Белл – Взламывая нацистский код

Книга Джейсона Белла «Взламывая нацистский код: Нерассказанная история агента А12, предсказавшего Холокост», вышедшая в русском переводе М. В. Кедровой в издательстве «КоЛибри» в 2025 году, принадлежит к жанру, который в последние десятилетия стал одним из самых востребованных в англоязычной исторической литературе, а именно к документально-художественной биографии разведчика, построенной на недавно рассекреченных архивах. Оригинал появился в 2023 году под заглавием «Cracking the Nazi Code: The Untold Story of Agent A12 and the Solving of the Holocaust Code». Автор не профессиональный историк спецслужб, а канадский философ, исследователь феноменологии и американского идеализма, и это обстоятельство многое объясняет как в достоинствах, так и в слабостях его труда. Сразу нужно оговорить то, что сам автор подчёркивает в предисловии: несмотря на общую фамилию, Джейсон Белл не является родственником своего героя, Уинтропа Пикарда Белла (1884–1965), канадского философа, ученика Эдмунда Гуссерля, ставшего в 1919 году агентом британской МИ-6 под кодовым обозначением А12. Источниковым ядром книги служит фонд Уинтропа Белла в канадском Университете Маунт-Эллисон, засекреченный до 2012 года, к которому автор первым получил неограниченный доступ.

Интеллектуальный контекст книги определяется давним и до сих пор не закрытым спором о том, можно ли было увидеть нацистскую катастрофу заранее. Историография Холокоста, на которую ссылается автор (Юрген Маттеус, Дебора Липштадт, Эндрю Нагорски), достаточно убедительно показала, что западная пресса и политические элиты систематически недооценивали национал-социализм, а сведения о массовом уничтожении евреев воспринимали с недоверием вплоть до 1942 года и позже. Джейсон Белл вступает в этот спор с радикальным тезисом: был человек, который понял суть явления дважды и оба раза раньше всех. Весной 1919 года, когда не существовало ещё ни партии, ни самого слова «нацисты», А12 сообщил в Лондон о зарождении в Берлине союза национализма, социализма и антисемитизма. В 1939 году, перечитав «Mein Kampf» и речи нацистских вождей, он пришёл к выводу, что Гитлер замышляет истребление неарийцев во всём мире, и попытался донести это предупреждение до разведки и прессы. Главная проблема книги, таким образом, двойная. Это проблема распознавания зла, то есть вопрос о том, какие интеллектуальные и нравственные качества позволяют увидеть его до того, как оно станет очевидным для всех. И это проблема равнодушия, то есть вопрос о том, почему мир не слышит тех, кто видит. Методом автора служит сочетание архивной реконструкции (дневники, депеши, переписка Белла, документы канадских, британских и германских архивов) с широкой исторической панорамой, в которую жизнь героя монтируется параллельно с хроникой Германии, Версальской конференции, восточноевропейских погромов и раннего пути Гитлера.

Для участников богословского клуба важно с самого начала понять, что перед нами не богословское сочинение и не книга о вере. Однако в ней поставлены вопросы, которые христианская мысль не может считать для себя посторонними: что такое свидетельство истины перед лицом равнодушия, в чём состоит ответственность интеллектуала, как связаны ясность ума и чистота совести, какова духовная природа антисемитизма и почему секуляризованная Европа начала XX века оказалась беззащитной перед неоязыческими культами расы и войны. Именно в этом ключе мы и предлагаем прочитать книгу.

Повествование открывается прологом, действие которого происходит весной 1939 года в Честере, в Новой Шотландии. Пожилой Белл извлекает из банковского сейфа копии своих засекреченных отчётов двадцатилетней давности и садится за «Mein Kampf» и стенограммы нацистских речей. Здесь автор впервые формулирует ключевую метафору книги: «Взломать нацистский код оказалось на удивление легко. Гитлер не мог прямо сказать, что намеревался делать с покоренным населением, потому что это вызвало бы непреодолимое сопротивление». По мысли автора, нацистские вожди говорили на своеобразном тайном языке намёков и исторических аллюзий, понятном посвящённым и непрозрачном для остальных, а Белл, будучи историком и философом, этот язык расшифровал. Трудность была не в разгадке, а в том, чтобы заставить себя услышать. Уже в прологе появляется второй голос русского издания: научный редактор, историк Х. Г. Космидис, уточняет в сноске, что так называемое «окончательное решение» было принято лишь в 1942 году в Ванзее. Этот полемический комментарий будет сопровождать читателя на протяжении всей книги.

Первая глава, «Феноменолог», переносит нас в Гёттинген летом 1914 года. Тридцатилетний Белл, уроженец Галифакса, бывший геодезист и предприниматель, гребец Кембриджа, заканчивает под руководством Гуссерля диссертацию о познании. Автор с явным удовольствием излагает основы феноменологии как «науки видения», учения о сущности, данной через явление, о «я», которое формируется в диалоге с Другим, и о противостоянии редукционизму. В этой главе приводится письмо Гуссерля своему ученику, где учитель характеризует Белла словами, ставшими своего рода эпиграфом ко всей его судьбе: «Вы умеете работать не только лопатами и мотыгами, рубя деревья и строя дома, но и изящным умственным скальпелем — у вас тонкие пальцы и неподкупная любовь к истине, до последнего свободная от предрассудков». Здесь же автор вводит, пожалуй, самое богословски насыщенное суждение всей книги. Рассказывая о вторжении Германии в Люксембург и Бельгию, он замечает: «На протяжении веков Европа соглашалась с идеей, что войны внутри христианского мира морально оправданы, если ведутся в целях самообороны. Но на заре XX века материализм, национализм и расизм постепенно заменили христианство в качестве государственных сил». Начало войны оборачивается для героя арестом как «гражданина враждебного государства». Докторский экзамен Гуссерль и его коллеги принимают у Белла прямо в тюремной камере, после доноса результаты аннулируют, и только вмешательство ректора Карла Рунге переводит дело из уголовного русла в академическое. Под Ипром погибает юный Бернхард Рунге, друг Белла. По страницам главы проходят также Эдит Штайн, будущая кармелитская монахиня и святая, чьи воспоминания о Белле автор использует, и ефрейтор Гитлер на фронте, впервые делающий ложные «расовые» выводы из военных неудач.

Вторая глава, «Профессор», посвящена четырём годам интернирования в лагере Рухлебен под Берлином, на бывшем ипподроме, где содержались около пяти тысяч британских подданных. Это одна из самых обаятельных частей книги. Заключённые создают театр, почту, сады, спортивные команды и даже «университет» с сотнями курсов, а Белл преподаёт в нём философию, финансы, архитектуру и стенографию. Фоном идут Верден и Сомма, британская блокада, унёсшая сотни тысяч жизней немецких гражданских, и мирная резолюция католического политика Эрцбергера, вдохновлённая нотой папы Бенедикта XV. Автор охотно пользуется литургическим календарём как драматургическим приёмом. В Страстную пятницу 1917 года Белл смотрит в лагерном театре пьесу о Понтии Пилате, и в тот же день США объявляют Германии войну, а германское правительство, по словам автора, сыграло роль Пилата, проигнорировав это дурное предзнаменование. Глава завершается Ноябрьской революцией и освобождением героя.

Третья глава, «Антисемитская лига», содержит центральный исторический тезис первой половины книги. После беседы с британскими офицерами, которые неформально проверяют Белла по возвращении, автор переходит к истории тайного объединения, о существовании которого в 1917 году сообщила еврейская газета Jüdische Rundschau. По словам газеты, ещё в 1915 году группа националистов готовила будущую «большую кампанию» (Großen Feldzug) против евреев. Неназванного «генерала» этой лиги автор отождествляет с Людендорфом, честно перечисляя при этом косвенные основания такой идентификации, и делает вывод, что нацизм был не стихийным мюнхенским движением бедного уличного проповедника, а продолжением военной клики, правившей Германией из-за кулис. Особенно важна для нас характеристика духовного мира Людендорфа: «Позже он воображал себя жрецом бога войны Одина. Он служил богу, далекому от „трусливого“ еврейского и христианского бога мира». Автор называет это «теологией» и вспоминает, что ещё Ницше высмеивал немецкий расизм и национализм как своего рода религию. Ненависть Людендорфа к евреям, католикам, демократам, социалистам и масонам как к «интернационалистам» показывает, что протонацистский антисемитизм с самого начала был частью более широкого бунта против библейского образа человека и мира. Глава заканчивается смелым утверждением, что Гитлер был одним из первых членов этой лиги.

Четвёртая глава, «Секретная база», описывает беседу Белла с канадским премьер-министром Робертом Борденом в декабре 1918 года. Белл предлагает не только диагноз (германская демократия держится, но в тени военная секта готовит расовую войну), но и рецепт: оплачиваемое восстановление Бельгии и Франции руками немецких рабочих, временный союзнический контроль над крупнейшими концернами и финансовый механизм, позволяющий Германии платить, не погибая. Автор называет это одной из лучших политических идей века и прообразом плана Маршалла. Важно, на чём Белл основывает своё великодушие к побеждённому. Он противопоставляет самоуверенную современность, породившую тотальную войну, средневековой Европе с её рыцарской традицией, запрещавшей убивать или унижать сдавшегося врага, и подчёркивает, что великодушный жест был не только актом доброты, но и проявлением здравого интереса, ведь поверженный рыцарь, встретивший милосердие, мог стать другом на всю жизнь. Отчёт Белла Борден рассылает членам Военного кабинета, среди которых Ллойд Джордж и Черчилль. Пятая глава, «Кодовое имя А12», вводит в повествование легендарного руководителя МИ-6 Мэнсфилда Смита-Камминга и рассказывает, как Белл получает номер, прикрытие корреспондента агентства Reuters и тройное финансирование. Мимоходом сообщается, что Белл был методистом и потому почти не пил. Автор сравнивает анонимность своего героя с безымянностью мастера, создавшего наумбургскую «Тайную вечерю», а его феноменологическую выучку описывает как науку, сосредоточенную на эмпатии, то есть на познании мира через межсубъектные и межкультурные связи.

Шестая глава, «Убийцы», рассказывает о выучке Белла у офицера МИ-6 Ричарда Тинсли: наблюдать точно, не подменять факты собственными выводами, избегать сплетен. Автор отождествляет эти правила с феноменологической дисциплиной Гуссерля. Параллельно разворачивается тема, которую книга считает ключевой: доклад еврейской общины Виннипега Бордену о государственном антисемитизме, распространившемся из Германии на Восточную Европу, погромы 1919 года на Украине (по данным Джеффри Вейдлингера, более ста тысяч убитых евреев) и «Протоколы сионских мудрецов». Автор делает отсюда далеко идущий вывод: «Резня евреев в Украине в 1919 году и нацистские массовые убийства во время войны в Восточной Европе не были простым совпадением. Это были два этапа одного и того же Холокоста». Встречу же Белла с Талаат-пашой, одним из организаторов геноцида армян, автор представляет как раскрытие будущего союза немецких националистов, советской России и турецких радикалов. Глава заканчивается цитатой из Ройса о призвании каждого исполнить ту работу, которую не сможет исполнить никто другой.

Седьмая глава, «Битва за Берлин», принадлежит к самым сильным страницам книги. Голодный Берлин марта 1919 года, уличные бои, встреча Белла с Эйнштейном посреди стрельбы и ночной проход героя через линию огня к телеграфу, чтобы отправить донесение об угрозе массового голода. Автор утверждает, что это донесение помогло добиться снятия продовольственной блокады 14 марта, и предлагает считать эту дату подлинным концом Первой мировой войны. Здесь же звучит одна из самых человечных фраз героя, обращённая к британским читателям: «Если вы не собираетесь предать мечу всю немецкую нацию, нам нужно как-то ужиться вместе в этой тесной Европе. Возможно, нам не нужно любить друг друга, но мы должны найти modus vivendi». Восьмая глава, «Лояльность к лояльности», названная по ключевой формуле этики Ройса, переносит читателя на Парижскую мирную конференцию. Белл обедает с Ллойд Джорджем и Морисом Ханки, предупреждая, что медленное удушение Германии под видом перемирия разрушит демократию. Ройс служит автору теоретиком этических игр: война есть игра с отрицательной суммой, а мстительный побеждённый и самодовольный победитель образуют опасную пару. Девятая глава, «Нацисты в Эдеме», показывает весну 1919 года: план Белла и капитана Гибсона о снятии сырьевой блокады и кредитах, вето Клемансо, оплату информаторов картофелем, пряжей и хоккейными клюшками. Кульминация главы состоит в том, что в отеле «Эдем» фрайкор и группа «чистого социализма» барона фон Шенка соединяют национализм, социализм и антисемитизм в единый заговор, и Белл отправляет в Лондон первое предупреждение о рождении нового зверя. Автор не упускает возможности для библейской игры слов: первородный грех вновь совершается в Эдеме.

Вторая половина книги следует за героем через 1919 год и дальше. Десятая глава, «Парижский редактор», отправляет Белла в Силезию, где назревает германо-польская война. В поезде он едет вместе с Эдит Штайн, и её теория эмпатии, по мнению автора, влияет на его политический подход. Обнаружив, что значительная часть польского населения Силезии не стремится к присоединению к Польше, Белл поддерживает идею плебисцита, впервые услышанную им от польского католического священника. Автор подчёркивает, что Белл, протестант-методист, не был фанатиком и легко воспринимал хорошие идеи из чужой конфессиональной среды. По словам автора, Белл стал фактическим главным редактором Версальского договора, убеждая Лондон в невыполнимости первоначальных условий. Одиннадцатая глава, «Польский план», описывает поездку в Данциг, где герой будто бы уговаривает мэра провозгласить нейтралитет, борьбу за силезский плебисцит и позицию Ллойд Джорджа, во многом совпадающую с предложениями А12. Здесь же содержится одно из важнейших наблюдений книги: уже летом 1919 года в Берлине и Дортмунде происходят организованные и хорошо финансируемые антиеврейские погромы, «забытая прелюдия» «Хрустальной ночи», случившаяся ещё до появления Гитлера в качестве политической фигуры.

Двенадцатая глава, «Доверенные люди», сводит в одном пространстве двух «шпионов»: Белла, который инкогнито подслушивает в берлинском пабе собрание будущих нацистов с их отвратительной антисемитской пропагандой, и Гитлера, информатора армии, засланного капитаном Майром в крошечную Немецкую рабочую партию. Описано и знаменитое письмо Гитлера Адольфу Гемлиху. Автор настаивает, что Гитлер ничего не изобрёл, а лишь отшлифовал созданное другими. Тринадцатая глава, «Балтийская авантюра», рассказывает о побеге из литовского плена Энвер-паши и Бехаэддина Шакира, о посредничестве Талаата в германо-российско-турецком сближении и о прямой линии от геноцида армян к нацистскому истреблению, которую автор подкрепляет известными словами Гитлера августа 1939 года о том, что никто уже не вспоминает об уничтожении армян. Четырнадцатая глава, «Терроризм и коммунизм», названная по книге Карла Каутского, показывает, как Белл, отразив своими предупреждениями нападение добровольческих отрядов на Ригу, одновременно убеждает Лондон, что это авантюра мятежной фракции, а не официальной Германии, и тем самым предотвращает новую блокаду. Он добивается прекращения финансирования наёмников Бермондта и распространяет доклады Каутского.

Пятнадцатая глава, «Единственная надежда мира», и шестнадцатая, «Лорд Нет и сэр Нет», составляют драматический поворот сюжета. Белл возвращается в Лондон и добивается рассекречивания рукописи, в которой изложены его предупреждения и двухэтапный план: разоружение экстремистских формирований и международная финансовая помощь демократической Германии. Однако Форин-офис дважды отказывает в публикации, разрешая лишь анонимные отрывки, очищенные как раз от темы антисемитизма. Ответственность автор возлагает на чиновников, которые позднее окажутся сторонниками умиротворения. Книгу Кейнса «Экономические последствия мира» он, к удивлению читателя, называет невольным подарком нацистам. Белл уходит из разведки, отказывается от ордена Британской империи и уезжает в Северную Америку. Семнадцатая глава, «Жизнь после смерти», подводит итог его разведывательной деятельности и проводит прямую линию от предложений 1918 года к плану Маршалла 1947 года, а восемнадцатая, «Философ», возвращает героя в академию (Гарвард, Торонто, популяризация феноменологии), а затем в семейный рыболовный бизнес.

Девятнадцатая глава, «Игра в саботаж», переносит нас в 1934 год. Белл с женой едет в нацистскую Германию под прикрытием рыбной торговли, и в центре главы оказывается его старый друг Вильгельм Рунге, руководитель радиолокационных исследований фирмы Telefunken, который годами тормозит разработку германского радара, изображая перед начальством глупость. Именно здесь находятся самые проникновенные для христианского читателя страницы. В Кёльне Беллы осматривают в соборе реликварий волхвов, и автор замечает, что герой ещё не знал о намерении фюрера превзойти Ирода, избившего вифлеемских младенцев. Затем Белл навещает в кармелитском монастыре Эдит Штайн, ныне сестру Терезу Бенедикту, и беседует с ней через решётку. Для протестанта это было странно, признаётся он, но отмечает, что она была безмятежна. Он навещает и опального Гуссерля, отстранённого нацистами из-за еврейского происхождения.

Двадцатая глава, «Код Холокоста», возвращает нас к исходной точке пролога. В 1939 году Белл читает «Mein Kampf» в оригинале и приходит к выводу, что Гитлер под маской псевдомедицинской, аграрной и исторической лексики (евреи как бактерии, германизация земли, а не народа, аналогия с Карфагеном) скрывает план всемирного истребления неарийцев. Белл подчёркивает, что задуманное уничтожение носит глобальный, а не только европейский характер, и рассылает предупреждения разведчикам и журналистам. Двадцать первая глава, «Последнее предупреждение», рассказывает, как весной 1939 года редакторы отказываются публиковать его выводы, считая их немыслимыми, и лишь после начала войны канадский еженедельник Saturday Night под редакцией Б. К. Сэндуэлла печатает статью Белла в двух номерах, задолго до того времени, когда, по Деборе Липштадт, мировая пресса осознала масштаб происходящего. Двадцать вторая глава, «Секретный лифт», рассказывает о работе Белла в канадской авиационной промышленности во время Второй мировой войны, о его послевоенных усилиях по финансовому спасению Германии, о письме, из которого он узнаёт о гибели Эдит Штайн в Освенциме, и о скрытом лифте, который он проектирует в своём доме и который автор делает метафорой самого шпиона: совершенно незаметен, но всегда рядом. Эпилог сообщает о смерти Белла в апреле 1965 года, о словах Ганди на его надгробии и о том, как автор пришёл к своему исследованию.

Сквозная идея книги складывается, таким образом, из трёх взаимосвязанных тезисов. Первый тезис есть тезис о непрерывности: от колониальных зверств в Юго-Западной Африке через геноцид армян, тайную «Антисемитскую лигу», Людендорфа, фрайкор и погромы 1919 года к нацизму и Холокосту тянется одна нить. Второй тезис эпистемологический: злая воля была распознаваема, и ключом к её распознаванию стало внимательное, дисциплинированное, феноменологическое видение, умение не сводить новое к привычному и видеть сущность за обманчивым фасадом. Третий тезис политический и этический: либеральную Германию можно было спасти великодушием, то есть хлебом, кредитом и работой, а мстительность Версаля открыла дорогу экстремистам. Этическое обоснование этой позиции автор находит у Ройса, в его «лояльности к лояльности» и в представлении о сообществе любви. Христианский читатель, знакомый с Ройсом как автором «Проблемы христианства», без труда узнает за этим понятием павловский образ Церкви, хотя ни автор, ни редактор этого источника не называют.

Кому адресована эта книга и какую пользу она может принести? Прежде всего она будет интересна читателям, которые занимаются историей Первой мировой войны, Веймарской республики и истоков нацизма. Новый архивный материал, канадская перспектива (Борден, Канада как фактический спонсор британского агента), живые картины голодного Берлина, лагеря Рухлебен и Парижской конференции делают её ценным дополнением к более академической литературе. Студентам богословия и философии книга может пригодиться как редкий пример того, как феноменологическая традиция, обычно воспринимаемая как кабинетная, оказывается связанной с практическим действием. Особенно интересна линия Эдит Штайн, которая соединяет в книге феноменологию, обращение, монашеское призвание и мученическую смерть в Освенциме. Пасторам и проповедникам книга даёт богатый материал для размышлений о совести, о свидетельстве истины, которое мир не хочет слышать, о соблазне равнодушия и о том, как бытовая усталость, жажда сенсаций и политический расчёт заглушают голос предупреждения. Широкому кругу мирян книга будет привлекательна как повествование, близкое к шпионскому роману, но именно им особенно важно не принять авторские реконструкции за установленные факты.

Начнём с сильных сторон труда. Первое и главное достоинство книги состоит в её фактуре. Автор ввёл в научный и общественный оборот обширный корпус неопубликованных документов, и благодаря этому многие сцены, такие как экзамен в тюремной камере, лагерный университет, ночной проход через линию огня, разговор с Эйнштейном, встречи с Ратенау, Каутским и Талаатом, обладают подлинностью, недоступной обобщающим трудам. Второе достоинство заключается в том, что книга возвращает в поле зрения пропущенную «точку входа» в историю Холокоста. Организованные антиеврейские погромы в Берлине и Дортмунде летом 1919 года, украинские погромы того же года, деятельность антисемитских кругов в армии разрушают упрощённую схему, согласно которой нацизм был лишь ответом на унижение Версаля и экономический кризис. Автор показывает, что расовая ненависть созрела раньше и глубже, и в этом смысле его интуиция о «двух этапах одного и того же Холокоста», даже если сформулирована слишком категорично, заслуживает серьёзного внимания. Третье достоинство книги в её попытке соединить философскую культуру с нравственной проницательностью. Гуссерлевская дисциплина внимания, учение об эмпатии и интерсубъективности, этика Ройса представлены не как академические абстракции, а как то, что формирует способность видеть другого человека и другой народ. Здесь есть плодотворное пересечение с христианским опытом. Ведь библейская традиция всегда связывала ясность взгляда с чистотой сердца: «Светильник для тела есть око» (Мф. 6:22). Помрачение же ума она связывала с нежеланием видеть правду, которое и есть грех равнодушия. Четвёртое достоинство состоит в этико-политическом уроке о милосердии к побеждённому. Апелляция Белла к рыцарскому кодексу, его призыв найти modus vivendi там, где невозможна любовь, мысль о том, что мстительность губит и победителя, по существу, перекликаются с христианской этикой примирения, даже если автор этого не называет. Наконец, нельзя не отметить достоинство именно русского издания. Многочисленные сноски научного редактора, корректирующие автора по вопросам о применении газа, о событиях в Бельгии, о роли Ленина, о характере германской социал-демократии, об отсутствии ссылок на источники, делают книгу заметно более взвешенной, чем оригинал. Читатель получает возможность наблюдать живую полемику между автором и историком.

Теперь о слабостях, и они значительны. Самая очевидная из них методологическая, и автор, к его чести, сам предупреждает о ней в предисловии. Он сообщает, что отчёты Белла иногда передаются в виде прямой речи и что такие детали, как взгляд в окно, улыбка или изгиб брови, он добавлял, когда это казалось естественным для ситуации. Он также правил телеграфный текст донесений без указания на правку. Для популярной биографии это допустимо, но для книги, претендующей на пересмотр историографии, это серьёзный изъян: читатель нередко не может отличить документ от реконструкции. Ещё тревожнее то, что ключевые эпизоды держатся на оборотах «вероятно», «почти наверняка», «возможно», а авторские психологические толкования (например, сон героя у памятника колонизаторам как подсознательное предупреждение о геноциде или влюблённость Эдит Штайн, вычитанная между строк её воспоминаний) не имеют опоры в источниках. Второй изъян можно назвать культом героя. Белл назван величайшим шпионом в истории. Ему приписывается решающая роль в снятии блокады, в создании Совета четырёх, в повороте Ллойд Джорджа, в предотвращении войн в Силезии, Данциге и Прибалтике, в предвосхищении идей Кейнса и в авторстве плана Маршалла. Между тем доказательства почти всегда строятся на хронологической близости, по схеме «после этого, значит, вследствие этого», и сам автор в одном месте признаёт, что влияние слов Белла невозможно точно определить. Агиографическая интонация (неподкупный, скромный, не боящийся смерти, как подобает философу) превращает сложную историческую фигуру в образцового героя, а повествование, как замечает сам автор, подстраивается под схему мономифа Джозефа Кэмпбелла.

Третий изъян есть телеологизм. События 1939–1945 годов систематически вчитываются в 1919 год, а термины «нацисты» и «Холокост» применяются к периоду, когда ни партии, ни её имени, ни плана уничтожения ещё не существовало. Автор это оговаривает, но продолжает так писать. Отождествление «Антисемитской лиги» 1915 года с ядром будущей нацистской партии, а её безымянного «генерала» с Людендорфом опирается на косвенные признаки, утверждение о том, что Гитлер был одним из первых членов этой лиги, выглядит натяжкой, а разговоры о тайном мире нацистов с русскими коммунистами в 1919 году и о «нацистско-советском союзе», в создании которого участвовал Талаат, являются анахронизмами. Сама центральная метафора «кода» также вызывает вопросы. Чтение «Mein Kampf» как зашифрованного плана глобального истребления есть авторская интерпретация, причём интерпретация чрезвычайно сильная, но она подаётся как объективная дешифровка. Историку здесь трудно не вспомнить многолетнюю дискуссию «интенционалистов» и «функционалистов» о том, в какой мере Холокост был заранее запланирован, а в какой стал результатом кумулятивной радикализации. Автор этот спор фактически не обсуждает, и редактору приходится напоминать о Ванзее. Показательно, что даже в передаче письма Гемлиху книга колеблется: в одном месте Гитлер призывает к «бескомпромиссному уничтожению» евреев, в другом к их «полному устранению». Немецкий оригинал говорит об «удалении» (Entfernung) евреев, и разница здесь принципиальна именно для того вопроса, который автор считает главным.

Четвёртый изъян заключается в односторонности оценок. Немцы делятся на «хороших» демократов и «серийных убийц» почти без промежуточных фигур, тезис о единоличной вине Германии в 1914 году принимается без обсуждения альтернативной историографии, мотивы Франции сводятся к жадности Клемансо, Кейнс изображается почти как невольный пособник нацизма. Ответственность за погромы 1919 года на Украине возлагается почти целиком на Деникина и «русских», тогда как, согласно тому же Вейдлингеру, на которого ссылается автор, значительная доля погромов на совести войск Директории и многочисленных атаманов. Сноска редактора деликатно напоминает, что погромы осуществлялись разными сторонами, но в авторском тексте это измерение почти отсутствует. Встречаются и фактические неточности (Ницше назван польско-немецким философом, Маркс будто бы призывал к миру), а в русском издании есть следы небрежной вычитки, вплоть до самолёта, летящего на высоте полутора тысяч километров.

С христианской точки зрения главный недостаток книги лежит глубже фактологии. Автор много говорит о зле, тьме, великом зле, но зло у него оказывается почти исключительно проблемой познания: его нужно правильно увидеть, точно описать, своевременно доложить. Отсюда почти наивная вера в то, что хорошая разведка и разумная экономическая политика были способны предотвратить катастрофу. Между тем сам материал книги свидетельствует о другом. Редакторы, отказавшиеся печатать предупреждения Белла, не страдали недостатком информации, им недоставало воли поверить в немыслимое и мужества поступиться удобным. Чиновники, очистившие его рукопись от темы антисемитизма, знали, что делают. Равнодушие мира было не столько ошибкой восприятия, сколько нравственным выбором, а это уже категория греха, а не только эпистемологии. Пророческое служение в библейском смысле состоит не просто в предвидении будущего, а в обличении неправды перед лицом народа, который не хочет слушать. Образ Иезекииля, поставленного стражем дому Израилеву, которому сказано, что он спасёт свою душу, если предостережёт, даже если его не послушают (Иез. 33:7–9), гораздо точнее описывает трагедию Белла, чем языческий образ жреца-прорицателя, к которому склонен автор. Книга подводит читателя к этому прозрению, но не формулирует его.

Столь же недостаточно раскрыта и духовная природа антисемитизма. Автор трактует его главным образом как политический инструмент: поиск козла отпущения, средство грабежа, способ скрыть военное поражение. Он ценно показывает неоязыческий характер людендорфовского культа и его вражду одновременно к иудейскому и христианскому Богу, и это, пожалуй, самое важное, что христианский читатель может вынести из книги об истоках нацизма. Однако он почти не касается того неудобного обстоятельства, что многовековая христианская юдофобия, от позднего Лютера до проповедей Адольфа Штёккера в кайзеровском Берлине, подготовила почву, на которой выросла расовая ненависть. Ничего не говорится и о так называемом «военном богословии» 1914 года, когда немецкие кафедры благословляли войну под девизом «С нами Бог», хотя тезис автора о вытеснении христианства «материализмом, национализмом и расизмом» прямо требует такого анализа. Христианство в этой картине выглядит невинной жертвой секуляризации, тогда как история показывает, что и многие христиане были соучастниками болезни. Для богословского клуба это повод не к упрёку в адрес автора, который пишет не церковную историю, а к собственному самоисследованию. Антисемитизм есть не только культурная и политическая патология, но и духовная болезнь, поражающая и Церковь, когда она забывает, что её Господь по плоти был иудеем, а корень, на который привита дикая маслина, держит её, а не она его (Рим. 11:18).

Наконец, следует сказать о вере самого героя. Мы узнаём, что Белл был методистом, что он почти не пил, что преданность служению без наград и признания была для него естественной, что он с уважением относился к католической монахине и к польскому священнику, но довольно сдержанно отозвался о соборной службе, которая его не впечатлила. Мотивация героя описана как философская (феноменология, персонализм Ройса) и нравственная (долг бороться со злом), но почти никогда как религиозная. Возможно, это верно отражает источники, а возможно, отражает интересы автора-философа. В любом случае христианский читатель остаётся с невысказанным вопросом: какую роль играла методистская выучка с её акцентом на практической святости, общественной ответственности и дисциплине совести в формировании человека, который отказался от ордена, служил без жалованья и всю жизнь оставался, по слову автора, совершенно незаметным, но всегда присутствующим рядом? Эта тема могла бы стать одной из самых глубоких в книге, но остаётся непрояснённой. Религиозные образы (Пилат, Эдем, Ирод, жрец во внутреннем приделе храма, душа героя как свет на небесах) используются эффектно, но риторически. Они придают повествованию торжественность и квазиапокалиптическую окраску, но не становятся инструментом осмысления.

Подводя итог, можно сказать, что «Взламывая нацистский код» представляет собой увлекательную, местами романизированную биографию с сильным публицистическим тезисом и ценным архивным ядром. Её фактура, включая судьбу Эдит Штайн, свидетельства об антиеврейском насилии 1919 года, линию от геноцида армян к Холокосту, портрет Вильгельма Рунге как тихого внутреннего саботажника, заслуживает внимательного чтения, а крупные причинно-следственные притязания автора следует принимать с той осторожностью, к которой постоянно призывает научный редактор русского издания. Для христианского читателя главная ценность книги, быть может, не в том, что она рассказывает о «величайшем шпионе в истории», а в том, что она ставит перед ним старый и всегда новый вопрос о свидетельстве. Уинтроп Белл видел и говорил, а мир не слушал. Его история напоминает, что зло редко бывает по-настоящему скрытым: чаще оно произносится вслух, иногда намёками, иногда прямо, и его не замечают потому, что не хотят заметить. Способность видеть требует не только острого умственного скальпеля, о котором писал Гуссерль, но и неподкупной любви к истине, а любовь к истине в своём последнем основании есть любовь к Тому, Кто есть Истина. Церкви, которая призвана быть стражем на стене, такая книга может послужить и уроком исторической трезвости, и напоминанием об ответственности не отводить взгляд.