Белковский - Русское счастье по-путински

Станислав Белковский принадлежит к тому поколению российских политических консультантов, которые в 1990-е и начале 2000-х годов сами участвовали в конструировании публичной политики, а затем, разочаровавшись в ней или будучи от нее отстраненными, превратились в ее наблюдателей, комментаторов и сатириков. Книга «Русское счастье по-путински. Что нам надо», вышедшая в издательстве «Алгоритм» на рубеже 2015–2016 годов в серии «Проект „Путин“», представляет собой сборник газетных и сетевых колонок 2012–2015 годов, публиковавшихся, как указано в выходных сведениях, на ресурсах «Московского комсомольца», «Собеседника», «Сноба» и Slon.ru. Это не трактат и не монография, а хроника одного из самых драматичных периодов новейшей российской истории: присоединения Крыма, начала войны на востоке Украины, западных санкций и ответных «антисанкций», падения рубля, убийства Бориса Немцова и того общественного подъема, который вошел в публицистический обиход под именем «Крымнаш». Главная интеллектуальная задача, которую ставит перед собой автор, заключена уже в ироническом заглавии: как объяснить парадокс, при котором ухудшение экономического положения, сужение гражданских свобод и международная изоляция сопровождаются, по данным социологов, рекордным уровнем субъективного счастья населения? Белковский отвечает на этот вопрос не языком политологии, к которой он демонстративно относится с недоверием, а языком национальной психологии, литературных аллюзий и парадокса. Его основной метод аргументации можно назвать мнимой апологией: автор нередко начинает с похвалы тому, что намерен подвергнуть критике, доводит официальную логику до абсурда и позволяет читателю самому увидеть ее изнанку. Эта свифтовская манера, сочетающаяся с анекдотом, литературной цитатой и авторским самоуничижением, превращает книгу в своеобразный жанр политической притчи, где серьезность и шутка постоянно меняются местами.

Сборник разделен на пять частей, озаглавленных по одной из входящих в них колонок: «Простое русское счастье», «Я люблю Путина», «Нам санкции не страшны», «В очередь – за славой России» и «Украине не отдадим». Тексты внутри частей расположены не строго хронологически, каждый из них датирован, и потому книгу правильнее читать как мозаику, в которой постепенно проступает общий рисунок: от размышлений о «русском человеке» и его отношении к труду, счастью и свободе автор переходит к фигуре правителя, затем к антизападной риторике и экономическим последствиям санкций, далее к философии запретов и отношениям государства и личности, включая положение Церкви, и, наконец, к украинскому кризису как к зеркалу, в которое, по мысли Белковского, смотрится сама Россия.

Первая часть открывается колонкой «Формула маленького человека», которая задает этическую тональность всей книги. Отталкиваясь от анекдота о человеке, смысл жизни которого, по словам апостола у райских врат, состоял в том, что однажды в вагоне-ресторане он передал соседу соль, автор утверждает, что русскому человеку чрезвычайно трудно признать себя обыкновенным. Средний европеец спокойно проживает свою обыденную жизнь, тогда как российский обыватель стремится вписать себя в великую эпоху, сменить идентичность, совершить подвиг со знаком плюс или минус. Белковский иронически перечисляет способы такого бегства от обыденности, первым из которых называет отождествление себя с событиями весны 2014 года, а завершает текст неожиданной апологией маленького человека, который не обладает талантами, но и не совершил большого зла. В мире, где добро и зло одинаково банальны, уклонение от зла, по мысли автора, уже есть добро. Следующая колонка, «Двигатель русской души», представляет Пушкина как систематизатора русской политической философии. Белковский выделяет у него идею инобытия, проявляющуюся в самозванстве и побеге, представление о том, что добрый русский царь есть царь злой, поскольку страх служит основой легитимности, веру в волшебный фарт вместо постепенного труда, сознание ничтожества земной власти перед стихией Божией и, наконец, мечту вовремя уйти. Именно здесь звучит одна из самых характерных формул книги: «Не обещайте русскому народу долгих лет добросовестного труда. Обещайте чудо: в него поверят гораздо скорее – и простят вас, если (и когда) чуда не произойдет». В этой фразе сосредоточена вся антропология Белковского: русское сознание, как он полагает, революционно, а не эволюционно, оно ищет мгновенного преображения, а не долгого возделывания сада.

Эта мысль развивается в колонке «Жить не напрягаясь», где автор рассуждает о труде, который в России проходит по разряду подвига, а не повседневного добра. Белковский приводит традиционные объяснения такого отношения к работе непредсказуемостью климата и скудостью почв, но допускает и религиозное толкование: поскольку Господь судит человека по вере и праведности, а не по трудам, работа будто бы не имеет решающего значения для спасения. Отсюда он выводит и политическую технологию нынешней власти, которая, понимая русскую психологию, заваливает страну авральными проектами, от сочинской Олимпиады до чемпионата мира по футболу, и даже санкции истолковывает как благо, способное заставить общество что-то сделать. Колонка «Непотопляемая водка» продолжает ту же линию в откровенно гротескном регистре: распад СССР автор предлагает объяснить антиалкогольной кампанией 1985 года, а крах империи – сухим законом 1914 года, и даже выбор князем Владимиром греческого православия он со смехом связывает с летописной фразой о веселии питья. В заглавной колонке «Простое русское счастье» Белковский анализирует данные опроса, согласно которому восемьдесят процентов граждан считают себя счастливыми. Он не обвиняет социологов в фальсификации, но указывает на два искажающих фактора: на психологический принцип, согласно которому правда есть устраивающая человека версия, и на свойственное авторитарной системе восприятие интервьюера как агента власти. Однако затем автор делает неожиданный ход и признает, что счастье действительно существует, поскольку для многих оно коллективно и состоит в чувстве принадлежности к великому целому. Присоединение Крыма вернуло миллионам людей ощущение молодости, а вместе с ним и освобождение от бремени ответственности. «Но зачем нам свободы, если они не приносят счастья? Счастье для многих – антоним свободы», – пишет автор, и эта горькая формула, возможно, точнее всего передает диагноз, который он ставит современному ему обществу. Завершается колонка напоминанием о том, что за незаслуженное счастье рано или поздно приходится платить; рефрен «за все в жизни надо платить» вообще проходит через всю книгу как своеобразный нравственный закон.

Колонка «Дожить и пережить» посвящена увлечению российских элит идеей физического бессмертия, финансированием исследований старения и надеждами на препараты, которые позволят им жить по сто тридцать лет. Против этой секулярной мечты о вечной посюсторонней жизни автор выдвигает собственную, как он сам выражается, антинаучную теорию: человек живет до тех пор, пока не исчерпано его жизненное задание. С присущей ему иронией он предлагает активной части общества такое задание – дожить до дня, когда нынешний правитель оставит власть. Первую часть замыкает колонка «Наш большой праздник», в которой обнаруживается позитивная программа автора. День 12 июня, связанный с Декларацией о государственном суверенитете РСФСР, Белковский толкует как начало выхода России из собственной империи и движения к европейскому национальному государству. Опираясь на Солженицына, видевшего в империи не актив, а бремя, автор считает, что этот процесс необходимо довести до логического конца, называет евразийцев интеллектуально инфантильными, напоминает о скандинавском происхождении первых русских князей и уверенно предсказывает, что Россия окончательно станет Европой в недалеком будущем. Показательно, что для описания этого перехода он прибегает к библейской образности, называя 12 июня нашим Исходом и светской Пасхой и тут же оговариваясь, что делает лишь метафору и не покушается на святыни.

Вторая часть, «Я люблю Путина», посвящена фигуре правителя, увиденной сквозь призму иронии. В колонке «Справка ФСБ о Владимире Путине», написанной к шестидесятилетию президента, аббревиатура расшифровывается как Фонд Станислава Белковского, а сама справка представляет собой пародию на политологию, которую автор называет наукой не очень серьезной, и предлагает ей на смену астрологию. Под маской гороскопа скрываются, впрочем, вполне определенные наблюдения: Путин, по Белковскому, любит атрибуты власти больше, чем саму власть, принимает решения неожиданно и предпочитает паузу. В колонке «Путин между Брежневым и Горбачевым» эти наблюдения приобретают аналитическую форму: подобно Брежневу, Путин был выдвинут элитами для стабилизации их положения и является скорее модератором, чем единоличным вождем, а подобно Горбачеву, он ощущает исчерпанность системы, не знает, что с нею делать, и уже не порождает надежд. Колонка «„Русская весна“ Путина» описывает события 2014 года как своего рода ГКЧП-2, при котором правитель отстранил от власти самого себя образца 2000 года, чтобы остановить «перестройку-2» и отвлечь общество от надвигающегося экономического кризиса; движущим мотивом этого поворота автор считает месть Западу и Украине и предсказывает, что такой режим окажется устойчивее своего предшественника 1991 года, но в конечном счете тоже обречен. Последующие короткие тексты, от иронической защиты премьер-министра в колонке «ДАМа прошу не обижать» до размышлений об изоляции и одиночестве правителя в колонках «Путин доездился» и «Путину не с кем поговорить», развивают тезис о том, что «вертикаль власти» есть пропагандистский фантом, а на деле Россией управляет горизонталь, складывающаяся там, где большие деньги встречаются с административным ресурсом. В колонке «Путин и инопланетяне» автор от проектов лунных баз и поисков внеземного разума неожиданно переходит к рассуждению о Боге как о надпланетном разуме, контакт с которым достигается искренней молитвой, а затем показывает, как космическая риторика служит легитимации власти, будто бы спасающей ветхую Россию от неминуемого уничтожения. Заглавная колонка части, «Я люблю Путина», написанная к пятнадцатилетию правления, является, пожалуй, самым личным текстом сборника. В форме мнимого признания в любви автор подводит итог собственной жизни: эпоха, лишившая его карьеры и доступа к федеральному телевидению, позволила ему понять, что он маленький человек, комментатор, а не участник истории, и избавила его от прежних иллюзий. «Я понял, что очень важное – это банальность добра. Что не в редком подвиге состоит подлинная добродетель, а в умении достойно нести бремя обыденной жизни», – пишет Белковский, и эта фраза, перекликающаяся с открывающей книгу «Формулой маленького человека», образует ее подлинный нравственный центр.

Третья часть, «Нам санкции не страшны», обращена к экономическим и международным последствиям 2014 года. В колонке «Кризис – отец родной!» автор в манере псевдоутешения перечисляет мнимые блага кризиса: сокращение бессмысленного потребительского кредитования, выпрямление искаженного рынка труда, удар по «халявному» мышлению и, главное, возможность превратить россиянина из подданного, которого кормит государство, в гражданина, который содержит государство своими налогами и потому вправе требовать от него отчета. Колонки «Мы повернемся к вам своею азиатской рожей» и «Европе вашей – кирдык» посвящены риторике высокопоставленных чиновников и советников; Белковский иронизирует над придуманными цифрами потерь Европы и делает вывод, что самоизоляция есть сознательный выбор тех, кто не хочет больше соответствовать никаким стандартам и предпочитает убедить себя, что весь остальной мир скоро погибнет. Примечательно, что автор характеризует такую позицию через ироническое обращение к образу Святой Руси, святость которой измеряется по собственной шкале, и замечает, что, лишив себя возможности сравнения, можно почувствовать себя счастливым хотя бы до конца света. В колонке «Почему мы хорошие, а кругом – козлы» Белковский пересказывает содержание пропагандистских программ, где все страны мира оказываются врагами России, а затем переводит разговор в психологическую плоскость, описывая людей, которые не способны признать ни одной своей ошибки и потому обречены на одиночество. В колонке «Мы в заднице, но Запад идет к гибели» автор отвечает на популярный тезис о вырождении западных политиков: демократия действительно заменяет харизматиков посредственностями, но эта посредственность обеспечивается устойчивыми институтами – парламентами, партиями, судами и независимой прессой, – которые стоят выше личностей и не дают им взять реванш. Колонка «Кто правит миром?» пародирует конспирологические теории о всемирной власти финансовых династий и завершается почти серьезным признанием: в истории случается то, что должно случиться, а решает это иной Субъект, пребывающий в седьмом измерении. В колонке «Проклятая Америка» Белковский объясняет современный антиамериканизм не ненавистью, а неразделенной любовью и завистью: Америка, придуманная российским сознанием, воплотила русскую мечту о вселенском размахе, и потому ее равнодушие воспринимается как оскорбление. Здесь же звучит одно из немногих прямо религиозных замечаний книги: для христианского сознания страх спутниковой слежки должен быть невелик, поскольку Бог видит человека несравнимо полнее любого технического устройства. Часть завершается колонкой «Антикризисный план Белковского», выдержанной в духе «Скромного предложения» Свифта: автор с серьезным видом предлагает повысить пенсионный возраст до семидесяти двух лет, начать войну между крупными производителями нефти и одновременно отменить надуманные запреты последних лет, и абсурдность первых двух пунктов оттеняет вполне серьезную суть третьего.

Четвертая часть, «В очередь – за славой России», посвящена взаимоотношениям государства и человека. В «Философии запрета» автор выступает в роли мнимого кремлевского апологета и выстраивает метафизику запрета: всякий запрет хорош тем, что его можно частично отменить и тем самым вызвать прилив благодарности; запрет стимулирует, ибо курильщик, изгнанный из ресторана, будет больше времени проводить с семьей; наконец, запрет сакрализует свой предмет, ведь табу и означает священное. Сатира доходит до предложения разрешить милостыню только у храмов, на специально оборудованных папертях, под контролем государственной корпорации. В колонке «Эра пресечения» домашний арест иронически превозносится как средство аскетического очищения от интернета и телефона, возвращения к книге, к семье и к философии Дома; за этой гротескной похвалой стоит вполне серьезное наблюдение, что после крушения советского «нельзя» общество утратило навык самоограничения. Колонка «Все всерьез» выделяется своей интонацией: автор признает, что постмодернистская безответственность слов, при которой телеведущий может призывать к расправам, а затем объяснить, что говорил гиперболой, оборачивается реальным насилием, и включает в число виновных самого себя. Здесь же он пересматривает собственные прежние оценки политиков 1990-х годов и приходит к мысли, что малый человек, не имеющий доступа к власти, лишен возможности совершить великое добро, но зато имеет больше шансов избежать участия в великом зле. В «Крепостной России» Белковский, иронизируя над законопроектом о компенсации потерь от решений иностранных судов, формулирует свою концепцию российского государства, которое само является собственным налогоплательщиком, продает природные ресурсы и раздает доходы подданным сообразно их ценности для власти; права в такой системе даруются не от рождения и не от Бога, а от казенных щедрот, и Россия, по ироническому выражению автора, оказывается страной благодати, а не закона, что для читателя, знакомого с древнерусской книжностью, звучит отчетливой и горькой аллюзией на «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона.

Кульминацией этой части становится колонка «„Метод дыры“», написанная после гибели Бориса Немцова. Белковский описывает господствующее, по его мнению, бессознательное отношение к человеку, при котором ценность личности определяется ее местом в системе распределения сырьевых доходов, а абстрактная ценность человеческой жизни стремится к нулю. Против этого он выдвигает метод оценки человека по размеру той пустоты, которая образуется после его ухода, и завершает текст программой, сформулированной языком христианской антропологии: «Ценить всякого человека как уникальное и неповторимое создание Божие. Понять, что люди создают себе государство, а не государство изобретает людей». Последующие колонки части продолжают тему личности и институтов: в тексте «В очередь – за славой России» автор, обыгрывая закон об «иностранных агентах», напоминает о варяжском происхождении русской государственности и о том, что двумя главными положительными героями советской литературы оказались иностранцы – Остап Бендер и Воланд, освобождающий тоталитарного Фауста из сумасшедшего дома; в колонке «„Если надо, умру за Путина!“» речь идет о возможных обстоятельствах убийства Немцова и о том, насколько прочна система, опирающаяся на региональную силу с неформальной лицензией на насилие; в «Свободе слома» Белковский неожиданно обрушивается на «прогрессивную общественность», которая нападает на немногие независимые СМИ и, по его словам, бессознательно пародирует того самого правителя, против которого выступает.

Для участников богословского клуба наибольший интерес представит колонка «„Свобода – это далеко не так важно“», целиком посвященная Русской православной церкви Московского патриархата. Автор в саркастической манере пересказывает выступления церковных лиц начала 2015 года: рождественское интервью Патриарха с рассуждениями о курсе рубля и терпении народа, проект «православного банкинга» без ссудного процента, предложенный протоиереем Всеволодом Чаплиным, историю бизнесмена, открывшего на территории своего офиса часовню в честь Ивана Грозного, высказывания о Сталине как о положительном герое церковной истории и, наконец, выступление Патриарха на Рождественских чтениях в Государственной думе, в котором, по изложению Белковского, свобода была поставлена ниже солидарности и справедливости. Вывод автора однозначен: Церковь превратилась в придаточное звено государственной идеологической машины, и тем самым отказалась от своего призвания. «Взамен РПЦ МП фактически отказалась от миссии духовного водителя русского народа. Ибо такая миссия в принципе не может быть доверена никакому звену бюрократической машины», – пишет Белковский и с привычной иронией добавляет, что тем самым священноначалие подготовило почву для будущей Русской Реформации. Часть завершается колонкой «Пример Федора Кузьмича», где предание о том, что император Александр I не умер в Таганроге, а стал томским старцем Феодором, канонизированным в 1984 году, служит поводом для размышлений о трех фундаментальных русских темах – побеге, самозванстве и невозможности. Автор с сочувствием описывает духовную эволюцию императора, увидевшего в победе 1812 года чудо Господне и осознавшего ничтожество земной власти перед стихией, рассуждает о том, что история есть не наука, а конвенция, система договоренностей нации о своем прошлом, и заканчивает текст полушутливым предположением, что выход для правителя, которому нельзя ни остаться, ни уйти, может найтись в старчестве.

Пятая часть, «Украине не отдадим», посвящена украинскому кризису. Белковский с гордостью напоминает, что предсказал падение Виктора Януковича, исходя из психологического анализа его личности, и проводит различие между институциональными режимами, решения которых мало зависят от комплексов лидеров, и режимами персоналистскими, где психология становится главным инструментом прогноза. В колонке «Во всем виновата Америка» он противопоставляет официальной версии событий собственную, согласно которой Евромайдан был вызван не американскими интригами, а попыткой узурпации власти, коррупцией и демонстративным отказом от обещаний, данных собственному народу. Именно здесь звучит фраза, выражающая главный ценностный тезис этой части: «Народ, который может победить страх смерти ради свободы, заслуживает безусловного права на то, чтобы быть и жить в истории». В колонке «Год Украины в России» автор, признавая экономические трудности соседней страны, подчеркивает значение свободных выборов и исчезновения прежнего раскола на Восток и Запад и замечает, отсылая к евангельскому слову, что человек живет не хлебом единым. Заглавная колонка части доказывает парадоксальный тезис о том, что Майдан стал главным событием не украинской, а российской жизни, определяющим ее повестку и самосознание. В колонке «На миру и смерть красна» Белковский формулирует, пожалуй, свою наиболее цельную геополитическую концепцию: первопричиной конфликта он считает стремление вернуть ялтинско-потсдамский мир с его фиксированными зонами влияния, тогда как постъялтинский мир строится на привлекательности политических, технологических и нравственных образцов; война, по его словам, может закончиться только в нашей голове, если общество откажется от тоски по утраченной молодости и выберет трудный путь реформ. Колонка «Операция по принуждению Запада к любви» описывает судьбу полевых командиров самопровозглашенных республик и интерпретирует «русскую весну» как неудавшуюся попытку заставить Запад полюбить Россию. В тексте «Движимые лучшими побуждениями» автор, ссылаясь на Хейзингу, предлагает не делать моральных кумиров из актеров и публичных людей и напоминает читателю библейскую заповедь не творить себе кумира. Книга обрывается короткой колонкой «Не завидуйте нам», в которой автор мрачно предсказывает, что неудача в поисках внешнего признания обернется давлением на собственных граждан; никакого заключения, подводящего итог, в сборнике нет.

Для богословского клуба книга интересна прежде всего тем, как в ней трактуются религия, Церковь и пресловутая национальная идея. Белковский пишет не как богослов и даже не как церковный публицист, и его отношение к вере выражено преимущественно в регистре иронии. Однако при внимательном чтении обнаруживается, что за этой иронией стоит вполне определенная система ценностей, во многом заимствованная из христианской традиции. Автор настойчиво противопоставляет банальность добра культу подвига, ценность отдельного человека как творения Божия – всепоглощающему государству, страх Божий – страху перед властью и ее спецслужбами, провиденциальное понимание истории – конспирологическим схемам. Он резко критикует сакрализацию политических событий и мест, превращение Херсонеса в предмет культа, освящение Сталина и Ивана Грозного, представление о Святой Руси, святость которой измеряется собственной меркой. Национальная идея в его понимании есть не мессианская миссия, а отказ от имперского наследия и превращение России в европейское национальное государство, построенное на институтах, ответственности граждан и уважении к личности. В этом отношении книга может служить полезным материалом для обсуждения вопроса о соотношении веры, Церкви и государственной идеологии, о границах церковного участия в политике и о том, когда религиозные символы перестают служить вере и начинают служить пропаганде.

Что касается аудитории, то наибольшую пользу книга принесет тем, кто изучает новейшую историю России и общественные настроения 2014–2015 годов. Историкам, политологам и социологам она даст не систематический анализ, а живой документ эпохи, позволяющий почувствовать интонацию времени, его ключевые темы и риторические приемы. Пастырям и церковным служителям, особенно тем, кто работает в русскоязычной среде, книга поможет понять, как воспринимает Церковь значительная часть образованной светской публики и какие упреки ей адресуются: этот взгляд со стороны, даже несправедливый в деталях, необходимо знать тем, кто стремится свидетельствовать о Христе людям, разочарованным в церковных институтах. Студентам богословия сборник может служить материалом для размышлений о политическом богословии, о соотношении христианской антропологии и государственной идеологии, а также о том, как секулярное сознание использует библейские образы, от Исхода и Пасхи до крещения и запрета творить кумиров. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга будет интересна как образец парадоксального мышления и как повод критически отнестись к пропагандистским штампам любого происхождения. Вместе с тем ее вряд ли можно рекомендовать читателю, не знакомому с российскими реалиями того времени: множество имен, событий и намеков, понятных современникам, уже нуждается в комментарии, которого издание не содержит.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать ее язык. Белковский – блестящий стилист, мастер афоризма и неожиданного сравнения, умеющий в одной фразе соединить анекдот, литературную цитату и серьезную мысль. Его эрудиция впечатляет: в тексте органично присутствуют Пушкин и Леонтьев, Солженицын и Булгаков, Ахматова и Галич, Хейзинга и Брехт, и литературные аллюзии служат не украшением, а инструментом анализа, как в колонке о Пушкине как политическом философе или о «Мастере и Маргарите» как римейке «Фауста». Вторым достоинством является психологическая проницательность автора: его анализ пропаганды как механизма самооправдания, объяснение антиамериканизма через неразделенную любовь и зависть, описание людей, неспособных признать ошибку, выходят за рамки конкретной политической ситуации и сохраняют значение независимо от нее. Третьим достоинством можно считать самоиронию и самокритику, редкие для политической публицистики: в колонке «Все всерьез» автор открыто признает свою долю ответственности за безответственные слова, а в «Я люблю Путина» без жалости разбирает собственное тщеславие и утраченные иллюзии. Наконец, за внешней легковесностью жанра в книге проступает серьезная этическая позиция, связанная с апологией обыденной добродетели, ценностью человеческой жизни и неприятием любой сакрализации власти, и эта позиция, несомненно, найдет отклик у христианского читателя.

Вместе с тем книга имеет и существенные слабости, которые следует назвать. Первая из них вытекает из самого жанра: сборник газетных колонок не прошел серьезной редакторской переработки, и потому в нем много повторов, от рефрена о том, что за все надо платить, до неоднократно возвращающихся рассуждений о социологическом интервьюере как агенте власти. Подзаголовок «Что нам надо» и издательская аннотация обещают, что автор наметит пути выхода из череды катастроф, однако позитивная программа рассыпана по разным текстам и нигде не собрана воедино, а сам сборник обрывается без какого-либо заключения. Вторая слабость связана с методом. Белковский постоянно оперирует обобщениями о «русском человеке», его характере, клаустрофобии, мании побега и неспособности к систематическому труду. Такой эссенциализм внутренне противоречит его же призыву ценить каждого человека как уникальное творение Божие: если национальный характер предопределяет поведение миллионов людей, то о какой личной ответственности и о каком превращении подданного в гражданина может идти речь? С этим связано и противопоставление Европы и Азии, в котором Азия, начиная с монгольского завоевания, выступает синонимом всего дурного, а Европа – почти утопическим идеалом. Автор описывает движение к Европе на языке Исхода и Пасхи и предсказывает его завершение в недалеком будущем; трезвый читатель не может не заметить, что такое ожидание приобретает черты секулярной эсхатологии, а последующие годы не подтвердили этого прогноза, как, впрочем, и ряда других. Третья слабость – размытость границы между шуткой и утверждением. Многие тексты содержат сведения, проверить которые невозможно: предположения о причинах ввода войск в Афганистан, слухи о частной жизни и здоровье политиков, версии об организаторах политических убийств. Автор подает их в ироническом обрамлении, но читатель не всегда может понять, где кончается гипербола и начинается фактическое утверждение. Психологический метод, которым Белковский так гордится, неизбежно превращается в диагнозы на расстоянии, и его объяснительная сила оказывается ограниченной.

С богословской точки зрения возражений вызывает еще больше. Отношение автора к Церкви сводится к ее институциональному и политическому измерению: Церковь для него – это священноначалие, его заявления и коммерческие предприятия, но не евхаристическая община, не приходская жизнь, не служение милосердия и не многовековое предание, о которых в книге нет почти ни слова. Изложение речей Патриарха и других церковных деятелей дано в форме саркастического пересказа, а не документальной цитаты, и потому не может служить надежным источником для суждения об их действительных взглядах; при этом автор не обращается ни к официальным документам о социальном служении Церкви, ни к реальной богословской традиции осмысления отношений Церкви и государства, которую он мог бы подвергнуть критике по существу. Идея Русской Реформации, брошенная мимоходом, остается совершенно нераскрытой: неясно, имеет ли автор в виду богословское обновление, освобождение Церкви от государственной зависимости или просто ослабление ее общественного влияния. Особенно уязвимы те места, где религиозные темы становятся материалом для шутки. Объяснение крещения Руси любовью к питию, предположение, что известный актер принял священный сан от творческого простоя, представление Воланда как положительного героя и образцового «иностранного агента», освобождающего человека от власти, – все это может показаться остроумным, но для христианского читателя выглядит либо легкомыслием по отношению к святыне, либо прямой подменой смыслов. Наконец, даже богословские утверждения автора нередко неточны: тезис о том, что Бог оценивает человека не по труду, а по вере, использованный для объяснения равнодушия к работе, игнорирует и библейскую этику труда, восходящую к повелению возделывать и хранить сад, и апостольское наставление о том, что не желающий трудиться не должен и есть, и ту традицию, в которой вера и труд не противопоставлены, а соединены как корень и плод. Христианская антропология, сформулированная в «Методе дыры», остается скорее декларацией, чем продуманной основой, и тонет в общем ироническом тоне, так что читатель не всегда уверен, говорит ли автор всерьез.

В итоге «Русское счастье по-путински» оказывается книгой двойственной, как и сама эпоха, которую она описывает. Это не политологическое исследование и не богословский трактат, а собрание остроумных, нередко язвительных и порой несправедливых зарисовок, за которыми проступает тревожный нравственный вопрос о соотношении счастья и свободы, личности и государства, веры и идеологии. Для богословского клуба ее ценность состоит не в ответах, которые она дает, а в вопросах, которые она ставит, и в том зеркале, которое она подносит обществу, в том числе и церковному. Читать ее следует критически, отделяя фактические утверждения от гипербол и сатиры, а собственно политические оценки автора – от тех этических интуиций, которые созвучны христианской традиции. Именно при таком внимательном и трезвом чтении книга может стать поводом для серьезного разговора о том, что на самом деле нужно человеку и обществу: не мгновенное чудо, обещанное властью, и не коллективное упоение величием, а то будничное, ответственное и смиренное добро, о котором, вопреки собственной иронии, так настойчиво напоминает автор.