Беликов - Рим и эллинизм

Книга Александра Павловича Беликова «Рим и эллинизм: войны, дипломатия, экономика, культура», вышедшая в издательстве «Вече» в 2023 году, представляет собой переиздание монографии двадцатилетней давности, впервые опубликованной в 2003 году. Сам автор в предисловии честно предупреждает читателя, что перед ним текст, выверенный в отношении опечаток, неточностей и неудачных формулировок и несколько расширенный, но по существу оставшийся прежним: новую литературу, появившуюся после 2003 года, он сознательно не вводит, поскольку иначе, по его признанию, получилась бы уже другая книга. Вместе с тем Беликов не скрывает и определённого удовлетворения тем, что тезисы, некогда вызывавшие резкую критику коллег, со временем стали почти общепринятыми: Филипп V не собирался воевать в Италии на стороне Карфагена, римскую экспансию не направляло италийское купечество, римский филэллинизм был явлением культурным, а не политическим, а греки и римляне на протяжении всей истории своих контактов взаимно недолюбливали друг друга. Уже этот перечень показывает, что перед нами не спокойный учебный очерк, а полемическая монография, построенная как спор с целыми направлениями историографии. Для участников богословского клуба такая книга может показаться далёкой от привычного круга чтения, однако это впечатление обманчиво. Беликов описывает именно тот мир, в котором через два столетия после разбираемых им событий будет проповедано Евангелие: мир римской «свободы» и клиентелы, провинциального управления и откупщиков, мир, где эллинистическая культура и римская власть сплавляются в ту единую цивилизацию, которую апостол Павел пересекал по римским дорогам, говоря на греческом койне и ссылаясь на своё римское гражданство. Автор не богослов и богословских задач перед собой не ставит, но материал, который он собирает и анализирует, составляет прямой исторический фон межзаветного периода и Нового Завета.

Главную проблему книги Беликов формулирует во введении с почти поэтической выразительностью: восточная политика Республики важна потому, что именно здесь, по его словам, «на стыке двух миров рождался новый, похоронивший эллинизм, чтобы расцвести на его обломках». Исследовательский вопрос, однако, гораздо прозаичнее и острее. Что двигало римской экспансией на Восток в период с 229 по 30 год до н. э.? Был ли Рим «защитным империалистом», который лишь отвечал на угрозы, как полагала историографическая традиция, восходящая к Моммзену, или же он был изначально хищной державой, одержимой жаждой славы и добычи, как настаивал Уильям Харрис? Беликов отвергает обе крайности. Его Рим агрессивен, но агрессивен рационально и поэтапно, без заранее составленного плана мирового господства, решая на каждом шаге ближайшие конкретные задачи. Метод автора он сам называет проблемным, а не хронологическим: речь идёт не об описании событий, а об их анализе, местами с собственными реконструкциями, расходящимися с общепринятыми. Заявленные цели исследования широки: показать генезис и этапы римской внешней политики, её связь с внутренней политикой, соотношение политики и экономики, а также роль того, что автор называет этническим менталитетом квиритов. Существенно и то, что Беликов сознательно пишет «с римской стороны», указывая, что работ, где отношения Рима и эллинистического мира рассматривались бы прежде всего как проблема римской политики, почти нет.

Введение содержит обширный и подчёркнуто оценочный обзор источников и историографии, который сам по себе может служить небольшим учебным пособием. Полибия автор ставит выше всех античных историков, называя его труд по-настоящему научным, хотя и отмечает его пристрастность к этолийцам и своего рода политкорректность перед римскими покровителями. Ливий оказывается самым информативным, но зависимым от тенденциозных анналистов и склонным смягчать всё, что бросает тень на Рим, тогда как Юстин, пересказывающий Помпея Трога, и Аппиан ценны именно тем, что сохранили следы антиримской эллинистической традиции. Далее следуют Плутарх, у которого трудно отделить факт от анекдота, Павсаний, Страбон, Дион Кассий, Флор, Саллюстий, Светоний, Цицерон и другие авторы, а также эпиграфика и нумизматика. Историографию Беликов делит на периоды: зарубежную на четыре этапа, от Монтескьё и Моммзена до «аналитического» и «современного» этапов с Бэдианом, Харрисом, Уолбэнком и Грюэном, отечественную на пять, от дореволюционного расцвета через советский упадок и последующее возрождение к постсоветскому времени. Автор резко выступает и против ярлыка «буржуазной науки», и против нового некритического пиетета перед западной историографией, и против моды ссылаться лишь на новейшие работы, пренебрегая «старой» литературой. Итог обзора таков: хуже всего в отечественной науке изучены отношения Рима с Селевкидами, Птолемеями и Иудеей, а также экономические и этнопсихологические факторы, и обобщающей работы о всём периоде нет. Книга претендует восполнить этот пробел.

Первая глава посвящена начальному этапу римского проникновения на Восток, Балканам. Истоки римского «империализма» автор выводит из социально-экономических условий аграрной общины: земельного дефицита, бедности казны, привычки к войне как к способу общения с соседями и средству консолидации граждан. Тезисы о «тёмных и иррациональных корнях» римской воинственности он считает мистикой и формулирует свою позицию так: «Римская агрессивность не была в чём-то особой или патологической. Она типична для аграрного полиса». Экспансия, по Беликову, была не следствием, а причиной разложения полиса. Образцовым примером критики источников служит разбор Первой Иллирийской войны 229 года. Драматическая версия Полибия и Ливия о дерзости царицы Тевты и убийстве римского посла восходит, по мнению автора, к Фабию Пиктору, тогда как альтернативный рассказ Аппиана сохраняет греческую традицию. Беликов приходит к выводу, что посол погиб ещё до прибытия в Иллирию и что ответ царицы был максимально мягким, а пиратство и жалобы италийских купцов служили лишь предлогом, поскольку прежде сенат годами их игнорировал. Подлинная причина войны заключалась в подготовке к новому столкновению с Карфагеном: нужно было обеспечить морские коммуникации, получить базы в Адриатике и восточный тыл. Отсюда, по логике автора, и начинается римско-македонская вражда, ибо присутствие Рима в Иллирии прямо угрожало Македонии. Характерно, что в этой же главе Беликов отмечает быструю романизацию Иллирии и называет одной из привлекательнейших черт римской государственности умение превращать вчерашних врагов в сограждан.

Центральный тезис первой главы состоит в том, что Филипп V никогда не собирался воевать в Италии. Аргументация здесь одна из самых сильных в книге. Сто лемб, которыми располагал македонский царь, вмещали не более шести тысяч человек и не годились ни для десанта, ни для морского боя; автор даже выстраивает выразительный типологический ряд от лембы к казачьей чайке. Филипп не воспользовался ни взятием Лисса, ни захватом Тарента Ганнибалом, а договор между ним и Ганнибалом подлинен лишь в версии Полибия, где нет ни слова о высадке в Италии, тогда как версия Ливия о двухстах кораблях и разделе Италии сфабрикована анналистами. Цель царя заключалась в том, чтобы вытеснить римлян из Иллирии, а союз с Ганнибалом гарантировал невмешательство Карфагена в греческие дела. Агрессорами в Первой Македонской войне Беликов считает обе стороны. Причины Второй Македонской войны он ищет не в мнимом союзе Филиппа и Антиоха против Египта, слухи о котором распускали Родос и Пергам, а в растущей агрессивности самого Рима; для римлян мир был лишь перемирием с непокорённым противником. Автор подробно показывает, как римский народ, обескровленный Ганнибаловой войной, поначалу отказался утверждать новую войну и был склонён к ней лишь ложными слухами о готовящейся высадке македонян в Италии. После Киноскефал ослабленная Македония была сохранена как устрашение для Греции, а сам Филипп после 189 года стал фактически зависимым монархом. Особое место занимает реабилитация Персея, образ которого в источниках, по Беликову, есть продукт римской пропаганды; в вопросе о причинах Третьей Македонской войны автор возлагает вину на Рим, хотя признаёт за царём нерешительность и скупость. Глава завершается периодизацией римского продвижения от протектората к гегемонии, затем к абсолютному доминированию и, наконец, к полному господству, а также любопытным замечанием, что поглощение Востока Римом было предпочтительнее, чем его поглощение Парфией, поскольку именно Рим стал преемником эллинизма.

Вторая глава, посвящённая методам римской дипломатии, вводит понятие «двойной дипломатии»: противника ставят в такое положение, при котором любое его действие или бездействие оказывается выгодным Риму. К этому присоединяется искусство махинаций и умение воевать чужими руками. Разбирая римско-этолийский договор, который автор датирует концом 211 года, Беликов показывает хищнический характер его условий, продажу в рабство жителей захваченных городов и фактическое оставление этолийцев на произвол судьбы, и подытоживает: «В умении использовать чужую кровь, даже не дорогих наёмников, а бесплатных союзников, Рим не знал равных». Рядом стоит история македонского царевича Деметрия, которого Фламинин прочил на трон и который в итоге стал жертвой римских интриг и был казнён по ложному обвинению брата. Самый оригинальный и одновременно самый спорный раздел главы посвящён завещанию пергамского царя Аттала III в 133 году. Сначала автор убедительно доказывает подлинность завещания, опираясь на пергамский декрет и сенатусконсульт, и показывает, что завещано было всё царство, а «свобода» городов была лишь эллинистической риторикой. Затем он последовательно отвергает десять историографических версий мотивов царя, а восстание Аристоника трактует как династическое, а не социальное. Позитивная часть строится на наблюдении, что завещание Аттала было не единичным случаем, а звеном в серии из пяти царских завещаний в пользу Рима, от Птолемея Эвергета до Никомеда IV, что, по мысли автора, указывает на изощрённый инструмент римской дипломатии. Наконец, Беликов предлагает «медицинскую» реконструкцию: из скудных известий Юстина он выводит анамнез царя, включающий невроз, шизоидность, депрессию, интоксикацию от занятий ядовитыми растениями и геморрагический инсульт, и делает отсюда вывод, что завещание было вырвано у больного человека, а потому с правовой точки зрения недействительно, и оккупация Пергама незаконна.

Внутри той же второй главы находится раздел, который для читателя богословского клуба представляет, пожалуй, наибольший интерес: очерк римско-иудейских отношений. Автор начинает с признания, что тема мало изучена и что в историографии практически нет работ, свободных от этнической, религиозной или идеологической предвзятости, и сразу ограничивает свою задачу рассмотрением отношений Рима и Иудеи в разрезе римской политики ослабления эллинистических держав. Краткий библейский экскурс сменяется рассказом о Птолемеях, не ущемлявших религиозного самосознания евреев, и о Селевкидах, которые после 195 года усилили налоговый гнёт и начали насильственную эллинизацию. Гонения Антиоха IV изложены по Первой и Второй книгам Маккавейским: разграбление Иерусалима, указ 167 года, культ Зевса Олимпийского в храме, смертная казнь за соблюдение субботы и обрезание. Восстание Иуды Маккавея автор объясняет оскорблённым национальным достоинством, а живучесть еврейского народа связывает с идеей богоизбранности, которую он трактует функционально, как фактор этнического выживания. Подлинным ядром раздела становится анализ договора 161 года между Маккавеями и Римом. Беликов признаёт, что договор означал признание независимости Иудеи де-факто и де-юре, однако подчёркивает, что Рим никаких военных обязательств на себя не принял, тогда как иудеи обязались не помогать врагам Рима, то есть собственному сюзерену-Селевкиду. Вывод сформулирован с присущей автору эмоциональностью: «На обязательство Иудеи не помогать своему сюзерену Рим ответил обещанием не помогать своему врагу! Это не равный и вообще не честный обмен обязательствами». Рим не помог Маккавеям, и уже в 160 году Деметрий I вновь покорил Иудею; независимость, по убеждению автора, была достигнута исключительно собственными усилиями иудеев, а итогом первого контакта стали у римлян уверенность, что они «переиграли» евреев, а у иудеев разочарование, обида и недоверие.

Завершается иудейский очерк темой взаимного восприятия. Беликов показывает, что римляне долго не отличали евреев от прочих восточных «варваров», с изумлением смотрели на соблюдение субботы и с возмущением на обрезание, и приводит богатую подборку античных свидетельств: Цицерон называет иудейскую общину Рима недоверчивой и злоречивой, Флор именует иудеев нечестивым народом, Марциал смеётся над обрезанием, Гораций иронизирует над прозелитизмом, Ювенал над «бреднями», а Сенека, Тацит и Квинтилиан занимают откровенно враждебную позицию. Обособленность евреев, бывшая условием сохранения народа в условиях диаспоры, воспринималась римлянами как враждебность, а идея богоизбранности сталкивалась с римской уверенностью в собственной избранности. Отсюда вывод о «этнически-ментальном взаимном неприятии», существовавшем задолго до Иудейской войны и во многом объясняющем её жестокость. Для читателя Нового Завета этот материал бесценен: он позволяет почувствовать ту атмосферу, в которой иудейская община Рима, упомянутая в Деяниях и в Послании к Римлянам, существовала в окружении языческого презрения, и понять, почему римская администрация Палестины так часто действовала с откровенной бестактностью по отношению к религиозным чувствам народа.

Третья глава обращается к экономике и полемизирует с концепцией «торгового империализма», сложившейся под впечатлением от реалий XIX века и усвоенной многими советскими авторами. Беликов доказывает, что ослабление Родоса в 167 году было направлено против родосского государства как политической силы, а не против его торговли, что выиграли от этого не италийцы, а восточные купцы на Делосе, где в тысячах надписей италийские имена до конца II века редки, что Коринф был разрушен из мести, а не из коммерческой конкуренции, и что торговый баланс Рима всегда оставался пассивным. Рим не развивал производство на экспорт и не воевал за рынки; экономический мотив его войн состоял в добыче, контрибуциях и налоговой десятине. Вторая часть главы прослеживает долгий и непростой переход от системы иностранной клиентелы к провинциальному устройству. После Пидны Македония не стала провинцией, а была разделена на четыре области с запретом браков и торговли между ними. Объяснение этой медлительности автор ищет во внутренней политике: клиентела была выгодна узкой верхушке нобилитета, тогда как против неё выступали трибуны, обойдённые нобили, новые люди и всадники. Процессы Сципионов Беликов трактует как отрицание иностранной клиентелы, а испанскую деятельность Катона как демонстрацию доходности провинций; полвека после 197 года ни одной новой провинции не появилось, и лишь в 149–146 годах наступил перелом. Здесь же предложена типология стадий агрессии от набега и данничества к вассалитету, марионеточным режимам и прямому поглощению. Последний крупный сюжет главы посвящён так называемой Эфесской резне 88 года до н. э., когда по приказу Митридата были перебиты италийцы и римляне в Малой Азии. Анализируя отрывок Посидония у Афинея о спасшихся «римлянах», которые, сменив тогу на гиматий, вновь называли себя по своим настоящим родинам, автор приходит к выводу, что «римлянин» был категорией гражданской, а не этнической, и что среди жертв подавляющее большинство составляли рабы и вольноотпущенники. Окончание главы во второй части книги посвящено наместникам и всадникам: республиканский наместник был временщиком, не отвечавшим за состояние провинции, и лишь Империя с её «имперским миром» и включением провинциальной знати в сенат создала единое государство, так что гибель Республики оказывается у Беликова исторически неизбежной и полезной как для Рима, так и для провинций.

Нетрудно заметить, насколько этот материал проясняет новозаветные реалии. Евангельские мытари были низшим звеном той откупной системы, произвол которой Беликов объясняет ежегодными торгами и безответственностью наместников; римское гражданство как надэтническая, правовая категория делает понятным и то, как иудей из Тарса мог быть римлянином по рождению, и то, почему римский тысяченачальник в Деяниях мог приобрести его за большие деньги. Мысль автора о том, что «римлянин» определялся не происхождением, а гражданским статусом, перекликается с приводимым им же суждением Исократа о том, что эллином делает не происхождение, а духовный склад, и тем самым помогает прочувствовать, какой революционный смысл имела для современников апостольская формула о том, что во Христе нет ни эллина, ни иудея. Сам Беликов этих связей не проводит, и рецензенту важно подчеркнуть, что это не его тезисы, а возможности, которые его материал открывает для читателя Писания.

Четвёртая глава, посвящённая взаимному восприятию римских нобилей и «неримских» аристократов, направлена прежде всего против советского «классового подхода». Рим на Востоке опирался, по Беликову, не на слои или классы, а на государства и на лично лояльных людей; ему было безразлично, демократия перед ним, олигархия или монархия, всё решал вопрос, за Рим этот человек или против. Подробно описана «чистка» Греции после Пидны: архив Персея, списки подозрительных, резня этолийских вождей с ведома римлян, наказание Родоса, у которого отняли Карию и Ликию и которому противопоставили свободный порт на Делосе, вывоз тысячи виднейших ахейцев в Италию. Центральный и почти не исследованный, по словам автора, сюжет главы составляет разгром Эпира в 167 году, когда семьдесят городов были разорены, а сто пятьдесят тысяч человек проданы в рабство. Беликов защищает достоверность этих цифр, отвергает объяснения через устрашение Греции или месть за Пирра и предлагает свою версию: погром стал подачкой алчной армии, которой не дали разграбить Македонию. Отсюда вырастает экскурс о профессионализации римского войска задолго до Мария, о трёх стадиях отношений армии и государства, где Эпир оказывается первым случаем, когда армия потребовала, а сенат уступил. Именно здесь автор формулирует одну из самых глубоких мыслей книги: «чем сильнее становилось государство, тем ниже падала мораль его гражданской общины. В самом величии Рима таились истоки его гибели». Далее восстание Андриска и Ахейская война 146 года трактуются как национально-освободительные войны, причём против классовой трактовки выдвинут остроумный довод: из сорока тысяч возможных воинов вождь ахейцев Диэй собрал лишь пятнадцать тысяч вместе с освобождёнными рабами, так что до конца сражались именно аристократы-патриоты, а не народные массы. Глава включает развёрнутую апологию Полибия, которого автор защищает от обвинений в коллаборационизме, показывая его ахейским патриотом и одним из первых строителей моста между греками и римлянами, и жёсткий портрет Блоссия из Кум, в котором Беликов видит не прекраснодушного философа-утописта, а мстителя из антиримского кампанского рода, использовавшего солнечную утопию гелиополитов как агитацию для простодушных.

Пятая глава объединяет две темы: отношения Рима с Парфией и проблему греко-римского культурного взаимодействия. Беликов утверждает, что вражда с Парфией не была неизбежной и что вина за неё целиком лежит на Риме, прослеживая цепь унижений, нанесённых парфянам Суллой, Лукуллом и Помпеем. Поражение Красса при Каррах разобрано как сумма тринадцати «аспектов», от морального, поскольку война была несправедливой, до военно-технического, где столкнулись земледельческий Запад с пехотой и гладиусом и кочевой Восток с катафрактариями и конными лучниками. Попутно упомянуто, что Красс ограбил Иерусалимский храм, после чего иудеи стали враждебны Риму и охотно осведомляли парфян о передвижениях римских войск, деталь, напоминающая о том, как тесно иудейская история была вплетена в большую политику. В разделе о филэллинизме автор разбирает знаменитое «освобождение Греции» на Истмийских играх 196 года, отвергает его трактовку как проявление искреннего филэллинизма и показывает его как исключительно дипломатическую акцию, театрально подготовленную в связи с Беотийским кризисом и предстоящей войной с Антиохом. Римская libertas означала свободу от царской власти при сохранении клиентской зависимости, а филэллинизм был любовью к греческой культуре, но не к грекам, что подтверждается длинным перечнем «преступлений филэллинов против эллинов». Раздел о квирите как homo ethnicus и о взаимном восприятии греков и римлян доказывает, что чем лучше народы узнавали друг друга, тем хуже друг к другу относились, и завершается выводом, что римляне не были эпигонами греков, но пропустили греческое наследие через собственную ментальность, так что общая античная культура именно благодаря несхожести своих создателей превзошла эллинскую.

Шестая глава посвящена Египту. Беликов описывает римско-египетские отношения с 273 по 30 год до н. э. как три цикла, каждый из которых проходит путь от дружбы через напряжённость к враждебности при неуклонно нарастающей зависимости Египта, и обращает внимание на малозаметный факт отказа Птолемея II Карфагену в займе, выгодного прежде всего Риму. Читателю, знакомому с Книгой Даниила, здесь будет интересен эпизод 168 года, когда римский посол Попилий Ленат очертил круг вокруг Антиоха IV Епифана и вынудил его оставить Египет: традиционное толкование видит в этом событии историческую подоплёку пророчества о «кораблях Киттимских» (Дан. 11:30), после которого раздражённый царь обрушился на Иерусалим. Беликов этой связи не касается, но его рассказ о том, как сенат удерживал сирийских царевичей в заложниках, поддерживал малолетних правителей и разжигал династические распри, позволяет увидеть «двойную дипломатию» Рима изнутри той истории, которую описывают Маккавейские книги. Методологически автор настаивает, что роль личностей в истории безмерно преувеличивают и что Антоний и Клеопатра были вчерашним днём эпохи, требовавшей единоначалия, которое уловили Цезарь и Октавиан. Тем не менее значительная часть главы отдана психологическому разбору вопроса, были ли отношения Антония и Клеопатры любовью или расчётом; ответ автора состоит в том, что это было партнёрство, честное и взаимовыгодное, а Клеопатра скорее пыталась «перевоспитать» Антония, чем любила его.

Заключение сводит воедино основные выводы. Восточная политика Рима выросла из противостояния с Карфагеном; агрессия на Восток не была ни вынужденной, ни спланированной; «баланс сил» трёх эллинистических монархий был, по Беликову, скорее балансом бессилия, и Восток созрел для гегемона. До сороковых годов II века Рим стремился к гегемонии, а не к аннексиям, после 168 года его политика стала откровенно агрессивной, а во второй половине века римская дипломатия деградировала. Кризис эллинизма коренился не в социально-экономических противоречиях, а в неистребимой тяге к раздробленности. Автор перечисляет «нетривиальные методы» сената, от царевичей-заложников и агентов влияния до разжигания династических распрей и царских завещаний, и завершает книгу четырьмя «глобальными» выводами: римский империализм типологически оправдан; успешность Рима обеспечена эгоизмом государства; внешнеполитический успех с моралью несовместим; межэтнические проблемы решаются лишь ассимиляцией или резервацией, и Рим, выбрав первое, обеспечил себе тысячелетие. Здесь же звучит формула, которую трудно не заметить: «Высшая цель – благо Рима. Нравственно то, что полезно Риму!». Беликов также пишет, что Риму именно благодаря его агрессии выпала великая историческая миссия объединения и спасения античного мира.

Кому адресована эта книга и какую пользу она может принести? Прежде всего это труд для студентов-историков и преподавателей античной истории, которым он даст подробнейший, хотя и пристрастный, путеводитель по источникам и историографии римской восточной политики, а также образцы того, как сталкивать свидетельства Полибия, Ливия, Аппиана и Юстина, чтобы извлечь из них неочевидные выводы. Для студентов богословских учебных заведений, изучающих межзаветный период и исторический фон Нового Завета, книга ценна иначе: она позволяет увидеть изнутри римской политики то, что Маккавейские книги и Иосиф Флавий показывают с иудейской стороны, понять механизм римской клиентелы, провинциального управления и откупной системы, оценить глубину взаимного отчуждения римлян и иудеев задолго до Иудейской войны. Пастыри и проповедники, комментирующие Деяния апостолов и послания Павла, найдут здесь материал для понимания римского гражданства, имперского мира и того культурного синтеза, на почве которого распространялась ранняя Церковь, хотя им придётся самостоятельно проводить мосты от исторического материала к библейскому тексту. Толкователям Книги Даниила книга поможет живее представить эпоху Селевкидов и Птолемеев и место Рима в их противостоянии. Наконец, вдумчивые миряне, интересующиеся историей, получат увлекательное, местами почти детективное чтение, в котором оспариваются хрестоматийные истины, однако им стоит иметь в виду публицистический темперамент автора и не принимать каждую его оценку как окончательную.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Беликов демонстрирует смелый и тщательный источниковедческий анализ: его разбор лемб и договора Филиппа V с Ганнибалом, датировка римско-этолийского договора, реабилитация Персея, критика «торгового империализма» с опорой на делосскую эпиграфику и данные о судовладельцах Остии, прочтение фрагмента Посидония об этническом составе жертв Эфесской резни принадлежат к лучшим страницам отечественного антиковедения последних десятилетий. Ценна и занятая им взвешенная позиция между апологетами и обличителями Рима: формулы «двойной дипломатии» и «оборонительного империализма» обеих сторон точно схватывают реальность межгосударственных отношений эллинистической эпохи. Наблюдение о серии царских завещаний в пользу Рима как о дипломатическом инструменте заслуживает серьёзного внимания, а модель перехода от клиентелы к провинциям через внутреннюю борьбу в самом Риме продумана и убедительна. Очень полезен историографический обзор, в котором автор с одинаковой честностью оценивает и русскую дореволюционную, и советскую, и западную науку и защищает значение «старой» литературы. Разбор погрома в Эпире и связанная с ним гипотеза о ранней профессионализации армии оригинальны и плодотворны, а довод о численности войска Диэя остроумно подрывает схематическую классовую трактовку Ахейской войны. Наконец, мысль о том, что величие Рима таило в себе истоки его морального упадка, обладает подлинной историософской глубиной и найдёт отклик у христианского читателя, знакомого с библейским учением о гордыне царств.

Вместе с тем книга содержит ряд существенных слабостей, о которых нельзя умолчать. Первая из них связана с самим характером издания: переиздание без обновления литературы означает, что историографический обзор обрывается на 2003 году, а работы последних двух десятилетий о римском империализме и эллинистической межгосударственной системе не учтены, что плохо согласуется с собственным призывом автора внимательно прослеживать историю идей. Заметна и компилятивность: целые абзацы повторяются почти дословно в разных главах, оценки одних и тех же исследователей колеблются, а многочисленные опечатки и описки, вроде «Митридата IV» вместо Митридата VI или «Артабаза» вместо Артавазда, выдают недостаточную редактуру. Самым уязвимым местом остаётся «медицинская» реконструкция болезни Аттала III: ретроспективный психиатрический диагноз, построенный почти на одном пассаже Юстина и на справочной медицинской литературе, неизбежно гипотетичен, а выведенное из него юридическое заключение о недействительности завещания и незаконности оккупации Пергама анахронистически переносит современные правовые категории на античный мир. К тому же две версии, предложенные автором, плохо согласуются между собой: в одной Аттал выступает мудрым гуманистом, добровольно предотвращающим кровопролитие, в другой невменяемым больным. Сходные упрёки вызывают психологизация отношений Антония и Клеопатры, построенная скорее на житейских сентенциях о женской природе, чем на анализе источников, и квазибиологические рассуждения о «рабской крови», якобы сказавшейся на психологии сенаторов Империи, или о «маскулинной» и «феминизированной» культурах. Этнопсихологические категории, которые автор считает недооценёнными в науке, у него нередко превращаются в эссенциалистские обобщения о «римском менталитете» и «Востоке», где ничего не забывают и не прощают. Заметны и внутренние противоречия: автор утверждает, что в римской политике нет места эмоциям, и тут же объясняет римско-парфянскую вражду обидами и местью; провозглашает, что роль личностей преувеличивают, и посвящает большую часть главы психологии личностей.

Особого внимания заслуживает иудейский раздел, ценность которого для нашего клуба очевидна, но который содержит досадные неточности. Объединённое царство Давида и Соломона автор называет «Иудейским» и датирует его распад 935 годом, тогда как в науке принято говорить об Израильском царстве и о дате около 931 или 922 года. Утверждение, будто в 586 году Вавилон покорил Иудею «вместе с Израилем», противоречит предыдущей фразе самого автора о падении Израиля перед Ассирией в 722 году. Ссылка на четырнадцатую главу Исайи дана с ошибкой в номере стиха, а сообщение, что Антиох IV продал в рабство всё население Иерусалима, преувеличивает свидетельство Первой книги Маккавейской, где говорится о пленении женщин и детей и избиении многих. Договор 161 года изложен со ссылкой на Иосифа Флавия, тогда как главный источник, текст договора в восьмой главе Первой книги Маккавейской, не разобран, а его последующие возобновления при Ионафане и Симоне вместе с письмом консула Луция, упомянутые в двенадцатой, четырнадцатой и пятнадцатой главах той же книги, остались вне поля зрения. Поэтому тезис о том, что Рим надолго утратил интерес к Палестине и что Иудея обрела независимость исключительно собственными силами, выглядит односторонним: внутренняя династическая смута у Селевкидов и римское дипломатическое давление в пользу иудеев сыграли здесь заметную роль. Ещё серьёзнее то, что иудаизм рассмотрен лишь как этнический маркер, а вера в избранность Израиля сведена к социально-психологическому механизму выживания. Пророчества Исайи, имеющие глубокое эсхатологическое содержание, служат у Беликова лишь иллюстрацией национальной мечты о господстве над угнетателями, а внутриеврейский раскол эпохи Маккавеев, противостояние благочестивых хасидеев и эллинизаторов, борьба за первосвященство, ясно засвидетельствованные в самих Маккавейских книгах, остаются незамеченными. Между тем без этого измерения невозможно понять, почему восстание Маккавеев было прежде всего борьбой за верность Закону и храму, а не только за национальное достоинство.

Наконец, наиболее серьёзное возражение с христианской точки зрения вызывает итоговая философия книги. Формула «Нравственно то, что полезно Риму!», утверждение о несовместимости внешнеполитического успеха с моралью, распространённое автором на все времена, и пренебрежительный тон по отношению к гуманистическим соображениям складываются в последовательно макиавеллистское кредо, которое выходит далеко за пределы исторического вывода и становится публицистической нормой. Показательно, что этот вывод внутренне противоречит лучшей мысли самого автора о том, что величие Рима сопровождалось падением морали его гражданской общины и потому таило в себе семена гибели. Библейская историософия, напротив, настаивает, что «праведность возвышает народ, а беззаконие – бесчестие народов» (Притч. 14:34), и Книга Даниила, к эпохе которой прямо примыкает материал Беликова, показывает суд Божий над гордыней царств, полагавшихся лишь на собственную силу. Спорна и идеализация римской гражданской религии, в которой жрец мог быть атеистом, лишь бы исполнял обязанности, нужные общине, и которая, по мнению автора, делала Рим выше Афин, приговоривших Сократа: история ранней Церкви показывает, что эта «терпимость» была терпимостью к неверию при обязательной внешней лояльности культу, и именно отказ от внешнего культа навлёк на христиан гонения. Примечательно и то, что, говоря о великой исторической миссии Рима, об объединении Средиземноморья, имперском мире и всеобщем гражданстве, автор ни словом не упоминает христианство, хотя для христианского читателя именно эти обстоятельства составляют ту «полноту времени» (Гал. 4:4), в которую Бог послал Сына Своего. Это, разумеется, не упрёк историку в том, что он не написал богословской книги, а указание на то, где читатель-христианин должен самостоятельно продолжить его мысль.

В итоге «Рим и эллинизм» Беликова оказывается книгой сильной, смелой и неровной. Её источниковедческие разборы, историографическая эрудиция и полемическая энергия делают её незаменимым пособием для всякого, кто хочет понять, как Рим стал хозяином восточного Средиземноморья, и тем самым она даёт богатый фон для чтения Маккавейских книг, Книги Даниила, Евангелий и Деяний. Однако её этнопсихологические обобщения, психологические реконструкции и особенно её итоговая апология государственного эгоизма требуют критического и трезвого чтения. Участник богословского клуба, взявшийся за эту книгу, получит от неё много подлинного исторического знания и одновременно повод заново продумать библейское понимание власти, народов и истории, в которой, вопреки уверенности римских сенаторов, судьбы царств определяются не только их силой.