Бэкон - Зеркало алхимии

Имя Роджера Бэкона, английского францисканца XIII века, которого схоластическая традиция наградила прозванием Doctor mirabilis, давно живёт двойной жизнью. Историк философии знает автора «Большого сочинения», адресованного папе Клименту IV, ревнителя математики, оптики и «опытной науки», жёсткого критика университетской рутины своего времени. Читатель елизаветинской драмы знает другого Бэкона, чародея из пьесы Роберта Грина, хозяина медной говорящей головы, мудреца, который балансирует на грани запретного знания. Между этими двумя образами за несколько столетий выросла обширная литература, приписанная «брату Роджеру» ради авторитета его имени, и прежде всего алхимические трактаты. Рецензируемая книга, вышедшая в петербургском издательстве «Академия исследований культуры» в серии Librarium Aureum (подсерия Opus Minus) в переводе, со вступительной статьёй и комментарием В. А. Салмина, принадлежит именно к этому пограничному слою. По существу перед нами русская версия лондонского сборника 1597 года «The Mirror of Alchimy»: издание воспроизводит его состав и даже титульные формулы, в которых Бэкон назван членом колледжей Мертон и Брейсноуз в Оксфорде. В том вошли сам «Зеркало алхимии» (Speculum alchemiae) в семи главах, «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста с толкованием средневекового комментатора Хортулана, «Книга тайн алхимии», приписанная омейядскому принцу Халиду ибн Язиду, и, наконец, «Превосходное рассуждение о замечательной силе и действенности искусства и природы», то есть знаменитое послание Бэкона «О тайных делах искусства и природы и о ничтожестве магии». Для богословского клуба книга интересна не как руководство к Великому Деланию, а как документ, позволяющий увидеть, каким образом средневековый христианский ум пытался вписать в библейскую картину творения языческую по происхождению натурфилософию превращений и где он проводил границу между дозволенным исследованием природы и недозволенной магией.

Интеллектуальная задача, которую решают собранные здесь тексты, может быть сформулирована довольно точно. Алхимия пришла в латинский мир в XII веке вместе с волной переводов с арабского, и перед схоластами встал вопрос, является ли она наукой в аристотелевском смысле, то есть знанием о причинах, или же собранием рецептов, фокусов и обманов. «Зеркало алхимии» отвечает на этот вопрос попыткой вывести практику работы с металлами из общих начал: учения о двух первоосновах, ртути и сере, представления о том, что природа в недрах земли постоянно стремится к совершенству золота, и убеждения, что искусство способно подражать природе и даже превзойти её. Метод аргументации здесь характерно средневековый: автор нанизывает изречения безымянных «философов», выстраивает аналогии между рождением металла в горе и процессом в запечатанном сосуде, между ростом младенца и постепенным усилением огня, и опирается на Аристотеля как на высший авторитет. Послание об искусстве и природе устроено иначе: это полемический текст, отделяющий подлинное знание о скрытых силах природы от магии, основанной на заклинаниях и обращении к духам, и одновременно декларация веры в почти безграничные возможности человеческого искусства.

Вступительная статья В. А. Салмина начинается с портрета Бэкона как предшественника научного метода, подчёркивавшего значение наблюдения и эксперимента и якобы повлиявшего на Галилея и Ньютона. Однако уже через страницу автор предупреждает, что многие современные интерпретации преувеличивают роль Бэкона как «отца науки», и советует возвращаться к первоисточникам, к «Opus Majus» и «Opus Minus». Далее следует сопоставление двух Бэконов, Роджера, превращённого елизаветинцами в «благожелательного Фауста», и Фрэнсиса, автора «Нового Органона», которые, по словам переводчика, вместе символизируют мост между магией и рациональностью. О самом «Зеркале алхимии» сказано, что этот трактат, датируемый «почти серединой XIII века», представляет собой попытку ввести алхимию в рамки аристотелевского естествознания и подвести под практику обработки металлов прочное теоретическое основание. Затем статья рассказывает о переводческом движении в Толедо и Сицилии, о деятельности Герарда Кремонского, о заимствованной из псевдо-Авиценны идее соответствия между «медициной металлов» и медициной человеческого тела, в силу которой философский камень мыслился одновременно и как средство трансмутации, и как панацея. Особое место отведено языку алхимии, который описан как намеренно герметичный дискурс, превращающий чтение трактата в духовный опыт: «Язык здесь становится тигелем, в котором плавится и перерождается само сознание читателя». Завершают статью разграничение практического, теоретического, природоведческого, мистического и медицинского аспектов алхимии и краткий очерк её влияния на английскую драму, на «Доктора Фауста» Марло и «Алхимика» Бена Джонсона.

Сам трактат «Зеркало алхимии» невелик и, надо признать, действительно стремится к ясности. В кратком предисловии автор жалуется, что прежние философы выражались загадками, и обещает читателю, что семи глав о превращении металлов будет достаточно, чтобы ум его обрёл полное удовлетворение. Первая глава собирает определения алхимии, от гермесовского до школьного, и приходит к формуле, согласно которой алхимия есть наука о создании эликсира, способного претворять неблагородные металлы в совершенные. Вторая глава излагает учение о ртути и сере как о началах всех металлов и минералов и даёт лаконичные характеристики золота, серебра, олова, свинца, меди и железа как разных степеней чистоты и смешения этих двух начал: золото возникает из совершенного соединения чистой красной ртути и чистой красной серы, свинцу же, напротив, недостаёт чистоты, устойчивости, цвета и огня. Третья глава, самая содержательная в теоретическом отношении, рассуждает о том, из чего следует добывать материю эликсира. Автор последовательно отвергает растения, вещества животного происхождения и так называемые средние минералы, поскольку из всех них пришлось бы заново извлекать ртуть и серу в неизвестной пропорции, и отвергает само золото и серебро, ибо их совершенство заключено лишь в них самих и не может передаться несовершенному. Искать нужно такое природное вещество, где оба начала уже соединены в верной пропорции, а затем искусство и огонь доведут его до совершенства, в тысячу раз превосходящего природное.

Четвёртая глава посвящена огню и строится на идее подражания природе, которая в глубине гор медленной и постоянной варкой создаёт металлы. Именно здесь трактат неожиданно обретает почти проповеднический тон: автор обрушивается на тех, кто ищет странных, мрачных и причудливых приёмов, и восклицает: «Бог подарил природе тесный путь — постоянное творение, а вы, глупцы, пренебрегаете им или не понимаете его». Комментатор справедливо отмечает здесь отзвук евангельского образа тесных врат, хотя у средневекового автора этот образ обращён не к спасению души, а к скромности метода. Следом идёт гирлянда изречений авторитетов, среди которых особенно выразительно звучит принцип единства Делания: «Знай же, всё искусство осуществляется в одном предмете — камне, одним способом — отвариванием, и в одном сосуде». Пятая глава описывает печь и сосуд: печь должна напоминать гору не размером, а постоянством заключённого в ней тепла, сосуд же должен быть круглым, с узким горлом, стеклянным и наглухо запечатанным, причём огонь не должен касаться его непосредственно. Шестая глава перечисляет цвета, сменяющие друг друга в ходе работы: чернота гниения, в которой «скрыта белизна», зелень, которую философы называли душой, переливы павлиньего хвоста, истинная белизна, пепельный оттенок и, наконец, краснота, увенчивающая «царя». Седьмая глава говорит о проекции, то есть о применении готового эликсира к несовершенным металлам: красный эликсир превращает их в золото, белый в серебро, одна часть средства смешивается с тысячей частей металла, и трактат завершается славословием чудесному Богу, Которому подобает вечная хвала.

«Изумрудная скрижаль» приводится полностью, с её знаменитым принципом соответствия высшего и низшего и с образом единой сущности, рождённой от Солнца-отца и Луны-матери. Гораздо интереснее для нашего читателя толкование Хортулана, открывающееся молитвой ко Святой Троице, в которой автор благодарит Бога за избавление от мирской суеты и просит позволения вразумить друзей, введённых в заблуждение «ложным искусством». Хортулан последовательно, в тринадцати небольших главах, читает каждую строку Скрижали как зашифрованное описание операций: разделения камня на летучую «душу» и неподвижную «землю», их брака, зачатия «в утробе Ветра», закрепления души в теле, очищения, возгонки и нисхождения. Он настойчиво христианизирует текст. Для него «Единое», из которого всё произошло, есть всемогущий Бог, рождение камня есть «единственное чудо Творца», а одиннадцатая глава прямо утверждает, что Делание имитирует сотворение мира, когда из первоначального хаоса Творец выделил четыре чистые стихии. Хортулан убеждён, что тёмные выражения философов не помеха, ибо «неясность философских высказываний не имеет значения там, где проявляется учение Святого Духа». Читателю, знакомому с Евангелием, трудно не заметить, как в рассуждении о «семени семени», которое, если не умрёт, останется без плода, а умерев, даст богатый урожай, слышится прямая перекличка со словами Христа о пшеничном зерне, хотя комментарий издания эту параллель не отмечает.

«Книга тайн алхимии» Халида ибн Язида, по своему происхождению, видимо, латинский текст, лишь облечённый в легенду о восточном мудреце, построена как завещание учителя, написанное на пороге смерти ради любимого ученика Мусы, который прочёл более ста книг философов и едва не лишился рассудка, не найдя в них ответа. Предисловие открывается благодарением Творцу и утверждает, что тайна камня сокрыта Богом и открывается лишь достойным. Далее в шестнадцати главах излагаются четыре «мастерства» Великого Делания, то есть растворение, сгущение, отбеливание и окрашивание; описываются необходимые сосуды, кукурбит с аламбиком и алудель; разбираются природа огня и его меры, сублимация, «покаяние и омовение» камня, разделение элементов посредством перегонки, брак тонкого с густым, гниение и коагуляция. Центральная мысль книги заключается в том, что растворение тела и сгущение духа представляют собой один акт, совершающийся в огне, а целью всего труда является такой союз души и тела, при котором они становятся неразделимы, «подобно воде, смешанной с водой». Последние две главы содержат вполне практический рецепт: многократное выдерживание материи в горячем конском навозе по сорок и по десять дней, затем проекция одной драхмы средства на двести пятьдесят драхм олова или свинца для получения серебра и далее аналогичная процедура для золота. Заканчивается книга традиционным заклятием хранить её от невежд, ибо она есть «секрет Божьих секретов».

Совершенно иного рода последний и самый объёмный текст сборника, послание Бэкона об искусстве и природе. Оно начинается с прямого вопроса о том, что сильнее, природа или искусство, и с не менее прямого ответа: «Природа действительно могуча и чудесна, но Искусство, использующее её как орудие, превосходит естественные добродетели». Первая часть послания представляет собой последовательную критику ложных чудес: фокусников, чревовещателей, тех, кто пользуется темнотой и сговором, а затем и тех, кто призывает злых духов. Бэкон здесь рассуждает как богослов: духовная природа сильнее человеческой и не подчиняется ему, демоны не служат людям, а если и причиняют вред, то лишь по попущению Божию за грехи. Книги, приписываемые Соломону и другим мудрецам, он предлагает отвергнуть, поскольку они не признаны авторитетом Церкви, и одновременно признаёт действенность церковных обрядов, освящения воды, изгнания бесов, ордалий. Довольно тонко рассуждает он о заговорах и амулетах в медицине: врач может пользоваться ими не потому, что знаки обладают силой, а потому, что воодушевлённая надеждой душа больного воздействует на тело. Отсюда Бэкон переходит к учению о естественных излучениях души и тела, иллюстрируя его типично средневековым набором примеров, от смертоносного взгляда василиска до пятна на зеркале, в которое смотрится женщина, но при этом настаивает, что речь идёт о природе вещей, а не о «мифической магии».

Вторая часть послания знаменита своими предвидениями. Бэкон говорит о больших кораблях, которыми сможет управлять один человек, о колесницах, «которые будут двигаться необычайной силой без участия каких-либо живых существ», о летательном аппарате с искусственными крыльями, о подъёмных механизмах, об устройствах для хождения по дну моря, о мостах без опор. Особенно подробно он говорит о возможностях оптики: о зеркалах и линзах, позволяющих видеть далёкое близким и читать мельчайшие буквы на огромном расстоянии, о зажигательных зеркалах, о горючих смесях на основе селитры и о маленьком предмете, способном произвести гром и молнию. Затем речь заходит о продлении человеческой жизни, и здесь средневековая натурфилософия вновь соединяется с богословием: сокращение жизни после Адама объясняется наследуемой порчей и дурным режимом, и мудрый человек, по мысли автора, может вернуть себе часть утраченного долголетия, ибо способности человека, по его словам, потенциально безграничны, какими они были до грехопадения и какими будут после воскресения. Наконец, Бэкон перечисляет способы, которыми мудрецы скрывают тайны от толпы: притчи и загадки, письмо одними согласными, смешение алфавитов, особые знаки. Завершается послание серией намеренно тёмных алхимических глав о «философском яйце», о соли, масле, «костях Адама», селитре и сере, и финальной формулой о ключе, открывающем дверь, которую никто не закроет, где комментатор указывает на перекличку с Откровением Иоанна.

Издание снабжено девяноста тремя подстрочными примечаниями, краткой библиографией и послесловием выпускающего редактора серии Б. К. Двинянинова, который характеризует Бэкона как пытливого натурфилософа, а не суеверного мага, и рекомендует читателю вышедший в том же проекте сборник 2021 года «Роджер Бэкон: алхимия, астрология, магия и медицина». Примечания в основном носят справочный характер: они поясняют алхимические термины, таких как магнезия, марказит, нигредо, альбедо и рубедо, алудель и кукурбит, сообщают сведения об античных и арабских авторах, упоминаемых в тексте, и отсылают к русским переводам Аристотеля, Авиценны, Плиния, Авла Геллия и Иосифа Флавия.

Если говорить об адресате книги, то наибольшую пользу она принесёт историкам науки и культуры, а также студентам-гуманитариям, изучающим средневековую натурфилософию и рецепцию арабского знания в латинском мире. Здесь в одном небольшом томе собраны на русском языке основные тексты, которые елизаветинский читатель связывал с именем Бэкона, и это само по себе ценно для понимания того, как формировалась легенда о «брате Роджере». Филологам и литературоведам издание пригодится как комментарий к английской драме конца XVI века, к Марло, Грину и Джонсону, для которых алхимия была одновременно предметом сатиры и метафорой человеческой гордыни. Участникам богословского клуба, преподавателям апологетики и истории Церкви книга интересна прежде всего посланием об искусстве и природе, где францисканский монах XIII века, опираясь на учение Церкви, отвергает демоническую магию и одновременно утверждает законность и даже высокое достоинство исследования природы. Это хороший материал для разговора о том, что так называемый «конфликт науки и религии» в Средние века выглядел совсем не так, как его принято изображать, и что граница проводилась не между верой и знанием, а между знанием о сотворённой природе и обращением к духам. Для пастыря и мирянина, ищущего духовного назидания, книга, напротив, малополезна и требует трезвой дистанции.

Достоинства издания вполне реальны. Прежде всего, это сама идея воспроизвести состав английского сборника 1597 года, благодаря чему русский читатель получает не вырванный из контекста трактат, а цельный памятник рецепции, в котором Бэкон соседствует с Гермесом, Хортуланом и псевдо-Халидом так, как его видели читатели эпохи Шекспира. Перевод в целом читается легко, передаёт архаизирующую интонацию оригинала, не перегружая её церковнославянизмами, и в ряде мест переводчик внимателен к реалиям: так, он оговаривает, что английское «Steel» в перечне металлов не может означать сталь и должно пониматься как олово. Ценно и то, что в книге впервые в таком соседстве оказываются на русском языке «Зеркало алхимии» и послание «О тайных делах искусства и природы», позволяя читателю сравнить алхимический трактат, приписанный Бэкону, с текстом, в котором слышен его подлинный голос, голос защитника «опытной науки» и противника магии. Библиография, хотя и краткая, ориентирует читателя в доступных русских переводах античных и арабских авторов, а отсылка к более раннему переводу «Зеркала», выполненному В. Н. Морозовым, позволяет специалисту сопоставить версии. Наконец, само послание об искусстве и природе, с его кораблями без гребцов, механическими колесницами и оптическими приборами, остаётся увлекательным чтением и поводом задуматься о том, как библейская вера в упорядоченное творение питала у средневековых мыслителей уверенность в познаваемости мира.

Однако научная сторона издания вызывает серьёзные вопросы, и главный из них касается атрибуции. Книга, начиная с аннотации на обороте титула, представляет «Зеркало алхимии» как «ключевой» алхимический труд Роджера Бэкона, а вступительная статья датирует его «почти серединой XIII века» без какой бы то ни было аргументации. Между тем в историографии давно утвердилось мнение, что Speculum alchemiae принадлежит к обширному псевдо-бэконовскому корпусу: его рукописная традиция поздняя, а первое известное печатное издание вышло в Нюрнберге лишь в 1541 году. Аналогично обстоит дело и с посланием об искусстве и природе: основная его часть обычно признаётся подлинной, тогда как заключительные главы, насыщенные алхимическими загадками, вызывают у исследователей сомнения. Проблема атрибуции, которая для подобного издания должна была бы стать центральной темой вступительной статьи, здесь даже не поставлена. Не обсуждается и то, почему на титуле английского сборника Бэкон назван членом колледжа Брейсноуз, основанного лишь в начале XVI века, хотя эта деталь сама по себе красноречиво свидетельствует о позднем характере легенды. Точно так же без единого слова оставлены сведения о «еврейском» оригинале книги Халида и о её переводе «с еврейского на арабский». Определение «перевод с латинского и староанглийского» тоже неточно: язык английского издания 1597 года является ранненовоанглийским, а сам факт, что переводчик в примечаниях опирается на английское издание, оставляет открытым вопрос, с какого текста и в каком соотношении выполнен перевод отдельных частей.

Вступительная статья, к сожалению, написана скорее в жанре популярного эссе, чем научного предисловия. В ней соседствуют взаимоисключающие утверждения: Бэкон то назван предшественником Галилея и Ньютона, то читатель предупреждён против мифа об «отце науки». Встречаются явные неточности: Авиценна причислен к «латинским алхимикам», драматург именуется «Бенджамином Джонсоном», а трагедия Фауста у Марло объявлена «в том числе и трагедией алхимика Бэкона», хотя у Марло Бэкон лишь упомянут среди авторитетов магии, а героем драмы он стал у Грина, которого статья не называет вовсе. Ещё более уязвим комментарий. Наряду с полезными справками в нём встречаются фактические ошибки: Зосим Панополитанский в одном месте отнесён к III веку, а в другом датирован 300 годом до нашей эры; Хортулан, живший в XIV веке, назван алхимиком XVI века. Примечание к селитре без всякой оговорки повторяет легенду о том, что Бэкон, экспериментируя с ней, получил чёрный порох, хотя именно соответствующее место послания породило обширную научную дискуссию, заслуживающую хотя бы краткого изложения. Ряд примечаний выглядит просто случайным: справка об аламбике толкует о современных медных самогонных аппаратах и браге, к поверью о волке приложена длинная цитата из Гюго, отсылки к Папюсу и Николаю Рериху выдают опору на оккультную популярную литературу, а одно из примечаний открывается служебной пометой «Добавить сноску», не снятой при вёрстке. Примечание о геометрии Евклида и «кристаллических решётках», которые алхимия якобы стремилась излечить, переносит в средневековый текст понятия совершенно иной эпохи. Наконец, в тексте остались досадные опечатки, начиная с «труб» вместо «трудов» в первой же фразе предисловия к «Зеркалу». При тираже в триста экземпляров и наличии двух рецензентов подобная небрежность трудно объяснима.

Остаётся сказать несколько слов о содержании этих текстов с христианской точки зрения, не впадая в морализаторство. Средневековые авторы, представленные в сборнике, сами были христианами и искренне стремились вписать алхимию в библейскую картину мира: Бог в их трактатах выступает Творцом природы и Подателем знания, а Делание мыслится как смиренное подражание Его порядку. В этом отношении послание Бэкона особенно поучительно, поскольку в нём чётко отделены изучение сотворённой природы, которое Церковь не запрещала, и обращение к духам, которое она отвергала. Вместе с тем герметическая основа, на которой стоят «Изумрудная скрижаль» и её толкования, несёт в себе иную космологию: представление о мире как о системе тайных соответствий, о знании как о тайне для посвящённых и о преображении материи, параллельном преображению самого адепта. Христианизация Хортулана не устраняет этого напряжения, а лишь переводит его на язык библейских образов, и современный читатель должен различать, где перед ним метафора, а где претензия на особый, эзотерический путь к совершенству, минующий благодать. Вступительная статья, к сожалению, не помогает провести это различение: описывая чтение алхимического трактата как «уникальный духовный опыт» и работу «над собой», переводчик говорит скорее голосом адепта, чем историка.

В итоге «Зеркало алхимии» в издании 2025 года оказывается книгой двойственной. Как источник, собирающий под одной обложкой тексты английского сборника 1597 года и делающий доступным по-русски послание Бэкона об искусстве и природе, она заслуживает внимания и может быть полезна историкам науки, филологам и всем, кто интересуется тем, как средневековый христианский ум осмыслял природу и её тайны. Как научное издание она уступает требованиям жанра: проблема атрибуции не поставлена, вступительная статья носит популярный и местами противоречивый характер, а комментарий неровен и содержит ошибки. Участнику богословского клуба эту книгу можно рекомендовать при условии критического чтения и, желательно, в сочетании с более строгими исследованиями о Роджере Бэконе и средневековой алхимии, которые помогут отделить подлинного францисканского мыслителя от легенды, сложившейся вокруг его имени.