Белоногова - Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века

Монография Ю. И. Белоноговой «Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века (по материалам Московской епархии)», выпущенная издательством Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета в 2010 году под научной редакцией священника Андрея Постернака, представляет собой небольшое по объёму (176 страниц), но плотно насыщенное архивным материалом исследование по социальной истории русского сельского прихода последних предреволюционных десятилетий. Книга вышла из той исследовательской среды, которая на рубеже XX и XXI веков взялась за систематическое изучение синодальной эпохи и истоков церковной катастрофы 1917 года, и потому её нельзя читать вне более широкого контекста: в постсоветской историографии десятилетиями накапливалось напряжение между двумя образами дореволюционной России, между образом Святой Руси и народа-богоносца, насильственно оторванного от веры пришлой революционной идеологией, и образом народа, который отпал от Церкви сам, легко и почти без сопротивления. Белоногова сознательно встаёт в эту полемику и формулирует свой вопрос с редкой для церковного издательства прямотой. Уже во введении, разбирая современные этнографические сборники о православной жизни русских крестьян, она упрекает их авторов в том, что они «не делают различия между верой и обрядом, не стремятся объяснить, почему же народ-«богомолец» так легко отрекся от Бога». Эта фраза и есть ключ ко всей книге: перед нами попытка объяснить духовное обрушение русской деревни не только внешними причинами вроде революционной пропаганды, но и внутренним состоянием самого прихода, то есть материальным и правовым положением пастыря, характером его отношений с паствой и качеством народной веры.

Метод автора определяется её источниками. Основу исследования составляет фонд Московской духовной консистории (ЦИАМ, ф. 203), значительная часть которого, как с горечью отмечает Белоногова, была уничтожена при советских экспертизах ценности документов 1928–1957 годов, но и в уцелевшем виде остаётся крупнейшим документальным комплексом по церковной жизни Москвы и губернии. Особую ценность придают книге две группы документов, впервые введённые в научный оборот: многочисленные прошения клириков о переводе, рукоположении и материальной помощи и следственные дела, заводившиеся по жалобам прихожан на своих священников. Эти материалы дополнены «Отзывами епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе» 1905–1906 годов, всеподданнейшими отчётами обер-прокурора, стенограммами III и IV Государственных Дум, церковной периодикой (прежде всего «Московскими церковными ведомостями», «Церковным вестником» и «Церковными ведомостями») и мемуарами митрополитов Евлогия (Георгиевского) и Вениамина (Федченкова). Аргументация строится индуктивно: автор нанизывает конкретные случаи, цифры и голоса современников, а затем делает обобщения, причём сама признаёт, что архив по своей природе концентрирует негатив, ведь благополучные священники прошений о бедности не писали. Важно и то, что Московская губерния была одной из наиболее развитых промышленно, с высоким процентом отходников и самым высоким уровнем грамотности крестьян в империи, так что процессы, которые в глухой провинции только намечались, здесь проявлялись раньше и отчётливее.

Введение содержит добротный историографический обзор, в котором автор не ограничивается перечислением, но и вступает в спор. Она признаёт классические труды П. В. Знаменского наиболее полным обозрением истории приходского духовенства, высоко оценивает работу протоиерея Владимира Рожкова о церковных вопросах в Государственной Думе, где, между прочим, показано, что против финансовой помощи клиру выступали именно крестьянские депутаты, и решительно не соглашается с И. К. Смоличем в двух пунктах: в том, что Церковь будто бы располагала достаточными средствами для реформ, но не умела ими распорядиться, и в том, что иерархи не высказывали реформаторских устремлений. Отдельно очерчена предсоборная дискуссия о приходе, в которой сторонники А. А. Папкова, Н. А. Заозерский и Н. Д. Кузнецов, добивались восстановления прихода как общины с правами юридического лица, а И. С. Бердников, Л. А. Тихомиров и будущий священномученик Серафим (Чичагов) предпочитали оживление пастырства снизу, без ломки внешних порядков. Уже здесь задана сквозная для книги мысль о том, что приход начала века был опутан бюрократическими ограничениями и не мог самостоятельно решать ни просветительских, ни социальных задач.

Первая глава, посвящённая приходскому духовенству Московской епархии, открывается статистическим и правовым очерком. Епархия делилась на тринадцать уездов и восемьдесят благочиний; в 1913 году на 1137 сельских церквей приходилось 1091 фактически служащий священник, то есть в среднем один иерей на 1163 православных, а в сельских одноклирных приходах на священника и псаломщика нередко приходилось от полутора до двух с половиной тысяч душ обоего пола. Диакон на селе был роскошью, и вся полнота таинственной жизни прихода ложилась на одного человека. Отсюда автор выводит первое важное наблюдение: крестьяне посещали храм, но крайне редко исповедовались и причащались, потому что один священник физически не мог регулярно совершать таинства над такой массой людей, и в силу традиций и обстоятельств деревня фактически выпадала из таинственной жизни Церкви. Правовой раздел показывает, как на протяжении синодального периода законодательство одновременно наделяло духовенство привилегиями (свободой от податей, телесных наказаний и воинской повинности, особой подсудностью, орденами) и замыкало его в сословии. Реформы 1860-х годов формально разрушили наследственность и замкнутость, открыли детям духовенства дорогу в университеты, однако бедность делала эти права бумажными, а выход из сана карался утратой всех приобретённых прав. При этом на священника были навешаны многочисленные государственные функции: метрические книги, оглашение манифестов, отчётность перед консисторией, земством, полицией и статистическими комитетами, и Белоногова приводит из воспоминаний князя Н. Д. Жевахова горькое признание сельского батюшки, что из-за этой переписки и хозяйственных забот иной раз и в праздник обедню отслужить не удаётся.

Раздел об образовании духовенства раскрывает одно из наиболее болезненных противоречий эпохи. Семинария оставалась для детей духовенства самым дешёвым, а нередко и единственным доступным путём к образованию, и потому в неё шли отнюдь не ради священства: митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, что в пастыри уходили лишь десять-пятнадцать процентов выпускников. Автор приводит характерный отзыв епископа Енисейского Евфимия (Счастнева), согласно которому «в священники идут не по призванию, не по внутреннему влечению и чувству, а просто потому, что так складываются обстоятельства, просто потому, что иначе некуда деться». На этом фоне особенно выразительны прошения многодетных клириков, составляющие самую человечную часть книги: диакон, у которого десять дочерей и жена с детьми не может ходить в храм за отсутствием приличной одежды, священник, отдающий на обучение детей 330 рублей из 630, псаломщик, кормящий семерых сирот. Подсчитав десятки таких случаев, автор приходит к выводу, что сельское духовенство тратило на образование детей больше половины своего дохода, ощущало себя сельской интеллигенцией и тянулось к земскому чиновничеству, а приход всё чаще воспринимался как средство обеспечения семьи, что ставило пастыря в двусмысленное положение перед паствой, не понимавшей, зачем батюшке учить дочерей в епархиальном училище.

Раздел о назначении на место продолжает эту линию. Канонический возраст хиротонии игнорировался; выпускников рукополагали в двадцать один или двадцать три года, нередко с интервалом в день-два между диаконской и иерейской хиротониями и сразу после спешного венчания. Среди приведённых примеров немало будущих новомучеников, от Петра Розанова до Сергия Кедрова, что придаёт сухим консисторским делам особое измерение. Отменённое законом наследование приходов фактически сохранялось до 1917 года: священник просил передать место сыну, поскольку оно больше века переходило в его роду, вдова диакона просила отдать место тому, кто женится на её дочери, а сами прихожане ходатайствовали о том, чтобы новый священник взял в жёны дочь покойного настоятеля. Белоногова делает из этого трезвый вывод: приход рассматривался как своеобразная вотчина, законное средство содержания клириков, а для иерархии наследование было удобным способом призрения семей духовенства без дополнительных расходов казны.

Центральный раздел первой главы посвящён службе и материальному обеспечению. Автор прослеживает безуспешные попытки государства перевести духовенство на жалованье, от манифеста 1903 года до законопроекта 1913 года, предусматривавшего оклад священнику в 2400 рублей и похороненного войной, и показывает, что ни церковная земля, обычно в тридцать три десятины, нередко заросшая кустарником или болотистая, ни ничтожные проценты с церковных капиталов не давали сельскому причту прожиточного минимума. Главным источником дохода оставалась плата за требы, формально добровольная, поскольку таинства не могут быть предметом купли-продажи, а фактически определяемая обычаем и торгом. Именно здесь автор нащупывает нерв всей проблемы: священник не мог отказать в требе, а прихожанин мог благодарить по своему усмотрению, и духовенство болезненно ощутило себя просителем. Для крестьянина батюшка превращался в исполнителя обрядов, с которым договариваются и торгуются, как с наёмником, а сами клирики, по словам того же епископа Евфимия, нередко совершали службы холодно, без сердечного участия, подобно чиновникам. Длинная жалоба священника Н. Сокольского из «Церковного вестника», перечисляющая десятки возложенных на пастыря обязанностей и завершающаяся горьким советом жить как знаешь, и дела о ссорах внутри причта, когда диакон бранил настоятеля прямо в алтаре из-за раздела денег, рисуют картину, в которой материальная нужда разъедала и пастырское служение, и братские отношения клира.

Раздел о пенсионном обеспечении, написанный, как указано в сноске, в соавторстве с А. Костенецким, представляет собой подробную историю эмеритальной кассы духовенства Московской епархии, задуманной ещё святителем Филаретом и открытой в 1886 году. Анализ уставов 1884, 1896 и 1907 годов и годовых отчётов приводит к обескураживающему итогу: подавляющее большинство участников выбирало низший разряд с взносом в три рубля в год, и в 1914 году средняя пенсия составила 19,4 рубля, на которые можно было купить чуть более центнера муки или оплатить восемнадцать дней труда батрака. Касса при этом скопила более миллиона рублей и превратилась в солидное кредитное учреждение, ссужавшее московским храмам суммы до пятидесяти тысяч, тогда как на сами пенсии в том же году ушло менее 0,15 процента капитала. Авторы объясняют этот парадокс не только бедностью, но и социально-психологическими причинами: нерегулярный, отчасти натуральный доход от треб не воспитывал навыков финансового планирования, а священники не стремились уходить за штат, потому что вместе с местом теряли и дом, и потому среди пенсионеров кассы преобладали вдовы и сироты. Ещё более скромной оказалась помощь попечительства о бедных духовного звания, чьи приюты и богадельни располагали восемьюстами местами на двадцать четыре тысячи лиц духовного звания.

Последний раздел первой главы анализирует, как вопрос о содержании духовенства отразился в «Отзывах епархиальных архиереев». Белоногова защищает епископат от популярного в 1905 году обвинения в оторванности от приходской жизни, напоминая, что значительная часть архиереев сама прошла путь вдовых сельских священников. Отзывы почти единодушно признают плату за требы духовно вредной: епископ Самарский Константин прямо писал, что даже казённое жалованье предпочтительнее способа содержания, лишь выдаваемого за апостольский, а митрополит Владимир (Богоявленский) говорил о его унизительности. Наиболее ярко суть проблемы выразил епископ Минский Михаил (Темнорусов), передавший слова одного наблюдателя: «все зло в том, что в нашей деревне живут два одинаково голодных волка — поп и мужик, которые, будучи обречены жить на те скудные средства, которые дает деревня, и не имея никакого источника дохода извне, должны пожирать друг друга». Архиереи предлагали оклады от восьмисот до полутора тысяч рублей, обсуждали права прихода как юридического лица, выборность клира, приходские собрания и советы, освобождение пастыря от полицейских обязанностей, а епископ Костромской Тихон констатировал, что прихожане, выйдя из храма, в большинстве своём просто не знают своего священника. Итог автора здесь двойствен: епископат ясно видел болезнь, но приходская реформа упиралась в государственную административную систему, а это в российских условиях почти всегда означало превосходство светских интересов над религиозными.

Вторая глава переносит взгляд с пастыря на паству, и именно в ней наиболее отчётливо звучит авторская позиция. Белоногова вступает в осторожный, но принципиальный спор с исследователями, прежде всего с М. М. Громыко, высоко оценивающими благочестие крестьян по материалам Этнографического бюро князя Тенишева. Регулярное посещение храма по воскресеньям, посты, паломничества не отрицаются, однако автор настаивает, что вера определяется не только хождением в церковь, которое может вырождаться в бездумное исполнение обрядов, не влияющее на повседневную жизнь. На помощь привлекается Н. А. Бердяев с его мыслью о том, что Русь свята лишь в том смысле, что бесконечно почитает святость, но вовсе не считает её для себя обязательной. Церковная периодика, которая ещё в конце XIX века почти не писала об отрицательных сторонах народной религиозности, с 1904–1905 годов буквально пестрит ими. Сельский священник Петр Смиренский с горечью замечает, что крестьянин лишь в посещении храма думает найти спасение, архиепископ Никанор Херсонский ещё в 1884 году утверждал, что веру разумеют лишь пять человек из девяноста пяти, а священномученик Серафим (Чичагов) на Поместном Соборе дал формулу, которую можно считать эпиграфом ко всей главе: «Несомненно, он не имеет еще выработанного христианского и церковного мировоззрения и самосознания, слабо и мало знаком с церковным нравоучением; мало понимает богослужение и всю глубину церковных Таинств. От того в нем много религиозных предрассудков, суеверий, обрядовая набожность уживается с грубыми пороками».

Дальнейшее изложение разворачивает эту характеристику на материале нравственной статистики и свидетельств современников. Особое место занимает пьянство, признанное к началу века бедствием государственного масштаба: опрос школьников Московской губернии показал, что алкоголь употребляли почти две трети мальчиков восьми-тринадцати лет, а митрополит Макарий (Невский) сетовал, что народ, принося Богу трудовую копейку, в винную лавку отдаёт полный рубль. Автор отдаёт должное трезвенному движению, Московскому попечительству о народной трезвости В. Ф. Джунковского, приходским обществам трезвости и антиалкогольным изданиям, но признаёт, что эти усилия были предприняты слишком поздно. Далее следуют хулиганство, участившиеся после 1905 года святотатства, убийства священнослужителей, рост внебрачных рождений и абортов, антиклерикальная беллетристика, в которой священники и монахи изображались злодеями или тунеядцами. Одно из самых выразительных свидетельств касается богослужения: корреспондент «Московских церковных ведомостей» описывает старушку, которая во время чтения Евангелия и пения Символа веры шепчет свою любимую молитву, не подозревая, что Символ есть исповедание веры, а священник И. А. Ильин на Соборе говорил, что исповедь, на которую приходится меньше минуты на человека, утратила своё таинственное целебное значение. Глава завершается главным тезисом книги: крестьяне продолжали ходить в храм и исполнять требы, но всё это сводилось к формальному обрядоверию без понимания вероучения; бытовое православие столкнулось с вызовом, перед которым не смогло устоять, и именно обрядоверие, непонимание основ веры и безразличие к приходу и пастырю стали предпосылками катастрофы 1917 года. Недаром на Соборе прозвучал вопрос крестьянина из Олонецкой губернии, не оказывается ли так, что за Церковью стоят не сто десять миллионов православных, а лишь десять.

Второй раздел этой главы посвящён собственно приходской жизни и взаимоотношениям клира с прихожанами. Опираясь на Знаменского, автор показывает, что синодальная эпоха превратила священника в чиновника, выписывающего справки и метрики, и крестьяне стали воспринимать его именно так. Самыми глубокими здесь оказываются не обличения со стороны, а покаянные голоса самих пастырей. Митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, что духовенство перестало быть солью, способной осолить других, и задавал вопрос, который трудно забыть: «как мы могли зажигать души, когда не горели сами?!» Он же писал, что пастыри становились требоисполнителями, а не горящими светильниками, и отцами-то переставали быть. Епископ Евлогий называл современный приход случайным собранием чуждых друг другу людей, архиепископ Феодор (Поздеевский) говорил о сведении религии в плоскость государственности и чиновничества, а К. П. Победоносцев признавал, что духовенство мало и редко учит, и для неграмотного народа Библия просто не существует. Эту панораму автор проверяет архивом: через консисторию за 1903–1913 годы прошло около двухсот дел по жалобам прихожан, то есть жалоба подавалась примерно на каждого седьмого священника. Конкретные дела поразительно разнообразны: молодой священник, который, получив за молебны тридцать копеек вместо семидесяти и услышав, что попам-дармоедам вообще не следует платить, уехал из деревни, после чего на него же и пожаловались; диакон, обвинённый в гордости лишь за то, что стал держать себя с достоинством сана; клеветнические обвинения в пьянстве, организованные обиженным старостой, подговорившим крестьян за угощение; но и подтвердившиеся случаи, вроде иерея, исповедовавшего по двести человек в час одной разрешительной молитвой. Около половины жалоб оказались ложными, официальная статистика показывала, что в пьянстве было замечено лишь полпроцента духовенства, и автор приходит к выводу, что донос становился формой мести и средством давления, а крестьяне, ещё не мыслившие себя вне церковной традиции, уже считали себя вправе распоряжаться судьбой храма и священника.

Заключение сводит все линии воедино. Церковь начала XX века не имела глубокого, повсеместно укоренённого авторитета среди паствы; причины этого автор видит в материальной необеспеченности клира и порождённых ею конфликтах, в замкнутости духовного сословия, в перегруженности священника государственными обязанностями и в разрушении крестьянского быта под влиянием города и революционной пропаганды. Белоногова точно формулирует структурную суть проблемы: в отличие от любого служащего, финансово священнослужителя «обеспечивали не государство или земство и даже не община в целом, а каждый крестьянин в отдельности». Духовенство и иерархия видели выход в государственном жалованье, но империя не успела его ввести. В самом конце автор осторожно высказывает мысль, что действенным путём могло бы стать отделение Церкви от государства, освобождающее духовенство от казённых функций при сохранении покровительства Православию, поскольку представление о Церкви всё больше подменялось представлением о государственном учреждении по удовлетворению духовных запросов, а для большинства крестьян вера была частью быта и обычая, с которыми они расставались, уходя в город. Финальная цифра звучит как приговор: к 1933 году в Московской епархии из примерно полутора тысяч храмов действовало восемьдесят семь.

Говоря о читательской аудитории, следует прежде всего назвать историков Церкви и студентов богословских и исторических факультетов, для которых книга станет надёжным путеводителем по консисторскому архиву и предсоборной полемике, а также образцом работы с массовыми делопроизводственными источниками. Огромную пользу она способна принести пастырям, причём не только православным: перед нами почти клинически точное описание того, что происходит с пастырским служением, когда служитель материально зависим от прихожан в каждой отдельной требе, когда приход становится средством содержания семьи, а пастырь превращается в поставщика религиозных услуг. Для евангельских служителей, работающих сегодня в русскоязычной среде, книга особенно поучительна, поскольку многие описанные в ней механизмы, от нетрудового наследования служения до недоверия общины к расходам пастыря, вполне узнаваемы и в наших общинах. Наконец, мирянам, ищущим ответа на вопрос, как Святая Русь за несколько лет стала страной воинствующего безбожия, монография даёт не публицистическую схему, а документированную картину, к тому же написанную ясно и без лишнего наукообразия.

Сильные стороны труда очевидны. Прежде всего это архивная новизна: следственные дела по жалобам прихожан и прошения клириков дают редкую возможность услышать голоса рядовых участников приходской жизни, а не только архиереев и публицистов, и автор умеет позволить этим голосам звучать, не растворяя их в обобщениях. Ценна и интеллектуальная честность книги, вышедшей в церковном издательстве: Белоногова не идеализирует ни духовенство, ни народ, решительно отказывается от мифа о народе-богоносце и при этом не впадает в антиклерикальный обличительный тон, показывая, что большинство обвинений против священников было ложным, а их бедность реальной. Удачно выбран региональный масштаб: Московская епархия, богатая и промышленно развитая, позволяет показать, что кризис прихода был не следствием провинциальной отсталости, а системной болезнью, проявлявшейся даже там, где условия были сравнительно благоприятными. Наконец, книга убедительно связывает социально-экономическую и духовную стороны проблемы, показывая, как способ содержания пастыря формировал отношение народа к таинствам; мысль епископа Иннокентия Тамбовского о том, что плата за требы умаляет в народном сознании значение таинств, превращается у автора в один из стержней исследования.

Вместе с тем монография вызывает и ряд серьёзных вопросов. Первый касается оптики. Подзаголовок обещает картину крестьянского мира, однако этот мир показан почти исключительно глазами духовенства, архиереев и церковной печати, то есть тех, кто был наиболее заинтересован в определённом объяснении кризиса. Голос крестьянина звучит лишь в жалобах, которые сама автор в большинстве случаев признаёт кляузами, да в отдельных репликах, процитированных священниками. Источники, способные дать иной взгляд, такие как волостные суды, земская статистика, крестьянские письма в Думу, практически не привлечены, а исповедные ведомости, позволившие бы количественно проверить тезис о выпадении крестьян из таинственной жизни, не проанализированы, хотя именно они могли бы стать решающим аргументом.

Второй вопрос для читателя евангельской традиции особенно существенен. Говоря о религиозном состоянии деревни, автор лишь мимоходом упоминает раскол и сектантство в цитате митрополита Макария и сектантское отчуждение в словах епископа Евлогия, но вовсе не рассматривает эти явления как предмет анализа. Между тем именно в изучаемые годы, особенно после указа об укреплении начал веротерпимости 1905 года, в России быстро росли евангельские общины, штундисты и баптисты, а Московская губерния была одним из главных центров старообрядчества. Уход части крестьян и рабочих в общины, где ставка делалась на личное чтение Писания, сознательное обращение и активное участие мирян в жизни общины, был по существу другим ответом на тот же самый кризис обрядоверия, который так точно описывает автор. Без этого сравнения тезис о том, что народ уходил от Церкви в безбожие, остаётся неполным: часть народа уходила к иной форме христианской жизни, и понимание причин этого могло бы многое прояснить в самом феномене православного прихода.

Третье замечание касается богословской неразвитости центрального тезиса. Автор многократно и справедливо говорит об обрядоверии и необходимости сознательной веры, но не раскрывает, что понимает под последней и какими средствами Церковь могла бы её взрастить. Материал книги сам подводит к ответу: приводятся слова Победоносцева о том, что Библия для народа не существует, свидетельства о непонимании богослужебного языка, о проповеди, во время которой прихожане уходят из храма, о минутной исповеди, о предложениях архиереев упростить язык службы и ввести общее пение. Однако эти данные не сведены в богословское суждение о месте Слова Божьего, научения и личного покаяния в жизни прихода. С евангельской точки зрения здесь лежит самая глубокая причина описанной трагедии: таинства и обряды, не сопровождаемые проповедью Евангелия и наставлением в вере, не формируют жизнь, и бытовая привязанность к храму рушится вместе с бытом. Автор подходит к этому выводу вплотную, но останавливается на социологической констатации.

С этим связано и некоторое колебание в объяснении причин кризиса. В одних местах вина почти целиком возлагается на материальные условия, и автор вслед за «Церковным вестником» готова признать, что меньше всего виноваты сами сельские священники; в других, опираясь на митрополита Вениамина и архиепископа Феодора, она говорит о духовном охлаждении пастырей, которые сами не горели. Обе линии убедительны, но их соотношение не осмыслено: остаётся неясным, была ли бедность причиной духовного угасания или его следствием и почему в той же бедности вырастали подвижники, которых митрополит Вениамин находил почти в каждой губернии, называя их маленькими Кронштадтскими. Точно так же недодумана финальная мысль об отделении Церкви от государства с одновременным сохранением государственного покровительства Православию: формула внутренне противоречива, и читателю, знакомому с традицией свободных церквей, хотелось бы видеть хотя бы краткое обсуждение того, каким мог быть самостоятельный, содержащийся самой общиной приход и почему мысль о добровольном содержании пастыря общиной в целом, высказанная епископами Константином Самарским и Агафодором Ставропольским, так и не стала программой.

Наконец, нельзя не отметить композиционные и редакционные недостатки. Раздел об эмеритальной кассе, написанный в соавторстве, занимает почти пятую часть основного текста, перегружен таблицами и стилистически выпадает из целого, тогда как вторая глава, где сосредоточены главные выводы, заметно короче. В тексте встречаются явные следы недоработки: ссылка на несуществующую третью главу, сопровождённая вопросительными знаками, разнобой в названии мемуаров митрополита Вениамина, расхождение итоговых цифр по жалобам прихожан, где ложными названы то сто девять, то девяносто одно дело из двухсот. Эти погрешности не подрывают выводов, но для научного издания университета досадны.

В целом монография Ю. И. Белоноговой заслуживает высокой оценки как честное, документально насыщенное и ясно написанное исследование, которое помогает понять духовную предысторию 1917 года не через идеологические схемы, а через судьбы конкретных священников и приходов. Для евангельского читателя её главный урок выходит далеко за пределы истории Русской православной церкви: книга показывает, как опасно положение, при котором вера становится частью быта, пастырь становится исполнителем обрядов, а приход из общины верующих превращается в территориальную единицу, и как быстро такая конструкция рушится, когда меняется сам быт. Звучащий со страниц книги покаянный вопрос митрополита Вениамина о пастырях, которые не могли зажечь души, потому что не горели сами, обращён к служителям любой конфессии и любой эпохи, и уже ради того, чтобы его услышать, этот труд стоит внимательно прочитать.