Беллетт - Размышления над Псалмами

Книга Джона Гиффорда Беллетта «Размышления над Псалмами, об их пророческом значении», вышедшая по-русски в 2010 году в ровенской христианской миссии «Живое слово» в переводе Ольги Кошелевой и Сергея Денисюка, принадлежит к числу тех небольших по объему текстов, которые гораздо больше говорят о целой богословской традиции, чем можно было бы ожидать от сборника кратких толкований. Ее автор, уроженец Дублина (1795–1864), выросший в лоне Англиканской церкви и переживший духовное пробуждение в 1817 году, был одним из участников тех дублинских собраний конца 1820-х годов, из которых выросло движение так называемых Плимутских братьев, и близким другом и сотрудником Джона Нельсона Дарби. Именно в этой среде, в атмосфере напряженного интереса к библейскому пророчеству, характерного для британских и ирландских евангеликов первой половины XIX века, сложилось то последовательное различение Израиля и Церкви, земного и небесного призвания народа Божьего, которое позднее получило имя диспенсационализма. Книга Беллетта, вышедшая в английском оригинале под названием «Short Meditations on the Psalms, Chiefly in Their Prophetic Character», представляет собой опыт применения этой герменевтики к самой «церковной» из ветхозаветных книг, к Псалтири, которую христиане на протяжении столетий читали как свой собственный молитвенник. Отсюда и главный богословский вызов, с которым работает автор. Как понимать слова Господа о том, что «надлежит исполниться всему, написанному о Мне... в псалмах» (Лк. 24:44), если сами псалмы полны проклятий врагам, обетований земного благоденствия и надежд, сосредоточенных на земном Сионе? Как христианину молиться словами, которые, по-видимому, вступают в противоречие с заповедью любви к врагам и с апостольским призывом жить на земле как странник? Ответ Беллетта трехслоен: в псалмах он слышит, во-первых, голос Самого Христа в дни Его плоти, страдания, воскресения и грядущего царствования; во-вторых, голос благочестивого иудейского остатка последних дней, который пройдет через великую скорбь накануне установления Царства; в-третьих, голос всякой обновленной души, способной в меру своего духовного опыта усвоить эти слова. Метод аргументации при этом не систематический, а созерцательный: автор опирается на новозаветные цитаты из псалмов как на «божественные комментарии», на типологию истории Давида и на стройную, хотя нигде прямо не изложенную схему последовательных диспенсаций.

Введение задает тон всей книге. Беллетт описывает Псалтирь как собрание размышлений, молитв и хвалы, имеющих «памятный», пророческий или исповедальный характер, и сразу оговаривает, что не все псалмы произнесены Господом Иисусом: первый псалом, например, есть Божье описание праведника, в котором Христос изображен, но не говорит. Показательно и личное признание автора, что Самого Господа он видит в псалмах уже не столь явно, как прежде, свидетельство зрелой осторожности, к которой мы еще вернемся. Происхождение псалмов он объясняет на примере 2 Цар. 22 и 1 Пар. 16, а также песни Анны: конкретные обстоятельства жизни Давида и народа становятся поводом, через который Дух Святой, «зная конец от начала», вкладывает в уста поющего слова гораздо большего масштаба. Давид был певцом, но автором музыки был Дух. Особую ценность Беллетт видит в том, что пророческие истины в псалмах преподаются не в дидактической форме посланий, а вместе с «волнениями души». Апостол учит, что ожесточение произошло в Израиле отчасти и что весь Израиль спасется, а псалмопевец переживает ту же истину как сокрушение и как радостное ожидание. Отсюда знаменитая формула автора: «Псалмы являются, если так можно сказать, сердцем божественной книги». Завершает введение примечание о слове «остаток», которое станет ключевым для всего толкования: это истинный Израиль последнего времени, группа верных, которые в дни всеобщего отступничества будут твердо держаться Господа, будут сохранены во время суда, подобно Ною, и станут ядром благословенного народа в дни Царства.

Разбор первой книги Псалтири (псалмы 1–40 по синодальной нумерации, которой следует русское издание) показывает метод Беллетта в действии. Псалмы 1 и 2 он читает как диптих: в первом Иисус стоит перед законом как совершенный праведник, во втором Он отвергнут миром как Помазанник, но возвышен Богом, причем союз царей против Него автор видит уже в распятии (Деян. 4), а окончательное его наказание относит ко второму пришествию. Псалмы 3–8 образуют у него единую последовательность утра, вечера, ночи, полуночи и рассвета, завершающуюся «вторым утром», восьмым днем воскресения и Царства, в котором Сын Человеческий восьмого псалма получает владычество над делами рук Божьих. Начиная с девятого псалма, на сцене появляется большой враг последнего времени, «своевольный царь», а в псалмах 10–14 звучит голос сокрушенного остатка, окруженного насмешками неверных. Особенно содержательны размышления о псалмах 15 и 16, где Христос показан одновременно «внутри», в доме Божьем, как поклоняющийся и в некотором смысле священник еще до Своего официального священства, и «снаружи», среди противодействия людей; надлежащее положение верующего, по Беллетту, совмещает обе позиции: быть «за завесою» и вместе с тем «за пределами стана». В семнадцатом псалме Христос являет Себя одновременно избавляемым и Избавителем, что автор связывает с тайной Его богочеловеческой личности. Кульминацией первой книги становится двадцать первый псалом, слова распятого Господа. Здесь Беллетт с большой богословской точностью настаивает: «Это была смерть жертвы, а не мученика». Перелом в стихе 22 он соотносит с переходом от вопля оставленности к словам «Отче! В руки Твои предаю дух Мой», а два обета Мессии разводит во времени: возвещение имени братьям началось сразу по воскресении, хвала в собрании великом совершится в Царстве. Далее следуют двадцать второй псалом как путь Христа к Отчему дому и двадцать третий как Его путь к престолу славы, затем группа покаянных псалмов, которые Беллетт связывает с бегством Давида от Авессалома за Иордан и одновременно с покаянием остатка, принимающего на себя вину народа в пролитии крови Мессии (Зах. 12:10). В связи с двадцать шестым псалмом, который автор слышит как безмолвную молитву Христа перед Каиафой, он прямо отвергает старое правило, согласно которому если хотя бы один стих псалма относится к Господу, то и весь псалом следует читать христологически; словам Нафана Давиду (1 Пар. 17), частично процитированным в Евр. 1:5, он возвращается и в связи с сороковым псалмом, где стих о согрешении нельзя приложить к Христу. Первая книга заканчивается образом Верзеллия, верного Давиду в дни изгнания, в котором Беллетт видит всех, кто ныне, во дни отвержения Господа, остается с Ним в Его напастях.

Вторую книгу Псалтири (псалмы 41–71) автор открывает наблюдением, которое можно назвать редакционно-каноническим: псалмы сынов Кореевых 41–48 образуют, по его мнению, «небольшую серию», раскрывающую одну тему, а именно скорбь иудейского остатка в последние дни, его победу и затем его радость на Сионе как главы народов под властью великого Царя. В изгнании Давида, тоскующего по скинии, он видит прообраз стенания остатка, которому враги говорят: «Где Бог твой?» Тонко прокомментирован сорок третий псалом, который апостол Павел цитирует в Рим. 8:36: Беллетт видит здесь классический пример того, как слово, пророчески относящееся к определенному народу, получает «нравственное или общее применение», и одновременно подчеркивает различие: псалмопевец черпает уверенность в воспоминаниях о милостях к отцам, апостол же в созерцании вечного изволения Божьей любви, отчего у одного звучит страх перед проницающим сердце Богом, а у другого любовь. Сорок четвертый псалом есть для автора песнь о втором пришествии Царя, причем царица, приводимая к Нему, обозначает земной, а не небесный Иерусалим, ибо ее брак заключается с Царем, а не с Агнцем, и следует за победой, а не предшествует ей. Псалмы 45–47 описывают уже установленное Царство, а сорок восьмой извлекает из всей серии мораль о суетности всего, кроме воскресения. В пятидесятом псалме Беллетт слышит суд над домом Израиля, в котором обличается религия жертв без познания Бога как Избавителя; его формула здесь проста и выразительна: Божья религия есть благодать, человеческая есть дела. Покаянный пятидесятый псалом становится словами и Давида после греха с Вирсавией, и остатка последних дней. Затем на несколько псалмов (51–58) взгляд пророка, по Беллетту, прикован к «своевольному царю», которого автор сопоставляет с Дан. 11 и 2 Фес. 2, а в пятьдесят четвертом псалме за предательством Ахитофела он различает предательство Иуды, замечая, что Иисус в Свои дни Сам был остатком верного Израиля. С пятьдесят седьмым псалмом связано одно из ключевых положений книги, касающееся проклятий на врагов: «До сих пор, в нынешней диспенсации, святой не мог торжествовать в суде, потому что Господь делает известными Свое имя и хвалу в благодати», но наступит время, когда святые научатся торжествовать в суде, ибо Христос как Искупающий Родственник по закону был и избавителем, и мстителем. Псалмы 60–62 показывают отверженного Царя, для Которого земля стала пустой и иссохшей; 64–66 рисуют тысячелетнее плодородие земли и два урока, которые мир получит через Израиль: урок праведности через суды и урок благодати через милость к самому Израилю. Подробно, по шести «этапам», разобран шестьдесят седьмой псалм, который автор связывает с перенесением ковчега на Сион и видит в нем прообраз вознесения Христа, «истинного Ковчега», и последующего возвращения Господа к Израилю. Шестьдесят восьмой псалм автор делит на части как слово Сына Человеческого, проходящего путь от скорби к Царству, причем суд над Его преследователями соотносит с нынешним состоянием Израиля, описанным в Рим. 11:8–10. Завершает книгу семьдесят первый псалом о Царе «больше Соломона», в связи с которым Беллетт делает важное эсхатологическое уточнение: тысячелетнее Царство не есть предел ожиданий веры, за ним последуют новое небо и новая земля, когда Сын предаст Царство Отцу.

В третьей книге (псалмы 72–88) тон становится более созерцательным. Семьдесят второй псалом Асафа, где соблазн благоденствием нечестивых разрешается во святилище, при свете «конца», дает Беллетту повод сопоставить два века: в нынешнем Бог открывает сокровища благодати для нашей нужды, в грядущем откроет сокровища славы для нашей радости, подобно тому как различались благословение Аарона и благословение Мелхиседека. Семьдесят третий псалом о запустении святилища читается как вопль остатка к Богу как к родственнику-мстителю, причем автор видит в Иудее единую сцену опустошения от халдеев и римлян до последнего царя-отступника. Глубоко прочувствован семьдесят шестой псалом, где Беллетт различает религиозное чувство, пробужденное бедой и еще занятое собственными скорбями, и подлинную веру, которая переводит взгляд с собственных переживаний на дела Божьи; знать Бога в Его делах за нас и есть, по его словам, истинное евангельское утешение. С семьдесят седьмым псалмом связано важнейшее герменевтическое заявление книги: выдающийся Пророк, возвещающий «гадания из древности», есть Христос, а всякий учитель нынешней диспенсации обязан различать «новое и старое» (Мт. 13:52), понимая под старым земное, израильское, а под новым небесное, церковное (Ин. 3:12). В семьдесят восьмом псалме, плаче об опустошенном Иерусалиме, автор находит и вавилонский плен, и скорбь остатка под властью зверя после убийства двух свидетелей, исходя из того, что «времена язычников», начавшиеся пленением, продлятся, пока престол не будет восстановлен в руке Мессии. Семьдесят девятый псалом с его «Мужем десницы Твоей» вызывает у Беллетта одно из самых сильных христологических рассуждений книги о том, как Господь является и просителем, и отвечающим на молитву, Камнем и взирающим на Бога как на Твердыню, иудеем, ожидающим обращения лица Иеговы к Израилю, и Самим Иеговой, отвратившим лицо от него. Восьмидесятый псалом, праздник труб, становится прообразом покаяния Израиля, восемьдесят первый показывает суд над языческими властями и одновременно контраст диспенсаций: прежде Бог поставлял судей-«богов», ныне послан Сын, полный благодати. Восемьдесят четвертый псалом с его встречей милости и истины Беллетт толкует через крест, где правда и мир облобызались (Рим. 3:26), восемьдесят шестой псалом о Сионе-матери соотносит с Гал. 4, утверждая, что в нынешней диспенсации никакое место на земле не может называться матерью, ибо Посредник Нового Завета на небесах. Восемьдесят седьмой псалом становится словом Христа между Гефсиманией и крестом, с проникновенным размышлением о трех часах тьмы, когда Он оказался под рукой Божьей, «сделавшись грехом за нас», а восемьдесят восьмой, псалом о завете с Давидом, приводит автора к утешительной мысли, что дисциплина есть не забвение, а знак памяти.

Четвертая книга (псалмы 89–105) открывается молитвой Моисея о тленности человека, которую Беллетт читает как прикосновение ветхозаветного пророка к тайне нового творения, основанного не на прахе, а на воскресшем Господе. В девяностом псалме он видит права совершенного Человека, Который не подлежал смерти и для Которого этот псалом был «городом убежища», но Который добровольно отказался от этих прав, как прежде отказался от Божественной славы (Флп. 2). Псалмы 91–100 образуют у автора «одну небольшую книгу» о Царстве, которую Мессия открывает и завершает: девяносто первый псалом, «на день субботний», есть предвкушение последней субботы, наступающей после уничтожения врага; девяносто второй, словно предисловие, называет три темы (суд над врагами, прочность престола, святость дома), которые раскрываются в последующих псалмах; девяносто четвертый вплетает в радость предостережение о неверии отцов в пустыне, разъясненное в Евр. 3–4; сотый, псалом о «милости и суде», дает Беллетту повод показать, что эта двойная песнь была рефреном каждого Божьего установления, от Адама, вышедшего из Эдема прощенным грешником, до Церкви, видящей суд над своим грехом понесенным Христом. Сто первый псалом автор структурирует на основании Евр. 1:10–12 как диалог страдающего Мессии и отвечающего Ему Отца и делает отсюда важный сотериологический вывод о том, что слава Христа исходит из Его страданий, а любовь Божья не есть «простая эмоция», ибо она невыразимой ценой удовлетворила требования праведности. Псалмы 102–106 представлены как еще одна «небольшая книга» о силе воскресения, проявленной в личности прощенного грешника, в творении и в истории Израиля, и здесь звучит мысль, достойная отдельного внимания: творение было ради искупления, а не искупление после творения.

Пятая книга (псалмы 106–150) разобрана с особенным вниманием к группам. Сто восьмой псалом с его страшными проклятиями Беллетт относит к Иуде как главе и представителю неверующего народа и противопоставляет его третьей главе пророка Захарии, где тот же Ходатай запрещает сатане обвинять Иерусалим. Сто девятый псалом, самый цитируемый в Новом Завете, становится поводом для размышления о вознесении и господстве Христа, которое есть господство «для нас» и одновременно «над нами»; практическое забвение этого господства автор считает признаком отступничества христианского мира, предсказанного Петром и Иудой. Псалмы «великой хвалы» 112–117 он читает как хвалу воскресшего Мессии и Израиля, а отношение сто одиннадцатого псалма к 2 Кор. 9 позволяет ему провести принципиальное различие: то, что в псалме есть предмет земного обетования, у апостола становится лишь предметом молитвенного пожелания, ибо благословения нынешнего века не земные. Сто восемнадцатый псалом о слове Божьем автор связывает с возвращением остатка к пренебреженным Писаниям, приводя в пример Иосию, Ездру и верийцев. Песни восхождения (119–133) прочитаны как последовательные стадии возвращения пленников из Вавилона, от неохотного пребывания в шатрах Кидарских до входа в дом Божий и благословения в духе Мелхиседека, и одновременно как путь остатка последних дней и путь всякого странника из нынешнего мира в славу. Здесь же находятся одни из самых теплых пастырских страниц книги: размышление о Гедеоновых воинах, лакавших воду на ходу, ибо источники Духа на пути еще не вечеря Агнца; о Петре, спящем в темнице в обетовании Божьем; о сто двадцать девятом псалме как о кратком изложении седьмой и восьмой глав Послания к Римлянам; о смиренной юности Давида, довольного овцами, потому что Господь был с ним. Наблюдение о том, что вернувшиеся из плена имели меньше видимой славы, чем Израиль в пустыне, но больше «живого сердца», звучит как прямое назидание Церкви. Сто тридцать седьмой и сто тридцать восьмой псалмы автор соединяет, как Пасху и праздник опресноков: в первом открывается благодать, во втором святость призвания, а в словах о дивном устроении тела он видит намек на таинственное единство Христа и Его святых. Наконец, псалмы 139–149 представлены как последняя «небольшая книга», в которой Израиль говорит уже не как кающийся, а как мученик, накануне избавления: враги сто тридцать девятого псалма отождествляются со зверем и лжепророком, сто сорок четвертый становится национальным гимном тысячелетия, а в связи со сто сорок девятым Беллетт проводит замечательное различие между «бранями Господними», которые Он ведет один, как у Чермного моря, и теми, в которых участвует Его народ, как в битве с Амаликом; первое есть образ искупления, совершенного Христом без нас, второе образ духовной брани, без которой не совершается освящение. Сто пятидесятый псалом, хвала в верхнем святилище, замыкает круг, начатый смехом небес над заговорщиками во втором псалме, и автор с тонкостью замечает, что последние псалмы описывают не устройство тысячелетнего мира, а лишь его хвалу: псалмопевец предвкушает скорее арфы, чем достоинства Царства.

Заключительная часть книги, по существу, является богословским трактатом о характере Псалтири, и ее значение трудно переоценить. Беллетт подводит итог христологическому чтению словами, которые могли бы стать эпиграфом ко всему труду: «Новый Завет говорит, что Он молился и пел, но эта книга приводит нам сами Его молитвы и песни». Вся тайна Иисуса, от предвечного «вот, иду исполнить волю Твою» до возвращения для суда, оказывается прочувствованной в псалмах изнутри. Вслед за этим автор формулирует то, что можно назвать герменевтикой духовного опыта. Псалтирь отражает состояние сердца праведного иудея, и потому христианин, в котором обитает Дух как Помазание, Залог и Свидетель, призван «выходить за пределы» этого опыта: если псалмопевец трепещет перед судами Божьими, то святой знает, что совершенная любовь изгоняет страх. Многие ошибки в понимании христианского опыта, по Беллетту, происходят оттого, что Псалтирь превращают в образец, к которому верующий пытается искусственно подогнать свое сердце, тогда как она есть «разносторонняя картина души», движимой Духом в различных обстоятельствах; псалмы не были образцом даже для Иисуса, но вдохновенным предвосхищением того, какими будут движения Его духа. С этим связано и последовательное различение земного и небесного: «Иерусалим псалмопевца — это не Небесный Иерусалим, описанный в главе 21 книги Откровение, а Иерусалим в земле Израиля». Далее следует развернутое учение об остатке, основанное на неисправимости человека (Ис. 1:9) и на суверенной благодати, которая во все эпохи пробуждений, при Самуиле, Езекии, Иосии, Ездре, сохраняла праведное семя; последнее и величайшее пробуждение Израиля, по автору, совершится в силе воскресения Сына Божьего, а пророки описывают его внешнюю историю так же, как евангелисты историю Иисуса, тогда как Псалтирь раскрывает его сокровенный внутренний путь. Отдельное рассуждение посвящено беззаконнику последних дней и его прообразам от Нимрода и фараона до Амана и Ирода, но и здесь автор проявляет похвальную трезвость, напоминая, что «для наших душ более важно знать принципы лжи, действующие теперь, чем иметь большое знание об антихристе или беззаконном царе». Не менее важно предостережение против тех, кто, читая о войнах Израиля как о прообразе действий святых, находил в них основание для применения меча; это, по Беллетту, ревность без рассуждения, ибо Церковь ныне не призывает Мстителя явить Себя, а радуется, что долготерпение Божье есть спасение для других. Завершают книгу пастырские страницы о знании и вере: питает не столько пища, сколько пищеварение, лучше знать меньше, но иметь живой опыт, а вера, в отличие от одного лишь знания, делает Бога домом для сердца, превращая книжника-посетителя в дитя в доме Отца.

Аудитория этой книги определяется самим ее жанром. Прежде всего, она принесет ощутимую пользу проповедникам и пастырям, особенно в общинах, разделяющих премилленаристскую и диспенсациональную эсхатологию: Беллетт дает богатый материал для проповеди на мессианские псалмы, для бесед о страданиях Христа, о Его внутренней молитвенной жизни и о двойном характере Его общения с Отцом, когда Он вопиет к Могущему спасти Его от смерти (Евр. 5:7) и вверяет Себя Судии праведному (1 Пет. 2:23). Не менее ценна она для студентов богословия и всех, кто изучает историю евангельской экзегезы: перед нами первоисточник, показывающий, как ранние Братья практически применяли различение Израиля и Церкви к конкретным текстам, задолго до того как эта система была популяризирована в справочных изданиях XX века; без знакомства с подобными работами трудно понять генезис диспенсационализма, повлиявшего, в том числе через переводную литературу, и на славянское баптистское богословие. Мирянам, ищущим не столько интеллектуальных ответов, сколько пищи для молитвенного чтения, книга подарит немало утешительных страниц, особенно в разделах о Песнях восхождения и о покаянных псалмах, хотя им следует быть готовыми к тому, что многие толкования предполагают знакомство со схемой последних времен. Наконец, учителям воскресных школ и руководителям библейских групп книга может служить путеводителем по структуре Псалтири, поскольку внимание автора к группам псалмов и к последовательности мысли внутри них помогает увидеть книгу как целое. Меньше всего она подойдет тем, кому нужен экзегетический комментарий в собственном смысле: для работы с текстом ее следует дополнять современными евангельскими комментариями, учитывающими еврейский оригинал и жанровое многообразие псалмов.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Первая из них состоит в последовательной христоцентричности, которая, однако, не превращается в механическое правило. Беллетт отказывается видеть Христа говорящим в каждом стихе, сознательно отвергает принцип, согласно которому один стих о Христе делает весь псалом речью о Нем, признает, что некоторые слова псалма нельзя отнести к безгрешному Господу, и даже исповедует, что со временем стал видеть Его в псалмах менее явно. Для автора XIX века, работавшего в традиции, склонной к смелой типологии, это свидетельство незаурядной экзегетической совести. Вторая сильная сторона заключается в редкой глубине проникновения в человечество Христа: размышления о Его уединенной молитве, о Его жизни веры как «Начальника и Совершителя» веры, о Его добровольном отказе от прав совершенного Человека, о трех часах тьмы и о различии между скорбями от людей за праведность и скорбями от руки Божьей за грех относятся к лучшим страницам евангельской литературы о страданиях Господа. Читатель, знакомый с другими трудами Беллетта, например с его созерцаниями о «нравственной славе» Господа Иисуса и с размышлениями над Евангелиями, узнает здесь ту же манеру благоговейного вглядывания в личность Христа, при которой богословие становится поклонением. Третьим достоинством следует назвать внимание к композиции Псалтири: выделение серий 41–48, 91–100, 102–106, Песней восхождения и заключительной группы 139–149, наблюдения над тем, как псалмы без надписаний примыкают к предыдущим, и над тем, что вся книга движется от плача к хвале, во многом предвосхищают канонический подход к Псалтири, вошедший в научный оборот лишь в последней четверти XX века. Четвертая сильная сторона, особенно ценная для читателя нашего клуба, состоит в честном решении проблемы проклинающих псалмов. Беллетт не смягчает их и не аллегоризирует, а помещает в эсхатологический контекст суда, который еще не наступил, и одновременно твердо запрещает Церкви нынешнего века присваивать себе язык мщения; это решение согласуется с новозаветным учением о долготерпении Божьем и защищает от того соблазна «священной войны», который историческое христианство знало слишком хорошо. Наконец, нельзя не отметить пастырскую мудрость заключения: предупреждение против превращения Псалтири в принудительный шаблон переживаний, против спекулятивного обращения с «неиспытанной истиной» и против знания без веры звучит сегодня не менее актуально, чем в эпоху автора. Для рецензента, разделяющего премилленаристскую и претрибулационную надежду, отдельную радость составляет то, как органично Беллетт вплетает учение о будущем восстановлении Израиля в ткань благочестия: эсхатология у него не есть набор схем, а источник утешения, трезвения и хвалы.

Вместе с тем книга обнаруживает и существенные слабости, о которых необходимо сказать со всей определенностью. Первая и, пожалуй, главная из них касается соотношения исторического смысла псалма и его пророческого применения. Декларативно автор признает, что события жизни Давида были поводом для псалмов, однако на деле исторический смысл почти всегда служит лишь трамплином к пророческому, и читатель редко узнает, что значил псалом для самого псалмопевца и для богомольцев Иерусалимского храма. Там, где пророческое чтение опирается на прямую новозаветную цитату, как в псалмах 2, 8, 15, 21, 39, 68, 101 или 109, толкование Беллетта обоснованно и нередко глубоко; там же, где такой опоры нет, оно легко становится произвольным. Последовательность утра и ночи в псалмах 3–8 как образ пути к восьмому дню, шесть «этапов» шестьдесят седьмого псалма, отождествление семидесяти лет из молитвы Моисея с вавилонским пленом, чтение сто тридцать восьмого псалма как вставки «из уст Христа» или утверждение, что Нафанаил под смоковницей молился «в духе» тридцать первого псалма, принадлежат скорее к области благочестивого воображения, чем к экзегезе, и автор, к сожалению, не всегда отличает одно от другого. Схожим образом слово «род» в Мт. 24:34 он толкует в нравственном смысле, что удобно для его эсхатологической схемы, но требует гораздо более серьезного обоснования, чем беглая ссылка на Пс. 11:8.

Вторая слабость связана с почти полным отсутствием работы с еврейским текстом и с жанрами псалмов. Единичные замечания о пророческом прошедшем времени, о значении слова в Пс. 115:2 со ссылкой на анонимных «критиков» или об арамейском названии Песней восхождения лишь подчеркивают, что филология для автора остается периферией. Беллетт не различает плачи, гимны, царские, учительные и благодарственные псалмы как жанры со своими законами, почти не пользуется надписаниями, не обсуждает параллелизм и поэтическую структуру, за единственным исключением наблюдения о «селах» в шестьдесят пятом псалме. Разумеется, требовать от автора середины XIX века методов, вошедших в обиход позже, было бы анахронизмом, но современный читатель должен понимать, что перед ним не комментарий, а сборник духовных созерцаний, построенных на английском переводе. Русское издание добавляет к этому собственные неточности: так, после восемьдесят восьмого псалма сказано, что заканчивается «вторая часть» Псалтири, хотя речь идет о третьей книге, а сто седьмой псалм назван составленным из псалмов 58 и 61, тогда как в синодальной нумерации это псалмы 56 и 59; полезное примечание переводчиков о различии масоретской и септуагинтовской нумерации отчасти смягчает, но не устраняет путаницу.

Третья, наиболее богословски значимая проблема состоит в жесткости, с которой Беллетт проводит границу между Израилем и Церковью. Будучи по существу близка рецензенту, эта граница в книге иногда приводит к выводам, которые трудно согласовать с самим новозаветным употреблением псалмов. Если Псалтирь есть прежде всего язык иудейского остатка последних дней, а Иерусалим псалмопевца исключительно земной, то как понимать то, что апостолы без всякого затруднения молились словами второго псалма (Деян. 4:25–27), относили сорок третий псалом ко всем святым (Рим. 8:36), а послание к Евреям выводит из девяносто четвертого псалма обетование покоя для христиан? Беллетт сам приводит эти примеры и говорит о «нравственном применении», но остается ощущение, что подлинная принадлежность Псалтири Церкви оказывается у него вторичной по отношению к ее «настоящему», израильскому адресату. Евангельское богословие, в том числе премилленаристское, может и должно утверждать будущее восстановление Израиля, не отнимая при этом у Церкви права называть псалмы своим молитвенником в полном, а не только в производном смысле. С этим связан и вопрос об эсхатологическом разрешении проклинающих псалмов. Перенос их в будущий век суда изящен, но он фактически откладывает нравственную проблему, а не решает ее: автор нигде не сопоставляет вкладываемые в уста Христа прошения о суде над преследователями с молитвой на кресте «Отче! прости им», и это молчание ощутимо, особенно когда речь идет о сто восьмом псалме. Не до конца продуманы и некоторые христологические формулировки: утверждение, что в тридцать девятом и шестьдесят восьмом псалмах Христос исповедует как Свои взятые Им на Себя грехи, автор поясняет через образ первосвященника и козла отпущения, и это пояснение верно по смыслу, но требует от читателя богословской аккуратности, чтобы речь о вмененном грехе не была понята как намек на личную вину Безгрешного.

Наконец, следует отметить черты, связанные с жанром и эпохой. Книга неравномерна: одним псалмам посвящены страницы, другим по нескольку строк, и читатель, ожидающий систематического разбора всех ста пятидесяти псалмов, будет разочарован. Ссылки на высказывания анонимных «некто» и «один человек» затрудняют понимание того, на какую традицию опирается автор. Учение об избрании остатка изложено в терминах суверенной благодати, и читатель арминианских убеждений, вероятно, захочет уточнить, что речь здесь идет прежде всего об историческом и национальном избрании, а не о предопределении отдельных душ; впрочем, сам Беллетт этой темы не заостряет, а его настойчивые призывы к вере, покаянию и ответственному отклику вполне созвучны евангельскому синергизму. Любопытно, что, при всей диспенсациональной рамке, в книге практически отсутствует развернутое учение о восхищении Церкви: оно присутствует лишь имплицитно, в том, что сцена великой скорби населена иудейским остатком, а не христианами. Для изучающих историю претрибулационизма это важное наблюдение, показывающее, что для Беллетта центром эсхатологии была не хронология событий, а судьба Израиля и слава Христа.

Подводя итог, можно сказать, что «Размышления над Псалмами» Джона Гиффорда Беллетта есть книга, которую следует читать двумя способами одновременно. Как экзегетический труд она во многом устарела и нуждается в постоянной проверке современными комментариями, внимательными к еврейскому тексту, к историческому контексту и к жанровой природе псалмов. Как свидетельство благоговейного христоцентричного чтения Писания, как первоисточник по истории ранней диспенсациональной мысли и как сборник пастырских размышлений о страданиях и славе Господа, о будущем Израиля и о подлинном христианском опыте она сохраняет немалую ценность и сегодня. Ее лучшие страницы учат тому, что сам автор назвал главным: подходить к Псалтири как к «святой земле», где в каждом плаче и в каждой хвале слышится биение сердца Христова, и читать ее не ради любопытства, а ради веры, которая делает Бога домом души. Для участников богословского клуба, разделяющих надежду на скорое пришествие Господа и на будущее восстановление Израиля, эта небольшая книга станет и союзником, и поводом для серьезной дискуссии о том, как соединить пророческое чтение псалмов с их неотъемлемым местом в молитве Церкви.