот эпизод напрашивается на сопоставление с крестной жертвой Христа, принесённой не ради военной победы и не по закону взаимной выгоды, а по любви Отца, хотя сам текст такого сопоставления не делает.

Четвёртая часть охватывает Пунические войны, завоевание Македонии, Греции и Испании, кризис республики от Гракхов до Цезаря и начало второго триумвирата. Здесь книга обнаруживает, быть может, самую неожиданную для учебника XIX века черту: резкую и последовательную критику римского империализма. Захват Сардинии назван возмутительным, провозглашение «свободы Греции» Фламинином — политической комедией, уничтожение Карфагена, Коринфа и Нуманции, расправы в Испании и Эпире описаны с нескрываемым негодованием, а римская политика в целом представлена как система ослабления соседей под маской покровительства. Одновременно проводится классическая схема Саллюстия и Ливия: Рим возвысился гражданской добродетелью и погиб от роскоши, корыстолюбия, ввоза восточных культов и награбленных богатств. Иудея появляется в этой части дважды. В главе об Антиохе Епифане читатель напрасно будет искать гонение 167 года и «мерзость запустения», столь важные для толкования книги Даниила: Антиох показан лишь как царь, униженный римским послом, очертившим вокруг него круг на песке. Зато рассказ о Помпее в Иерусалиме передаёт осаду Храмовой горы, убийство священников у алтарей и вход полководца во Святое Святых, «благочестивыми иудеями» воспринятый со страхом и ужасом; фарисеи при этом охарактеризованы как приверженцы «истинной веры и старинного закона», а саддукеи как свободомыслящие. Историософия четвёртой части завершается почти провиденциалистским оправданием монархии: республика соответствовала временам простоты и самоотверженности, а когда добродетели исчезли, государство потребовало исцеления в образе единовластия, и Цезарь, величайший из всех римлян, предстаёт тем врачом, которого, по словам Плутарха, послали боги.

Пятая, завершающая часть книги доводит повествование от проскрипций второго триумвирата до падения Западной империи и содержит две главы, ради которых книгу прежде всего стоит прочесть в богословском клубе. Глава «Иудеи. Иисус Христос», занимающая лишь около полутора страниц, начинается с политической истории Антипатра и Ирода, правление которого описано как внешне блестящее и внутренне кровавое, а затем переходит к главному: «Еще в правление Ирода родился Иисус Христос. Настало время, то есть наступили те условия, при которых Мессия должен был явиться в мир». За этими словами следует развёрнутая схема полноты времён, явно восходящая к апостольской формуле Послания к Галатам и к историософии Евсевия: язычество достигло апогея в науке и искусстве, Рим стал всемирным государством, но религия и нравственность глубоко пали, языческие боги перестали удовлетворять лучшие умы, мистерии принесли лишь разочарование, и всё человечество охватило страстное ожидание Спасителя. Иудеи, ожидавшие земного вождя, «второго Давида», не смогли вместить таинства вочеловечения Сына Божия, а «гордые демагоги» не захотели признать Мессию в сыне бедного плотника. Учение Христа изложено как призыв к нравственному обновлению через покаяние, веру и любовь к ближнему вместо внешнего исполнения закона; чудеса поняты как проявления сострадания; процесс у Пилата передан с римской юридической точки зрения как казнь по обвинению в мятеже. Завершается глава исповеданием, что воскресением и вознесением, «согласно Св. Писанию», подтвердилось, что Он воистину Сын Божий, и что преобразившийся Иисус дал ученикам силу проповедовать Евангелие всем народам.

Последующие главы об императорах вплетают историю Церкви в политическое повествование лишь эпизодически. Нерон прямо назван поджигателем Рима, прибегшим к «дьявольскому средству» обвинения христиан, упомянуты христиане, горевшие, точно живые факелы, в садах Нерона, и мученичество Петра и Павла «по преданию»; при Домициане апостол Иоанн сослан на Патмос, где пишет Апокалипсис, что соответствует традиционной поздней датировке книги, важной для эсхатологически ориентированного читателя. Разрушение Иерусалима Титом рассказано подробно, по Иосифу Флавию, с голодом, распятиями, пожаром Храма и сотнями тысяч погибших, восстание Бар-Кохбы с его опорой на пророчество о звезде от Иакова завершает иудейскую государственность. Солдатские императоры третьего века, тетрархия Диоклетиана и восхождение Константина изложены быстро, причём видение креста с надписью «Сим знамением победишь» подано как бесспорный факт, а Миланский эдикт истолкован как решение вопроса о том, «какая религия будет отныне государственной». Оценка Константина в целом апологетична, однако в главе «Христианство до четвертого столетия» прозвучала фраза, свидетельствующая о трезвости взгляда: «Со своею политической прозорливостью Константин осознавал, какой могущественной опорой престола может стать духовенство».

Сама эта глава представляет собой небольшой, но насыщенный очерк ранней церковной истории. Христианство распространяется прежде всего среди униженных и бедных, особенно благодаря женщинам, которых новое учение возвысило, впервые придав браку высокое освящение. Причины гонений объяснены политически: римская терпимость кончалась там, где отвергались римские боги и культ императора, и потому «лучшие императоры» действовали вполне последовательно. Развёрнуто процитирована переписка Плиния Младшего с Траяном, подлинный первоисточник для понимания юридической природы гонений, названы Игнатий, Симеон Иерусалимский, Поликарп, Перпетуя и Фелицитата, приведены слова Тертуллиана о крови мучеников как семени Церкви. Затем изложено устройство Церкви с епископами и патриархами, причём особо отмечено, что первенство римских епископов утвердилось лишь при Льве I и Григории I, что вполне созвучно протестантскому чтению церковной истории. Обещанный обзор богословских споров первых четырёх веков сведён к краткому перечню ересей и к арианскому спору с Никейским собором; глава завершается историей монашества от Павла Фивейского и Антония до Бенедикта. Рассказ о Юлиане Отступнике примечателен честным признанием того, что лицемерие, вражда и убийства при христианском дворе внушили будущему императору отвращение к вере. Эпоха Феодосия описана с сожалением о том, что преследуемые христиане превратились в преследователей, но и с уважением к епископу Амвросию, перед приговором которого император склонился в покаянии. Последние главы о гуннах, вестготах, вандалах и Аттиле доводят повествование до Одоакра, а Августин упомянут лишь однажды, как епископ, умерший при осаде Гиппона.

Кому и какую пользу может принести эта книга? Прежде всего следует учесть, что издание «Юрайта» помещено в учебно-просветительскую рамку: в издательском приложении книга соседствует с изданиями по дисциплине «История Древнего мира», с трудами по религиоведению, истории папства и происхождению христианства, а аннотация адресует её широкому кругу читателей. Для студента-историка она может служить разве что памятником историографии, демонстрирующим, как понимали древность в европейских гимназиях позапрошлого века, но никак не современным учебником. Для мирянина и для старшеклассника, в том числе в христианской школе, книга способна стать увлекательным введением в культурный канон древности: живое изложение, обилие речей, крылатых слов и анекдотов делает её чтением, которое удерживает внимание, а сама композиция приучает видеть библейскую историю в синхронии с Египтом, Ассирией, Вавилоном, Персией, Грецией и Римом. Пастырю и проповеднику книга даст обширный запас иллюстраций, от смерти Сократа и девоции Деция до переписки Плиния с Траяном, покаяния Феодосия и предсмертных слов Юлиана, но с обязательной проверкой каждого факта. Студенту богословия она будет полезна прежде всего как материал для размышления о том, как библейская история и история Церкви излагались в рамках культурного протестантизма XIX века, где ортодоксальные формулы сочетаются с моралистической христологией и политическим объяснением религиозных явлений. Наконец, преподавателю межзаветного периода и истории ранней Церкви книга предложит удобные, хотя и неполные очерки Маккавейской эпохи, римского завоевания Иудеи, Иудейской войны и гонений.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают признания. Прежде всего это сам жанр всемирной истории, в которой история Израиля не выведена за скобки как «религиозная», а показана частью древневосточной истории: синхронизмы с Тиглатпаласаром, Шабакой, Тахаркой, Навуходоносором, Набонидом и Киром помогают читателю Библии увидеть, что пророки обращались к народу, жившему в гуще большой политики. Ценно ясное различение творения по воле Бога и языческих космогоний, глубокое понимание теократии как власти Слова, сочувственное изложение социального законодательства Моисея, трезвое, без идеализации, изображение судей и царей, высокое учение о пророческом вдохновении. В греческих и римских главах книга даёт материал, который прямо работает на понимание Нового Завета: Ареопаг, мистерии, оракулы, обожествление правителей, утилитарная римская религия, эпикурейцы и стоики. Достойна уважения нравственная чуткость изложения: книга не прощает жестокости ни грекам, ни римлянам, осуждает человеческие жертвоприношения, расправы над пленными, вероломство римской дипломатии. Важно и то, что в завершении всемирной истории стоит Христос, а летосчисление «до» и «после» Рождества Христова оказывается не формальностью, а смысловой структурой книги; схема полноты времён при всех оговорках остаётся сильным историософским тезисом, в котором Рождество осмыслено как ответ на исчерпанность языческого мира. Наконец, трезвые суждения о политическом расчёте Константина, о соблазне союза престола и алтаря, о позднем происхождении римского примата и о вине христиан в отступничестве Юлиана дают ценный материал для разговора о Церкви и государстве.

Однако критических замечаний к книге и особенно к её изданию 2019 года накопилось немало. Первое из них касается научной устарелости. Утверждение, что потоп подтверждается геологией, отнесение египтян к «белой расе», помещение прародины ариев в Тибете, выведение цыган из индийских парий, «длинная» египетская хронология, идентификация Рамсеса III с геродотовским Рампсинитом, фантастические цифры войск Ксеркса или карфагенян некритически воспроизводят науку XIX века. Сама по себе устарелость не порок для памятника историографии, но издание, предлагаемое как учебное чтение, обязано было бы снабдить её хотя бы минимальным комментарием. Второе замечание касается множества фактических ошибок и редакционных небрежностей. Дешифровка иероглифов отнесена к 1812 году вместо 1822-го, падение Ниневии датировано 625 годом, Фермопилы и Саламин — 481-м, Коринфская война помещена в 397–396 годы, на Левктрах гибнет Сфодрий вместо Клеомброта, Птолемеи и македонские Филиппы перенумерованы с ошибками, Сагунт оказывается «почти на месте современного Мадрида», Ирод правит с 30 года до Р. Х. по 6 год после, а вместо Самарии в тексте значится Иссахария. Некоторые ошибки откровенно анекдотичны: Александр оставляет индийского царя Пора владеть царством «под контролем Рима». Множество искажений имён вроде «Тасмонеев» вместо Асмонеев, «Клисфера» вместо Клисфена или «Беррес» вместо Верреса заставляют предположить, что текст набран по распознанной копии старого издания без серьёзной вычитки. Для издательства, позиционирующего свою продукцию как учебную, такая небрежность труднообъяснима.

Источниковедческая непоследовательность составляет третью проблему. Римские легенды о Регуле, Кориолане и Капитолийских гусях разоблачаются со ссылкой на новейшую критику, а греческие анекдоты, геродотовские новеллы и поздние предания о Нероне-поджигателе, Ливии-отравительнице или девяноста годах Павла Фивейского в пещере принимаются без оговорок. В церковных сюжетах критерий также неясен: видение креста Константину подано как факт, а отступление Аттилы от Рима после встречи с епископом Львом объяснено эпидемией, а этот вариант признан более правдоподобным. Четвёртое замечание касается моралистической и этнопсихологической оптики. Антитеза свободной Европы и рабской Азии, суждения о «выродившихся» египтянах и греках, о карфагенском торгашестве и «азиатском духе» деспотии, расово окрашенная характеристика Югурты — всё это типичные клише XIX века, которые современный читатель должен распознавать. Особенно настораживает неосторожное обобщение о евреях как откупщиках в птолемеевском Египте и традиционно-полемический образ иудаизма I века, в котором фарисеи названы фанатической сектой, а гордые демагоги несут исключительную ответственность за распятие, тогда как евангельский текст «ты не друг кесарю» передан неточно.

Самые серьёзные вопросы, однако, возникают с богословской точки зрения. Провиденциальный смысл священной истории в книге последовательно редуцируется: возвращение из плена объяснено расчётом Кира без пророчества Исаии, падение Вавилона рассказано без книги Даниила, поражение Синаххериба дано в двух версиях, библейской и «чумной», без авторской позиции, истребление хананеев изложено как исполненная воля Божия без какой бы то ни было нравственной и богословской рефлексии. Читатель, интересующийся пророческим словом и эсхатологией, особенно остро ощутит отсутствие Даниила в главах о Персии, Александре, Селевкидах и Антиохе Епифане, ведь именно эти события составляют исторический фон седьмой, восьмой и одиннадцатой глав пророка; не упомянута и связь разрушения Храма в 70 году с пророчествами Христа о Иерусалиме, хотя глава об Иудейской войне идёт почти сразу за главой о Христе. Сама христология книги, при всех её ортодоксальных формулах, остаётся моралистической: учение Христа сведено к нравственному обновлению и любви к ближнему, первая заповедь о любви к Богу и проповедь Царства не названы, крестная смерть описана как окончание земной «деятельности», искупительный смысл креста отсутствует, воскресение служит лишь подтверждением божественного достоинства, а образ преобразившегося Иисуса, который «витал над своими учениками», затемняет телесность воскресения. Не упомянуты ни Пятидесятница, ни Дух Святой. В очерке ранней Церкви Миланский эдикт ошибочно представлен как установление государственной религии, Константину приписан эдикт 325 года, провозглашающий христианство «единственной истинной религией», Афанасий назван епископом уже на Никейском соборе, Пахомий сделан учеником Антония, а Великое гонение приписано одному Галерию. Наконец, суть христианства, вслед за описанием монашества, определена через презрение к чувственным наслаждениям, бедность и целомудрие, что с точки зрения евангельского богословия смешивает путь аскезы с самой сущностью веры, основанной на благодати и оправдании верой.

Подводя итог, следует признать, что издание 2019 года одновременно ценно и проблематично. Ценно оно как памятник: перед нами образец той всемирной истории, по которой несколько поколений европейских и русских гимназистов узнавали о древности, и образец того, как культурный протестантизм XIX века соединял библейскую историю, античную классику и либеральный идеал гражданской свободы в единый нравственный рассказ, увенчанный Рождеством Христовым. Проблематично же оно потому, что подано без всякого научного аппарата, под вводящим в заблуждение заглавием, с противоречивой атрибуцией и множеством неисправленных ошибок, а значит, требует от читателя той критической работы, которую должен был проделать издатель. Участникам богословского клуба книгу можно рекомендовать как увлекательное и поучительное чтение при условии, что оно будет сопровождаться современным справочником по древней истории и, разумеется, самим текстом Священного Писания, к которому эта книга постоянно обращается, но голос которого она слишком часто переводит на язык политической целесообразности. Читая её, полезно помнить, что история, в которой «настало время» и Мессия пришёл в мир, есть не только нравственный урок, но и свидетельство о Боге, ведущем народы к исполнению Своего замысла.