Ричард П. Белчер, американский баптистский богослов и преподаватель, известен прежде всего как автор необычного цикла «богословских романов», в которых спорные вопросы догматики разворачиваются не в форме трактата, а в форме повествования о жизни молодого пастора. Две книги этого цикла, вышедшие по-русски в Минске в издательстве церкви «Завет Христа», — «Путь благодати» (1998) и «Путь в Духе» (2000) — объединены одним героем, одним городом и одним методом, а потому их естественно рассматривать вместе. Между ними в цикле стоит ещё «Путь очищения», посвящённый иной теме и заслуживающий отдельного разговора; здесь же речь пойдёт о двух полюсах замысла Белчера: о сотериологии, которую автор открыто называет «учением о благодати» и отождествляет с классическим пятипунктовым кальвинизмом, и о пневматологии, развёрнутой как полемика с пятидесятническим и харизматическим движением с позиций цессационизма, то есть учения о прекращении сверхъестественных даров после апостольской эпохи. Обе книги переведены с английского под редакцией Г. В. Вязовского и изданы тиражом по четыре тысячи экземпляров.
Исторический фон обоих романов легко восстанавливается из их собственного текста. Действие первой книги происходит в 1970–1971 годах в американской баптистской среде, где кальвинизм, некогда определявший лицо партикулярных баптистов Англии и Америки, давно уступил место популярному синтезу из «вечной безопасности», практики публичных призывов и прагматичной евангелизации. Белчер пишет как участник того движения за возвращение к «доктринам благодати», которое в последние десятилетия XX века охватило часть южных баптистов, и его главная задача — показать, что кальвинизм не является ни чуждым пресвитерианским импортом, ни врагом миссии, а представляет собой исторически баптистское и, главное, библейское учение. Вторая книга перенесена в 1973 год, в эпоху бурного распространения харизматического обновления, когда языки, пророчества и исцеления вышли за пределы пятидесятнических деноминаций и стали проникать в баптистские, епископальные и иные общины. Для русскоязычного читателя конца 1990-х годов эти книги прозвучали в собственном контексте: постсоветский евангельский мир переживал одновременно волну реформатской литературы и волну харизматических миссий, и минское издание по существу предлагало баптистским общинам готовый ответ на оба вызова.
Метод аргументации у Белчера един для обеих книг и составляет их главное своеобразие. Повествование ведётся от первого лица Айры Пойнтера, вначале второкурсника баптистского колледжа, затем пастора. Айра принципиально изображён не сторонником, а исследователем, который поначалу настроен против изучаемого учения или по крайней мере ничего о нём не знает, и шаг за шагом проходит путь от обывательских представлений к выводам. Этот путь всегда повторяет одну и ту же последовательность: сначала требуется определить термины, затем выяснить историю вопроса, затем проверить каждое положение Писанием, обращаясь к греческому тексту, и лишь потом сделать практические выводы для церковной жизни. Параллельно разворачивается сюжет, в котором события пасторской жизни — пробуждения, конфликты, болезни и смерти — служат иллюстрацией доктрины и её «плодов». Дидактический диалог перемежается драмой, а драма подтверждает или опровергает учение по евангельскому принципу «по плодам их узнаете их».
«Путь благодати» открывается сценой, которая задаёт пружину всего романа: на собеседовании в сельской церкви Лайм Крик, пригласившей Айру проповедовать, дьякон после уверенных ответов кандидата о Писании, вере, крещении и Втором пришествии неожиданно спрашивает: «Молодой человек, вы кальвинист?» Айра, не зная толком значения слова, отвечает, что не находит этому подтверждения в Библии, и тотчас мучается совестью: не солгал ли он, если, быть может, сам является кальвинистом, не подозревая того? Отсюда начинается исследование. Опрос однокурсников даёт выразительный срез невежества: кальвинисты для одних — это пресвитериане, крестящие младенцев, для других — люди «слишком доктринальные», для третьих — противники благовестия и призывов. Айра составляет перечень тезисов о том, каковы «все кальвинисты», в котором стереотипы смешаны с верными положениями. Преподаватели реагируют по-разному: один отвергает всякие «измы» и призывает «верить только Библии», на что Айра справедливо замечает, что так нельзя было бы говорить даже об «оправдании»; умеренный доктор Сайск объясняет, что кальвинизм не тождествен пресвитерианству, что первые баптисты Англии и Америки были кальвинистами, а Сперджен и Уайтфилд — великими «ловцами душ»; наконец, профессор Блум разражается гневной тирадой о произвольном Боге и о том, что «дороги в аду вымощены телами детей», а на просьбу указать источник ссылается на свой профессорский статус. Тут же вводится и противоположный полюс: история бывшего пастора Лайм Крик Джима Митчела, который вместо проповеди читал лекции о «пяти пунктах», отказывался призывать ко Христу и навещать больных. Так уже в первых главах ставится вопрос, проходящий через весь роман: виновата ли в подобных искажениях доктрина или характер человека.
Следующий блок глав представляет собой изложение пяти пунктов, известных по английскому акрониму TULIP, в форме экзамена у доктора Сайска. Полное падение объясняется через различение греховной природы и поступков: природа подобна динамиту, который при соблюдении правил хранения безобиден, но не перестаёт быть динамитом, а сдерживающая благодать, действующая через власть, семью и проповедь, не меняет его сущности. Безусловное избрание определено как избрание до сотворения мира по Божьему благоволению, а не за предвиденную веру, ибо сама вера есть дар; спор с другими христианами, подчёркивает автор, идёт лишь об основании избрания, а не о самом его факте. Ограниченное искупление сформулировано как выбор между двумя пониманиями креста: делает ли смерть Христа спасение лишь возможным для всех или действительно гарантирует его тем, за кого Он умер. Белчер настаивает, что ограничена не сила жертвы, а её цель, и потому предпочитает говорить об «особом искуплении». Все преодолевающая благодать вызывает у Айры четыре честно сформулированных возражения — о желающем, но неизбранном, о насилии над волей, о смысле миссии, — и он решает, что никогда не будет кальвинистом, но вечером, вспоминая собственное обращение, плачет над гимном Ньютона «О благодать». Последний пункт, «ревность до конца» в неудачном переводе, то есть стойкость святых, представлен как следствие четырёх предыдущих и отделён от популярной формулы «спасён однажды — спасён всегда», допускающей существование «плотских христиан» без всякого плода.
Исторический раздел, оформленный как курсовая работа у того самого Блума, прослеживает различие между общими и партикулярными баптистами, цитирует Лондонские исповедания 1644 и 1689 годов и Филадельфийское исповедание и объясняет упадок кальвинизма в американском баптизме Великими пробуждениями, недоверием к образованным служителям, эмоционализмом, отказом от исповеданий, влиянием методистов и особенно Чарльза Финнея, а в XX веке — подменой «сохранения святых» учением о «вечной безопасности». Айра формулирует для себя принцип, который делает ему честь: он примет кальвинизм только в том случае, если найдёт его в Библии, и будет считать братьями тех, кто с ним не согласен. Тем временем в Лайм Крик начинается пробуждение, Айра делает предложение Терри, а большая Первая баптистская церковь Колледжтауна, где Блум является влиятельным членом, приглашает молодого пастора к себе.
Центральная часть романа — проверка каждого пункта Писанием, которую Айра проводит вместе с Терри. Призывы «ищите Господа» сопоставляются с Рим 3:10–12, а Еф 2:1–3 становится решающим текстом о духовной смерти человека. Здесь звучит, пожалуй, самая характерная для всей сотериологии книги формулировка: «Какие способности имеет мертвец? Какие желания у покойника? Если бы в таком состоянии человек мог что-либо совершать, то зачем ему Бог, зачем ему новое рождение?» Избрание доказывается через Еф 1 и «золотую цепь» Рим 8:29–30, причём предузнание толкуется как знание о том, «кого», а не «что» Бог предвидит, иначе, по мысли автора, спасение в конечном счёте зависело бы от человека. Обвинение в несправедливости Бога снимается двумя доводами: если избрание совершается в отношении уже падшего человечества, спасение хотя бы некоторых есть чистая милость, а слова «деспот» или «тиран» описывают отношения равных и потому неприменимы к отношениям Творца и твари. Наиболее подробно разобран третий пункт. Айра собирает тексты о смерти Христа «за своих» и «за всех», отвергает как мысль о противоречивости Библии, так и универсализм, а затем и компромиссную позицию, согласно которой Христос умер за избранных, но искупил грехи всех: если смерть заместительна и достаточна, то все, за кого Он умер, не могут быть наказаны вторично. Затем следует серия толкований «трудных» мест: «мир» у Иоанна понимается как иудеи и язычники, «все» в 1 Тим 2 — как все сословия и народы, в Евр 2:9 предлагается читать «за всё», имея в виду творение, во 2 Пет 3:9 «все» понимаются как «все эти некоторые», то есть избранные, а «искупивший» Владыка во 2 Пет 2:1 — как указание на право собственности Творца, а не на искупление крестом.
Параллельно с экзегезой в романе развиваются два сюжетных конфликта, которые по замыслу автора защищают кальвинизм с двух сторон. Блум, возглавляющий оппозицию в Первой баптистской церкви, устраивает пастору блокаду, предлагает ему отступные и в конце концов умирает, успев назвать себя «старым дураком» и попросив Айру проповедовать на своих похоронах. С другой стороны, друг Айры Тодд Шелтон, балагур и сердцеед, прошедший через ложное и затем подлинное обращение и ставший пастором Лайм Крик, попадает под влияние Митчела, отказывается от евангелизации, превращает кальвинизм в условие членства и прерывает общение с Айрой, заявляя, что они «всего лишь довели это учение до его логического завершения». В ночной сцене Айра произносит программную речь о милосердии, проповеди всем и посещении больных и называет Митчела фанатичным лжеучителем, а затем следует авторский диагноз, ключевой для понимания всей апологетики книги: «И не кальвинизм сделал его таким. Будучи властолюбивым, нетерпимым и несносным по характеру, он нашел в кальвинизме возможность на теологической основе оправдать все свои недостатки». Тодд кается перед церковью, а финальные главы подводят итог: все преодолевающую благодать предпочтительнее называть «действенной», и она означает не насилие над упирающимся грешником, а воскресение мёртвого; учение о сохранении святых имеет две стороны — безопасность и стойкость, причём стойкость есть свидетельство, а не причина спасения; Бог любит и неизбранных, проповедовать нужно всем, а кальвинист обязан быть евангелистом и миссионером. Последняя глава соединяет свадьбу Айры и Терри с программой церковной реформы: экспозиционная проповедь вместо «баек», отказ от давления на волю слушателей, осторожность при крещении, ответственное членство и дисциплина.
«Путь в Духе» начинается весной 1973 года. Верные члены покинули Первую баптистскую церковь и вместе с Айрой основали новую общину, а в старую церковь приходит новый пастор Дарвуд Джирвин — человек в старомодном костюме, говорящий витиевато и архаично, блестящий оратор, которого сравнивают со Спердженом. При первой встрече он спрашивает Айру, был ли тот «исполнен Духом Святым» после спасения. Наученный опытом первой книги, Айра требует прежде всего определить термины. Очень скоро выясняется, что за новым учением стоит и христологическая проблема: со слов новообращённого Динка и затем самого Джирвина Айра узнаёт, что Христос будто бы унаследовал от матери падшую природу, но жил безгрешно силой Духа, а значит, и крещённые Духом могут жить так же и творить дела «больше сих». Айра задаёт точный вопрос, не делает ли это учение бессмысленной голгофскую жертву, и Джирвин признаётся, что «не задумывался» об этом. Так в повествование незаметно вводится ключ, который будет раскрыт лишь в самом конце.
Исторические главы второй книги очерчивают генеалогию движения по его собственным притязаниям — от Монтана через «трясунов» и Эдварда Ирвинга к Чарльзу Пархэму, Агнес Озман и событиям 1901 года, а затем к Уильяму Сеймуру и Азуза-стрит. Отдельно описано харизматическое движение: Содружество бизнесменов полного Евангелия с его обещанием успеха, предвосхищающим «евангелие процветания», история Денниса Беннета, различия между классическими пятидесятниками и межконфессиональными харизматами. Айра перечисляет причины успеха движения, и этот перечень обнаруживает пастырскую проницательность автора: жажда сверхъестественного и пробуждения, поиск водительства, приоритет пережитого опыта над учением, разочарование в «умирающей» церкви, пренебрежение церквей к низшим слоям общества, нетерпение, экуменизм и либерализм, сделавшие учение «беспринципным».
Систематическая пневматология выстроена в той же последовательности, что и сотериология первой книги: сначала личность Духа, затем Его божественность, затем Его дела и лишь потом дары. Терри предлагает начать с вопроса о том, кто такой Дух, и следует ясное изложение: Дух обладает разумом, волей и чувствами, о Нём говорится личным местоимением, Его можно оскорбить, Ему можно солгать, Ему можно противиться — в отличие, как замечает Айра, от дивана. Божественность Духа доказывается Его атрибутами и параллелями Ветхого и Нового Завета, где «Бог» и «Дух» взаимозаменяемы, а учение о Троице объясняется Динку просто и без упрощений. Эпистемологическим центром книги становится диалог, в котором Джирвин спрашивает, убедит ли Айру хотя бы воскресение из мёртвых, а тот отвечает, что чудеса могут исходить и от сатаны, что духов нужно испытывать и что, по слову притчи о богаче и Лазаре, не поверивший Моисею и пророкам не поверит и воскресшему. Здесь же Джирвин признаётся, что сам так и не получил языков и что ему «достаточно свидетельства других», а Айра предвидит, что «апостолы и пророки» неизбежно захотят отнять власть у пастора.
Далее Белчер излагает учение о делах Духа: Дух обличает через Слово, возрождает, крестит в тело Христово, понимаемое как вхождение в невидимую Церковь, запечатлевает и наполняет. Ключевой вопрос — о времени исполнения Духом — разбирается долго и с колебаниями. Деяния показывают исполнение и после обращения, и в момент обращения, и повторно, а потому, заключает Айра, не могут служить нормативным «руководством»; учение же о последующем исполнении как особом этапе ошибочно. Позиция автора сформулирована с полемической ясностью: «Господь не выдает нам спасение по чайной ложке, но мы получаем полное спасение в момент нашего обращения. Мы не получаем сначала немножко Христа, потом — немножко Святого Духа». Её богословское обоснование дано в одной из лучших глав книги, где на основе Ин 14–16, Лк 24:49 и Деян 2:32–33 показано, что Дух есть «обетование Отца» и дар прославленного Христа, приобретённый Им так же, как и спасение, и потому требование подтверждать этот дар языками неверно. Плод Духа по Гал 5 и свидетельство Динка, который научился любить врагов и радоваться без бутылки, противопоставлены внешним знамениям как подлинные признаки присутствия Духа.
Всё это время сюжет становится всё более мрачным. Тодд, внушаемый и увлекающийся, вместе с женой «исполняется Духом», объявляет себя пророком и готовится пророчествовать, не зная содержания своего пророчества. Сын Джирвина Эдвард тяжело заболевает; Тодд учит, что болезнь есть следствие ослабевшей веры, и на вопрос о возможной смерти ребёнка отвечает: «Отойди от меня, сатана!» Мальчик умирает, Джирвин видит в этом Божий суд за недостаточную настойчивость в отношении даров и публично молит о крещении Духом, но не получает его, тогда как Тодд объявляет своё пророчество исполненным. Именно здесь Белчер вводит острую сатиру на представление о погрешимом новозаветном пророчестве. На вопрос Айры Тодд с улыбкой отвечает: «Конечно, мое пророчество было от Бога и в то же время оно было ошибочным». Айра спрашивает, как отличить одно от другого и не стал ли его друг «сам для себя наибольшим авторитетом», и этот вопрос становится сквозным для всей второй половины романа: харизматическая позиция изображена как система, в которой опровержение превращается в подтверждение, а последней инстанцией оказывается формула «Господь открыл мне». Появление харизматического пастора Дивея Трумена, который, по словам Айры, ставит Христа на первое место, вносит в картину необходимую оговорку: «и баптисты бывают разные, и харизматы».
Экзегетическое ядро книги составляет разбор 1 Кор 12–14 и текстов Деяний о языках. Дары распределяются Духом «как Ему угодно», языки названы в перечне последними, а вопрос «все ли говорят языками?» предполагает отрицательный ответ; Глава 13 Первого послания к Коринфянам ставит любовь выше всех даров, глава 14 — пророчество выше языков. Анализ греческой лексики Деян 2, 10 и 19 и около двадцати пяти случаев сочетания глагола «говорить» со словом «язык» приводит Айру к последовательной ксеноглоссии: и в Пятидесятницу, и в Коринфе речь идёт о реальных человеческих языках, а «молитвенного языка» в Новом Завете нет. Стих за стихом проходится вся четырнадцатая глава: без переводчика иностранный язык понятен только Богу, пророчество есть наставление, а не предсказание, молитва без участия ума названа «бесплодной», языки служат знамением для неверующих в смысле Ис 28:11–12, а правила собрания требуют порядка, очерёдности и толкования. Попутно звучит и пастырски важная мысль об исцелениях: Бог исцеляет, но не всегда, и у Павла было «жало в плоти». Айра говорит об этом с подлинным состраданием: «Если кто-то молится, но не выздоравливает, это отнюдь не означает недостаток веры, как иногда говорят. Утверждать такое — бесчеловечно и жестоко».
Развязка второй книги построена как трагедия. Церковь Джирвина раскалывается, около четырёхсот человек уходят в «Свободную апостольскую церковь», где больной пастор, сидящий в зале на нижнем ярусе после «апостолов» и «пророков» в качестве так называемого ангела церкви, отстранён от проповеди. Тодд «по откровению» отправляет его, больного туберкулёзом, в Огайо, а себе «пророчит» безбрачие и бросает жену. Айра и Тодд пытаются догнать поезд, но Джирвин умирает в дороге. На его похоронах звучит эпитафия, ставшая, пожалуй, самым запоминающимся местом всей дилогии: «Он был искренний, но заблуждался. Он был честен, но был обманут. Он был благороден, но нечист по отношению к истине!» Посмертное письмо говорит о покаянии, а предпоследняя глава формулирует цессационистский вывод: вопрос о языках сводится к вопросу о достаточности Писания, окончательное откровение дано в Сыне по Евр 1:1–2, и дары были нужны, пока канон не был завершён. Тодд публично отрекается от своих взглядов. Последняя глава раскрывает загадку: найденное второе письмо показывает, что «Джирвин» — псевдоним Джеймса Сиверса, всю жизнь подражавшего Эдварду Ирвингу, и что вся его биография — дар проповедника, служение помощником знаменитого шотландского пастора, несчастная любовь, смерть ребёнка, отстранение «апостолами», болезнь и одинокая смерть — сознательно повторяла судьбу лондонского проповедника 1830-х годов, основателя Католической апостольской церкви. В эпилоге Айра винит себя за то, что не был «строже, даже жестче» с друзьями, и выводит мораль: желающий добра брату должен поступать по Библии, даже когда это требует твёрдости.
Аудитория обеих книг очерчивается достаточно определённо. Прежде всего это молодые баптистские служители и студенты библейских школ, для которых романы служат своего рода картой понятий: они узнают, что такое инфра- и супралапсарианство, хотя и без этих терминов, чем особое искупление отличается от гипотетического универсализма, чем крещение Духом отличается от исполнения и как устроена аргументация в спорах о языках. Пасторам книги дают богатый материал пастырских казусов: собеседование кандидата, преемство после конфликтного предшественника, противостояние с влиятельным членом церкви, номинальное членство, наставничество над новообращёнными, утешение скорбящих. Миряне, особенно те, кто столкнулся с давлением харизматической среды или с агрессивным реформатским прозелитизмом, найдут в романах доступное и живое введение в предмет спора. Преподавателям богословия дилогия может послужить отличным учебным материалом для семинаров по экзегезе, где студентам полезно самостоятельно проверить толкования Евр 2:9, 2 Пет 2:1 и 3:9, 1 Тим 2:4, Деян 2 и 1 Кор 14:2–4. Историкам русскоязычного баптизма минские издания интересны и как документ эпохи. Вместе с тем читатель арминианской или пятидесятнической традиции должен быть готов к тому, что его собственная позиция представлена здесь не в лучших своих образцах, о чём ещё будет сказано.
Сильные стороны дилогии значительны и заслуживают признания прежде критики. Белчер обладает редким даром делать догматику живой: его герой не заучивает ответы, а мучается вопросами, и возражения против кальвинизма сформулированы в первой книге честно и остро, так что читатель вместе с Айрой ощущает их вес. Автор проводит ряд действительно ценных различений: между природой и поступками, между достаточностью и целью искупления, между карикатурой «насильственной» благодати и учением о благодати действенной, между безопасностью и стойкостью верующего. Его критика «плотского христианства» и популярного «спасён однажды — спасён всегда» без требования плода, вместе с тезисом о том, что подлинная христианская добродетель невозможна без утверждённости в учении, актуальна для любой евангельской церкви, независимо от её сотериологии. Особенно ценна самокритика реформатской среды: Митчел, бессмысленная кальвинистская конференция с шутовской проповедью о святости, наблюдение, что многие кальвинисты «предпочитали бы видеть новых кальвинистов, а не новых обращенных», — всё это предохраняет читателя от партийного энтузиазма и защищает всеобщую проповедь, миссию и любовь Бога к неизбранным против гиперкальвинизма. Во второй книге достоинства ещё более очевидны. Тринитарная пневматология изложена ясно и доступно для мирян; христоцентричная связка Духа с делом прославленного Христа по Деян 2:33 образует сильный довод против «двухэтапного» христианства; методологический тезис о том, что повествование Деяний описывает, а не предписывает, сформулирован чётко; пастырская критика «исцеления по вере» и «евангелия процветания» показывает, как ложное учение буквально убивает; анализ самоподтверждающейся логики «пророков» и властных притязаний «апостолов» точен и узнаваем далеко за пределами Америки 1970-х.
Литературная сторона заслуживает отдельной оценки. Жанр «богословского романа» труден: он постоянно балансирует между лекцией и драмой, и Белчеру не всегда удаётся удержать равновесие, но там, где удаётся, книги читаются легко. Разговорный стиль, юмор, главы-вопросы с сюжетным крючком в конце и развитие характеров Тодда и Динка создают ощущение живой церковной среды. Подлинной находкой является замысел второй книги: скрытая биография Эдварда Ирвинга, проведённая через весь роман и раскрытая лишь в последней главе, превращает исторический экскурс в детектив, а трагедия Джирвина-Сиверса придаёт полемике человеческое измерение. Эпитафия Джирвину и его письмо — лучшие страницы дилогии с художественной точки зрения, потому что в них автор позволяет оппоненту быть не карикатурой, а трагическим и благородным человеком.
Конструктивная критика должна начаться с главного методологического изъяна первой книги. Айра обещает изучить «другие учения» и проверять всё беспристрастно, но читает исключительно кальвинистских авторов — Сперджена, Пинка, Бетнера, — ни разу не открывая ни Арминия, ни Уэсли, ни классических ремонстрантских аргументов. Арминианство в романе звучит голосами невежественных студентов и истеричного, авторитарного Блума, который на просьбу указать источник ссылается на свою должность; такую позицию легко опровергнуть, но с подлинным арминианством она имеет мало общего. Умеренный кальвинист «только по трем или четырем пунктам» Сайск свою позицию так и не аргументирует, а конфликт с антикальвинистами разрешается не богословским диалогом, а покаянием и смертью оппонента. Для читателя арминианских убеждений особенно заметно, что главная арминианская альтернатива — учение о предваряющей благодати, которая восстанавливает в падшем человеке способность откликнуться на Евангелие, — по существу описана самим автором в образе отца, подсаживающего сына на яблоню, но ни разу не рассмотрена по существу. Тем самым спор подан как выбор между пелагианским самоспасением и кальвинистским монергизмом, тогда как классическое арминианство, начиная с самого Арминия и Уэсли, так же решительно утверждает полную испорченность и необходимость благодати, расходясь с кальвинизмом лишь в вопросе о её противимости. Аналогично корпоративное понимание избрания «во Христе» по Еф 1:4, которое в современной экзегезе имеет серьёзных защитников, не обсуждается вовсе.
Экзегетические решения первой книги также не всегда убедительны. Отождествление предузнания с предопределением по словарю упрощает сложную лексическую проблему. В Евр 2:9 родительный падеж pantos может быть и мужского рода, и чтение «за всё» отнюдь не вытекает из грамматики. Во 2 Пет 3:9 местоимение tinas обычно значит «кто-либо», и толкование «все — это все эти некоторые» выглядит натянутым. Слово despotēs во 2 Пет 2:1 в Новом Завете прилагается и к земным господам, а «права Творца» плохо согласуются с языком покупки. Существенно и то, что для пяти разных «универсальных» текстов предложены пять разных сужающих стратегий, что создаёт у внимательного читателя впечатление подгонки текста под систему. Довод о том, что Бога нельзя судить человеческой мерой справедливости, уязвим, поскольку само Писание апеллирует к понятной справедливости Судии всей земли (Быт 18:25) и показывает Бога «праведным и оправдывающим» (Рим 3:26). Вопрос о том, не является ли Бог автором греха, остаётся без ответа. Тексты-предостережения Евр 6:4–6, 10:26–29 и 2 Пет 2:20–22 не разобраны. Любопытно, однако, что критика Белчером популярного учения о «вечной безопасности» и настойчивость в требовании плода сближают его с арминианской пастырской заботой о стойкости больше, чем он, вероятно, готов признать; эта точка схождения могла бы стать предметом плодотворного разговора в клубе. Заметно и внутреннее напряжение между тем, что в Лайм Крик Айра проводил призывы с выходом вперёд, а финальная программа осуждает апелляцию к воле. Наконец, встречаются фактические неточности: Кальвин назван основателем «первой пресвитерианской церкви», Филадельфийское исповедание датировано неопределённо, хотя оно было принято в 1742 году, отнесение Леланда к кальвинистам спорно, а утверждение о том, что кальвинизм делает евангелизацию «более эффективной», остаётся декларацией. Часть кажущихся пробелов, впрочем, может объясняться качеством перевода и доступного текста.
Во второй книге главной проблемой становится карикатурность оппонентов, ещё более заметная, чем в первой. Пятидесятники и харизматы изображены истериками, манипуляторами, людьми, которые «репетируют дома» свои выступления, отправляют больного пастора умирать в поезде и оставляют жён «по откровению». Сильные континуационистские аргументы, развитые евангельскими экзегетами, не изложены честно, а аргумент от трагических последствий, на котором держится драматургия книги, сам по себе ничего не доказывает: злоупотребления встречаются в любой традиции, и первая книга Белчера с её Митчелом сама это показала. Если о Митчеле автор говорит, что не кальвинизм сделал его таким, то справедливо было бы признать и то, что не пятидесятническое учение как таковое сделало Тодда манипулятором; этой симметрии роман не выдерживает. Экзегеза ксеноглоссии тоже вызывает вопросы: утверждение, что говорящий на языке назидает себя, потому что «понимает свой родной язык» (14:4), объяснение благодарности Павла за дар языков его образованием (14:18), обход слов о «тайнах», которые говорятся «духом» (14:2), и о языках «ангельских» (13:1), а также принцип «одно слово — одно значение» выглядят лексикографически наивными. Обнаруживаются и внутренние противоречия: в одной из глав сказано, что языки в Коринфе были «иными», не человеческими, что противоречит основной линии книги, а осторожное признание неясности 14:2 соседствует с категоричным выводом.
Цессационизм книги держится не столько на экзегезе, сколько на доводе о достаточности Писания. Классические тексты, на которые обычно опирается эта позиция, прежде всего 1 Кор 13:8–10 и Еф 2:20, экзегетически не разобраны, различие между откровенческими и иными дарами не проведено, допущение, что исцеления могут быть и в наши дни, не согласовано с общей позицией, а слова «не запрещайте говорить языками» (14:39), которые сам Айра читает как «никто не вправе запретить их использование», остаются в напряжении с итоговым выводом о прекращении даров. Учение об исполнении Духом сформулировано нестрого: исполнение названо полным в момент обращения, но признано повторяемым (Деян 4:31) и данным как повеление (Еф 5:18), а различие между крещением и исполнением, поставленное в начале, так и не проведено до конца. Толкование 1 Кор 14:34–35 как полного запрета женщинам даже спрашивать в собрании является крайним и не учитывает 11:5. Самый же серьёзный догматический пробел состоит в том, что христологическая ересь Джирвина — учение о падшей природе Христа и о Его чудесах как исключительно делах Духа, — по своей значимости намного более тяжёлая, чем ошибки в учении о языках, лишь мелькает в начале и больше не разбирается, хотя именно здесь автор мог бы показать связь харизматической пневматологии с вопросами Халкидонского вероопределения. Для нашего клуба небезынтересно и то, что эсхатологические ожидания Джирвина, предсказывающего пришествие Христа «до начала нового столетия» после «харизматического периода» восстановления даров, упомянуты, но Айра своей эсхатологии не излагает, ограничиваясь замечанием, что у него были «совершенно другие соображения». Исторические ошибки второй книги также требуют поправки: Ирвинг был шотландцем, служившим в Лондоне и умершим в Глазго в 1834 году, и его правильнее считать предтечей, чем родоначальником пятидесятничества; Сеймур был родом из Луизианы; Беннет после Ван-Найса служил в Сиэтле, а не в «Олимпии, штат Орегон»; пятидесятничество выросло прежде всего из движения святости, а не «из баптистской церкви».
Литературные слабости обеих книг коренятся в самой природе жанра. Персонажи схематичны: Терри и Динк нередко служат лишь функцией сюжета, подающей реплики для очередного разбора, а Терри в первой книге слишком часто ограничена ролью помощницы, печатающей работы мужа. Диалоги превращаются в лекции с пронумерованными тезисами, пять пунктов кальвинизма излагаются трижды, а хронология неправдоподобна: путь от полного невежества до пастора большой городской церкви занимает у героя около четырнадцати месяцев. Финал второй книги перегружен мелодрамой — смерть в купе, два противоречащих друг другу письма, тайное имя, необъяснимое «знание» о предстоящей смерти сына, внезапное покаяние Тодда. Русский перевод живой, но местами шероховат: неудачны термины «все преодолевающая благодать», «ревность до конца», «вседержавность», встречаются разговорные кальки, расхождения оглавления с текстом и колебания в написании имён.
Тем не менее итоговая оценка дилогии должна быть взвешенной и скорее положительной. Белчер создал не академическую систематику, а пастырский инструмент, который вводит читателя в два самых жарких спора евангельского мира второй половины XX века и делает это с редкой для полемической литературы человечностью: его герой ошибается, кается, винит себя в смерти оппонента и признаёт настоящих христиан по ту сторону баррикады. Главная мысль, проходящая через обе книги и согласно которой учение есть не предмет церковных разговоров, а сама повседневная жизнь верующего, убедительна и важна для любой общины, где доктрину считают делом специалистов. Читатель, разделяющий реформатскую сотериологию и цессационизм, найдёт здесь стройное и живое изложение своих убеждений; читатель арминианских или континуационистских взглядов — честно поставленные вопросы и повод проверить собственные основания, хотя ответы своей традиции ему придётся искать в других, более серьёзных источниках. Именно как приглашение к такой проверке «Путь благодати» и «Путь в Духе» могут с пользой стать предметом обсуждения на встречах богословского клуба.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!